Вопль

Мне смешно от «прибудет подмога»
И от «точно должно полегчать».

Я устал избегать монолога,
Но не знаю, как можно начать.

О тебе ярких грёз слишком много,
По тебе нестерпимо скучать.

Я прошу, отпусти, ради бога.
Мне так больно, что нет сил кричать.

Дом Юнги полон незнакомых людей. Чонгук, крепко сжимая пальцами горлышко бутылки с пивом, пробирается сквозь танцующие тела к коридору, ведущему на выход, где планирует выбраться на свежий воздух и хоть чуть-чуть протрезветь. Он не фанат алкоголя, да и шумных компаний, пусть и наполовину состоящих из одноклассников, – тоже, но сегодняшний день ознаменовался окончанием учебного года, а Юнги сказал, что иногда, для сохранения психического здоровья, полезно отрываться, и что ребята из других школ знают толк в вечеринках. Теперь его дом набит гиперактивными парнями и шумными девушками, которые действительно умеют веселиться, вот только самого его нигде не видно. Чонгуку одному скучно. Он поправляет по пути белую футболку, а заодно и клетчатую рубашку, накинутую сверху, закатывает рукава, пытаясь не разлить на себя пиво, и, надев кроссовки, выходит на крыльцо, закрывая за собой дверь и глубоко вдыхая ночной воздух. — О, а вот и Чонгук, — слышится справа голос Юнги. Чонгук, повернув на звук голову, сразу натыкается взглядом на него. —  Знакомься, это Тэхён. Не гений, не плейбой, гуманитарий, мизантроп, — продолжает Юнги, кивая на него и улыбаясь немного пьяно. — И он меня утомил. Редкостный зануда.

— Я бы попросил, — смеётся Тэхён, делая глоток пива из своей бутылки.

— Не представляю, как можно общаться с ним на трезвую голову, — явно не в шутку говорит Юнги, продолжая пробираться к двери. — Мне нужно что покрепче.

Чонгук в растерянности. Юнги – очень умный человек, способный найти подход к каждому и поддержать совершенно любую тему, а теперь он сбегает, скрываясь в доме и оставляя Чонгука наедине с «занудным» незнакомцем, и, кажется, не собирается даже объяснять мотивы своих действий. Хорошего мало.

Чонгуку в обществе непонравившегося Юнги человека не особо комфортно. Тэхён выглядит, как обычный старшеклассник: у него дурацкая причёска, какие-то хипстерские очки в чёрной оправе на носу и тонкие браслеты дружбы на запястьях, а одет он так же, как Чонгук, только рукава на его рубашке не закатаны. Чонгук смотрит на него с прищуром, забывая на какое-то мгновение о пиве, молчит, потому что не знает, как начать разговор, и, остановившись около перил и облокотившись о них, ждёт, пока тот сам подойдёт. Не то чтобы из-за трусости. Скорее от нежелания вступать в диалог.

— Он всегда такой? — снова смеётся Тэхён и, дошагав до Чонгука, опирается локтями о перила буквально в нескольких сантиметрах от него.

— Какой? — не вразумляет Чонгук.

— Знаешь, что он сказал мне, когда мы столкнулись на крыльце? — Тэхён смотрит на профиль Чонгука, притворяющегося, что ему нет до этого никакого дела. — Не «Привет, я Юнги, очень приятно познакомиться», — Чонгук сдаётся и поворачивает на него голову. — А «Мы различным образом возбуждаемся внешними причинами и волнуемся, как волны моря, гонимые противоположными ветрами, не зная о нашем исходе и судьбе».

Чонгук еле сдерживает в себе смех, смотря на то, как Тэхён, приоткрыв рот, часто хлопает ресницами и машет свободной рукой в жесте «Что это ещё за способ приветствия такой?». Тот явно удивлён, быть может, даже поражён; у него огромные глаза, полные непонимания, а ещё он, по всей видимости, очень сильно хочет узнать, что творится у Юнги в голове, раз он начинает знакомства с таких слов. Чонгуку это кажется забавным. Тэхён достаточно открытый в своих эмоциях, он не пытается притвориться крутым, столкнувшись с незнакомым человеком, хотя это именно то, чем все одногодки Чонгука сейчас занимаются, и не хочет показаться лучше, чем он есть на самом деле. Это определённо заслуживает уважения.

