Вопль

— Как он? — первое, что произносит Намджун, стихийно влетев в собственную квартиру.

— Ответ будет неутешительным, — встречает его на пороге Юнги, сразу же разворачиваясь в сторону комнаты Чонгука и рукой позвав Намджуна за собой.

— Сколько раз я должен повторить, что ему нужен врач? — шипит сквозь зубы Намджун и хватает Юнги за локоть.

— Сколько раз я должен объяснить, что он не пойдёт на контакт с врачом? — Юнги вырывает из его хватки руку и тычет пальцем в его грудь. — Ты не знаешь Чонгука так, как знаю его я. Ты понятия не имеешь, как повлияет на него встреча с мозгоправом, — Намджун только приоткрывает рот, чтобы возразить, но Юнги опережает его. — Он воспримет это не за попытку спасти. Для него это станет предательством. — А что ты предлагаешь? — тихо возмущается Намджун, раскидывая руки в стороны. — Ждать, пока его организм просто не выдержит?

— Ты прекрасно видишь, что он делает, — злится Юнги, на мгновение оборачиваясь на закрытую дверь. — Если бы он действительно собирался умереть, а не только приблизиться к смерти, он бы давно уже прекратил пытаться, — Намджун не согласен, но Юнги опять не даёт ему сказать и слова. — Чонгук не дурак. Если бы он захотел отравиться насмерть, он бы выпил достаточное количество таблеток. Если бы захотел истечь кровью, он сделал бы надрезы поглубже. И так далее, по аналогии.

— У него крыша едет, — Намджун не понимает, почему Юнги смотрит на ситуацию сквозь розовые очки.

— Он себя контролирует.

— Посмотри на него, — тот указывает рукой на дверь, за которой, по всей видимости, сидит Чонгук. — На нём уже места живого нет. Даже если у тебя, философа тире психолога-самоучки, получится вытащить его из этого дерьма, это ничего не изменит. Он не сможет жить дальше с такой физической болью и со всеми этими шрамами, страшными рубцами, следами от ожогов...

— Я найду способ ему помочь, — перебивает тот.

— Да? — усмехается Намджун. Юнги видит, что тот ему не верит. — Что, забьёшь его чёрной краской с головы до ног? Спрячешь все последствия его попыток убиться, заставив снова терпеть боль?

— Я буду с ним рядом каждую секунду, ясно? — цедит Юнги, ударяя его ладонями в грудь и отталкивая в сторону. — И буду уважать его просьбу касательно врачей, копающихся в чужих головах. Он, между прочим, и тебя умолял не вмешивать в его жизнь этих твоих психотерапевтов, — Намджун недовольно поджимает губы и опускает взгляд, не зная, как его ещё можно вразумить. — И я бы давно забрал его к себе, но он хочет остаться здесь, с тобой, — выделяет Юнги и, смотря на Намджуна, прикрывшего глаза, тяжело выдыхает. — Он просит лишь о доверии, потому что сам доверяет тебе. Для тебя это значит хоть что-то?

Намджун молчит несколько секунд, вглядываясь в пол тёмной прихожей, а затем кивает, отвечая разом на все вопросы Юнги. Каждый из них и прав, и не прав одновременно. Для Юнги Чонгук – самый близкий друг, самый важный человек в жизни после мамы. У Намджуна к нему совершенно другие чувства. Он больше всего на свете боится упустить Чонгука, не оказать ему нужную помощь. И он точно никогда не простит себе, если однажды не успеет примчаться вовремя.

Намджун любит, он до абсурда сильно любит Чонгука – настолько, что каждый раз погибает вместе с ним, только морально, и каждый раз вполне себе отчётливо чувствует всю его до последней капли боль. Чонгук для Намджуна – всё. И он не собирается даже представлять, что может потерять его из-за пустых попыток вспомнить хоть что-то о человеке, который ушёл в один миг и перечеркнул его будущее чёрным жирным крестом. Поэтому грохот за дверью чонгуковой комнаты пугает его с такой страшной силой, что он резко перестаёт здраво мыслить.

Это не иначе, как помутнение, какой-то резкий избыток эмоций, в частности страха. Он пробегает мимо Юнги, задев его плечом, врывается к Чонгуку, еле удержавшись на ногах, и в панике заглядывает в его влажные покрасневшие глаза, молящие избавить от этих страданий навсегда.

— Я устал, — мычит Чонгук и дрожит, оставаясь стоять на месте. — Я не могу больше, парни. Я не хочу, — он часто мотает головой, смотря по очереди то на Намджуна, подошедшего к нему близко, то на Юнги, застрявшего в дверном проёме. — Почему он ушёл от меня? Он ведь обещал, нет, он клялся мне в том, что мы всегда будем вместе, что никогда не оставим друг друга, — Намджун сводит брови, смотря на него, тихо плачущего, с сожалением. — Почему, Намджун?