— Ну и? — Чонгук из последних сил сохраняет невозмутимое выражение лица. — Что в этом такого?

— В том, что семнадцатилетний парень цитирует Бенедикта Спинозу? Даже не знаю, — с сарказмом отвечает Тэхён, недовольно поджав губы. — И это он ещё меня занудой называет?

Чонгуку не хочется отворачиваться. У Тэхёна завораживающая мимика: он красиво хмурится и не менее красиво смеётся; его расширенные от темноты зрачки заставляют Чонгука залипнуть и на какое-то время потерять способность формулировать фразы. Ко всему прочему Тэхён ещё и умён и откуда-то знает про Бенедикта Спинозу. Да кто вообще о нём знает в их возрасте? Наверное, Чонгук просто перебрал с пивом, и образ Тэхёна, да и сам Тэхён ему сейчас чудятся, но даже если это и так, он не желает расставаться с этим странным чувством, расплывающимся внутри. Чонгуку думается, что Тэхён – тот самый человек, с которым было бы неплохо провести остаток этого вечера.

— О чём вы вообще разговаривали? — тихо спрашивает Чонгук, внимательно вглядываясь в тэхёновы глаза.

— О рисунках члена и черепа с перекрещенными костями, — спокойно выдаёт Тэхён, улыбаясь лучезарно. — И о нецензурных высказываниях в отношении евреев.

— Прости? — переспрашивает Чонгук, в недоумении вскинув бровь.

Вот оно. Кажется, это именно то, о чём говорил Юнги.

— Аллен Гинзберг выразил так свои эмоции по поводу того, что руководство университета влепило ему парочку административных правонарушений из-за беспокойства о его гомосексуальном контакте с Керуаком.

— Гомосексуальном?

— Гомосексуальном.

Да, пива тут точно недостаточно. Чонгук разворачивается к Тэхёну, облокачиваясь теперь уже на одну руку, смотрит на него, одним своим взглядом требуя объяснений, и не хочет, чёрт возьми, определённо не хочет, чтобы Юнги возвращался к ним сейчас. Чонгуку нравится слушать тэхёнов голос, нравится находиться здесь с ним вдвоём. В доме жутко громко орёт музыка, слышны крики и смех тех, кто внутри, и там сто процентов весело, там можно забыться и расслабиться, но Чонгуку почему-то на это плевать, пока он находится в обществе Тэхёна. Для него их диалог становится важнее, чем кураж с «дорогими» сердцу одноклассниками и даже со своим лучшим другом.

— Кто такие эти Гинзберг и Керуак? — Чонгуку совсем не интересно, но Тэхён, видимо, любит обсуждать эту тему и разбирается в ней. А Чонгуку сейчас крайне необходимо, чтобы тот продолжал говорить. И, в идеале, делал это как можно дольше.

— Это поэты «бит-поколения», — Тэхён, смотря Чонгуку в глаза, медленно отпивает из бутылки. — Романтики, писатели-экзистенциалисты, представители богемы, — Чонгук не может оторвать от него взгляд, и чёрт, этот его хриплый голос... —  Символы революции американских нравов.

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — тихо произносит Чонгук, еле заметно мотая головой.

А потом слушает. Об исчезнувшем «потерянном поколении», об андеграунде в Нью-Йорке, о нонконформистском молодёжном движении. Тэхён болтает без умолку, присаживаясь на крыльцо, спиной к перилам, и улыбается, когда Чонгук садится с ним рядом и очарованно смотрит на его губы, движущиеся во время разговора. Потому что насмотреться на Тэхёна попросту нереально. Ему идёт каждая мелочь его образа, он дьявольски красивый, нет, потрясающий, и Чонгук не идеализирует, это действительно так. Внезапно для самого себя он осознаёт, что если бы у него была такая возможность, то он слушал бы Тэхёна каждый день, каждую минуту, целую вечность, и списывает свои странные желания и чувства на алкоголь, мысленно повторяя, что больше не будет пить. Никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.

Ведь это так страшно – влюбиться в кого-то за один миг, по щелчку. А потом всю оставшуюся жизнь бояться потерять его.

Чонгук, любуясь безумно обаятельным Тэхёном, думает, что всё это пройдёт, как только он протрезвеет. Но всё равно составляет в своей голове план, как бы ненавязчиво узнать тэхёнов номер и пригласить его сходить куда-нибудь. Они должны встретиться ещё хотя бы один раз.

— Что ты там бубнишь? — вырывает Чонгука из воспоминаний женский голос. Сунан – так представилась пожилая женщина, которая решила в рабочее время не отходить от Чонгука ни на шаг.

— Ничего. Это... — Чонгук на мгновение останавливается на месте, стуча большим пальцем по палке швабры, и старается смотреть куда угодно, только не на Сунан. — Отрывок из поэмы Гинзберга. — В школьные годы мы тоже заучивали маленькие отрывки из всяких поэм, — улыбается она, продолжая мыть пол. — Ты до сих пор держишь это в голове?

— Я знаю её наизусть, — беззвучно заканчивает Чонгук.

И ему больно, больно, больно. Потому что всякий раз, когда Чонгук целовал Тэхёна, тот мычал в его губы цитаты из этого чёртова «Вопля». Чонгук помнит каждый этот момент, каждый их поцелуй и каждую фразу, когда-либо сказанную Тэхёном. Теперь память о тех мгновениях будет преследовать Чонгука вечно, и только он один виноват в этом. Он сам поместил все до последней секунды, проведённые рядом с Тэхёном, в свою голову, и сам их там забетонировал. От них теперь никуда не сбежать.

— Я не хочу потерять эту работу, — невпопад говорит Сунан, наклоняясь вниз и хватая ведро в руки.

— Что? — Чонгук нахмуривает лоб, следя за её суматошными движениями. — Куда вы?

— Не знаю, что нужно от тебя Ким Тэхёну, но мне точно не сдались проблемы с начальством, — уходя, говорит она.

Чонгук за одну секунду соображает, в чём дело. И отчётливо слышит шаги у себя за спиной.

Только этого не хватало.

— Чонгук...

— Нет, Тэхён, — Чонгук поворачивается моментально, заставив Тэхёна резко затормозить. — Даже не думай нести чушь о том, что у тебя появились важные дела и ты не успел меня предупредить.

У Тэхёна во взгляде сожаление вперемешку со злостью. Он делает ещё один шаг к Чонгуку, вставая к нему практически вплотную, долго смотрит ему в глаза, смыкая челюсти от раздражения, и ничего не говорит, не произносит ни одного слова. Он будто вот-вот взорвётся и начнёт драку на глазах у всего персонала, и Чонгук не знает, что со всем этим делать, как успокоить его и успокоиться самому. И какого чёрта тут вообще происходит.

От Тэхёна веет отчаянием и «Заткнись и выслушай меня». И его страшно хочется поцеловать, пока он так близко. Чонгук еле держит себя в руках, потому что поступить так сейчас было бы верхом дебилизма. Каково это – чувствовать своей кожей дыхание человека, которого мечтал увидеть целых пять лет? Только увидеть, ничего больше. Чонгук не хотел прижать Тэхёна к стене и отыметь его настолько жёстко, насколько позволило бы ему такое длительное воздержание, не хотел устраивать ему истерик, не хотел махать кулаками из-за огромнейшей обиды. Ему нужно было именно это – чтобы тот стоял совсем рядом, смотрел в глаза, а не на шрамы, и не отходил, какой бы сумасшедшей ни казалась ситуация.

Чонгук понимает, что Тэхёну плевать на всех, кто уставился на них и ждёт, что же произойдёт дальше. И из Чонгука рвётся наружу крик о том, что ему тоже и что «Пожалуйста, дай ещё одну минуту, не уходи, я прошу тебя». Но Тэхён, опустив взгляд на его губы и прошипев себе что-то под нос, вдруг отступает от него, начиная расстёгивать пуговицы своей чёрной рубашки, и у Чонгука становится ещё больше вопросов, когда он видит белую повязку на животе Тэхёна и проступающую через неё кровь.

— Знаешь, что такое ножевое ранение? — цедит Тэхён и сразу же начинает застёгивать рубашку обратно. — Как думаешь, насколько меня хватило бы в тот вечер, прежде чем я умер бы?

— Кто это сделал? — строго спрашивает Чонгук.

— Он уже мёртв, — отвечает Тэхён с пугающим спокойствием. — А теперь давай поговорим.

— Ты идиот? — вспыхивает Чонгук, отбрасывая швабру на пол и подходя к нему ближе. — Какого чёрта ты разгуливаешь с такой раной?

— Давай поговорим, Чонгук, — с нажимом повторяет Тэхён.

— Тебе нужно в больницу, — не поддаётся тот.

— Я буду стоять здесь до тех пор, пока ты не согласишься на разговор.

Тэхён издевается. По-другому Чонгук не может объяснить его поведение.

Зачем он кладёт свои ладони на его плечи, зачем сжимает их пальцами и пронзительно смотрит в глаза, умоляя пойти с ним? Чонгуку страшно. Ему не нужно объяснять, что такое ножевое, и насколько больно делать каждый шаг, когда у тебя такой глубокий порез. Тэхёну нужен покой и медицинская помощь. Он может сколько угодно строить из себя героя, но он обычный человек, и эта рана не заживёт на нём только потому, что он этого сильно хочет.

— Я не могу, — Чонгук решает пустить в ход самую глупую отмазку. — Если я уйду с тобой, то начальник меня уволит.

— Чонгук, — чёрт, этот его хриплый голос... — Если ты со мной не уйдёшь, то тебя уволю я.

Чонгук прекрасно понимает, что имеет в виду Тэхён. И ему не остаётся ничего, кроме как сдаться, согласно кивнув, и тяжело выдохнуть, подняв швабру с пола и взяв в руки ведро. Всё время, пока он идёт до служебного помещения, он думает о том, что, наверное, не готов сегодня узнать всю правду. Может быть, завтра. Или в следующем году. Но не сейчас. Сейчас ему слишком плохо, тяжело и больно, и он не хочет допускать вариант, при котором ему станет ещё хуже.

Однако вся эта боль всё равно уходит на второй план и сменяется переживаниями за состояние Тэхёна. Чонгук осознаёт, что является самым глупым и слабым от своей любви человеком, но отказывается отрицать факт, что для него в данный момент нет ничего важнее здоровья Тэхёна.

* * * * *

В машине пахнет духами. Не тэхёновыми. Тот сосредоточенно ведёт машину, обделив Чонгука всяким вниманием, и нервно прикусывает нижнюю губу, периодически посматривая в зеркало заднего вида.

Какой-то фарс. Абсурд. Чонгук в чёрной футболке, рваных чёрных джинсах и дешёвых поношенных кедах; Тэхён в чёрной приталенной рубашке, чёрных классических брюках и новых, явно дорогих туфлях. Что они делают в одной машине? О чём они должны разговаривать?

Тэхён деловитый, вдумчивый. Чонгук наблюдает за ним краем глаза и размышляет над тем, когда же тот в последний раз улыбался. Ни часы, ни Астон Мартин, внутри которого Чонгук старается не дышать лишний раз, не делают его счастливым. Тэхён так рвался к богатству, так мечтал выбраться со дна, на котором они с Чонгуком жили годами, в лучшую жизнь, что это граничило с умоповреждением. А теперь он сидит в машине, продав которую, можно купить с десяток хороших квартир, смотрит перед собой через лобовое стекло и, такое ощущение, что ничего не видит. У него ясный, глубокий, но в то же время абсолютно отсутствующий взгляд. И Чонгук не знает, как реагировать на это.

Зато знает, как реагировать на его выходку, когда тот въезжает во двор их старого дома и молча паркуется, видимо, не додумавшись заранее предупредить Чонгука о своих планах.

— Это что, шутка? — не выдерживает Чонгук, смотря на него, копающегося в бардачке.

— В чём проблема? — флегматично спрашивает тот.

— В том, что я не живу здесь больше.

— Я знаю.

Безразличие в его тоне настораживает. Тэхён продолжает искать что-то, перерывая всё содержимое бардачка, и морщится – скорее всего, от болезненных ощущений в области раненого живота. Чонгук только сейчас понимает, что сел в машину с человеком, которому пока нельзя водить. И тут же оправдывает себя тем, что не испугался бы смерти, если бы Тэхён в этот момент был рядом.

— И умерли бы они в один день, — бубнит Чонгук неразборчиво.

— Что? — поднимает на него голову Тэхён.

— Я говорю, там наверняка живут другие квартиросъёмщики.

— Я её купил, — отвечает Тэхён, не отрывая от него взгляд. — Как только ты съехал.

Чонгук терпеть это больше не намерен. Он открывает дверцу, выходит из машины и идёт в сторону входной двери, пытаясь не обращать внимания ни на заполонившие голову мысли, ни на догоняющие его шаги Тэхёна.

Это было обязательно? Усадить в дорогую машину, привезти в квартиру, заявив, что купил её. Чонгук ещё в ту минуту, как они встретились, понял, что денег у Тэхёна столько, сколько Чонгук не сможет заработать за всю свою жизнь. Так и зачем тогда было всё это? Тэхён хотел показать, что он многого добился? Что достиг своей мечты?

Чонгук рад, видит бог, очень рад за него и желает ему только лучшего. Но для Тэхёна это, кажется, развлечение – надавить на больное, показать своё настоящее место. По-иному Чонгук не может это интерпретировать. Вот каким он стал? Вот в какого человека превратился?

Злость, даже ярость постепенно подчиняют рассудок. Чонгук, заходя с Тэхёном в узкий лифт и считая про себя, сколько поцелуев, нежных взглядов, чутких касаний помнят эти стены, думает о том, что его просто разорвёт, раскидает по всем поверхностям. Сознание мощно заваливает самыми яркими воспоминаниями, флешбеки появляются из ниоткуда и давят на мозг, давят, давят. Да так сильно, что Чонгук непроизвольно сжимает в кулаки пальцы, готовый в любую секунду сорвать свою агрессию на тоненьких, почти картонных стенах, на панели с дисплеем и кнопками, на чём угодно, даже на себе самом.

Сейчас не время для разговора. Чонгуку нужно собраться и отпустить эти эмоции, иначе они съедят его. Он так долго держал их в себе и убеждал себя в том, что Тэхён хороший, что когда-нибудь он поймёт, что ошибся, и вернётся, что теперь не может контролировать ни внезапно появившуюся ненависть, ни обиду, ни всё остальное, что скопилось за эти годы.

Человек может годами глушить внутри боль, терпеть её, выдумывая невероятные оправдания, но рано или поздно ему сорвёт тормоза. Чонгуку их срывает по полной программе. Он выскакивает из лифта, уверенно направляясь в нужную сторону, останавливается, позволяя Тэхёну открыть квартиру и зайти внутрь, и, забежав следом и повернув защёлку, со всей силы бросает его в дверь, сжав в кулаках рубашку в районе его груди. Ему кажется, что если тот сейчас скажет хоть что-нибудь, то он просто размажет его одним ударом, покалечив, как в своих самых страшных кошмарах. Убьёт к чёртовой матери, а потом ляжет рядом и тоже сдохнет.

Чонгук не хочет действовать на эмоциях, но эта злоба кипит в нём, подрывая отточенное долгими копаниями в себе равновесие. Остыть совершенно не получается.

И, наверное, он смог бы сбежать в комнату и, закрывшись там на несколько минут, перевести дыхание, вот только...

— Я так сильно по тебе скучал... — шепчет Тэхён, и в его взгляде такая невообразимая искренность, что хочется задохнуться на месте.

...он не умеет уходить от Тэхёна, не умеет оставлять его и бросать одного.

Чонгук никогда не умел.