— Мне очень жаль, — шепчет тот, кладя ладонь на его щёку.

— Он сказал «Я люблю тебя» так много раз... — Чонгук смаргивает первые слёзы. Его впервые накрывает такой сильной истерикой. Он ни разу не позволял себе проявить слабость, держался до последнего, строя из себя самого безэмоционального человека на планете. А сейчас ему так больно от того, что ответ на главный вопрос не приходит, как бы он ни старался, что вслед за всей этой темнотой и пустотой приходят светлые и счастливые воспоминания о том, как они с Тэхёном боролись вместе, строили будущее вместе и любили тоже вместе, что Чонгук элементарно теряет способность давить в себе эти эмоции. — Я знаю, что он любил меня, я чувствую это, — он отшатывается от Намджуна и хватается за голову, сжимая пальцами пряди волос. — Как же я мог забыть его? Как я мог забыть нас?

Чонгука тошнит от себя самого, от своего глупого рвения к неизвестности и знанию об их с Тэхёном отношениях, закончившихся явно не хэппи эндом. Ему в тысячный раз хочется бросить эту затею с возвращением воспоминаний, потому что от каждого из них душу перемалывает в пыль, и выносить это снова и снова становится уже просто невозможно. Но Чонгук не может. Он застрял в том мире и упрямо не желает выбираться оттуда без ответа.

Наверное, это и есть истинное безумие.
Наверное, только по-настоящему сумасшедшие люди позволяют себе влюбиться в кого-то.

Чонгук не видит и не хочет видеть способ выбраться из этого состояния. Ему давно чужда радость, он забыл, как улыбаться, а апатию и отчаяние видит единственными спутниками своей никчёмной жизни. И это злит страшно. Чонгук начинает метаться по комнате в поисках предметов, которые можно уронить, раскидать, раскрошить, и находит только искусственный стеклянный цветок, стоящий прямо под рукой, на подоконнике. Эта квартира – Намджуна, все вещи принадлежат тоже ему, но Чонгука это совершенно не волнует. Ему нужно куда-то деть все свои отрицательные переживания.

Разбившийся о стену цветок разлетается по полу; осколками, к счастью, не задевает никого. Чонгук понимает, что этого недостаточно, что нужно что-то помасштабнее, например, разрушить всю комнату полностью, а может, и квартиру, но вместе с тем осознаёт, что даже если он и сделает это, то его всё равно отпустит только на время. Это замкнутый круг. У Чонгука нет никакого выхода, кроме как действовать на поводу у своего больного сознания. А оно требует узнать, почему Тэхён исчез, из-за чего разлюбил его. И всё другое его абсолютно не волнует.

— Чонгук, — Юнги пробирается к нему на носочках через осколки и, кое-как успокоив его, машущего руками и не подпускающего к себе, крепко обхватывает за плечи, обняв, что есть сил. — Мы справимся с этим. Мы обязательно справимся.

Вопль. Чонгук издаёт жуткий вопль, заставляющий Юнги плотно зажмурить глаза и сжать его в объятиях ещё сильнее. Он рыдает навзрыд, завывает, будто его смертельно ранили и причинили нестерпимую боль, и хочет захлебнуться своими же слезами, чтобы никогда, никогда больше в будущем не слышать этот бред о том, что они справятся.

Чонгук любит Тэхёна всем сердцем. Он сходит с ума по человеку, которому попросту не нужен. И с этим не нужно справляться, это ни к чему не приведёт. Чонгук потерял не Тэхёна. Он потерял смысл жить дальше.

— Я так сильно по нему скучаю... — всхлипывает Чонгук, падая лбом на плечо Юнги.

И в один момент возвращается в реальность, где он вжимает Тэхёна, ожидающего от него хоть каких-то действий, в холодную дверь и хочет приказать ему не смотреть в глаза так преданно. Чонгук всё ещё в ярости, которая никак его не отпускает, и он хочет раздробить эти бетонные стены в мелкую крошку и закопать в ней их обоих. Потому что, что бы Тэхён ни сказал сейчас, какую бы причину их расставания ни озвучил, они уже точно не смогут вновь построить прежние отношения после всего, что случилось.
— Скажи что-нибудь, — умоляет Тэхён, аккуратно поднимая руки и обхватывая ладонями запястья Чонгука. — Что угодно.

— Я ненавижу тебя, — врёт тот, не опуская от его глаз голодный до понимания взгляд. — Ты – худшее, что было в моей жизни.

Я люблю тебя.
Я тоже безумно сильно скучал.
Воспоминания о нас – самые лучшие из всей моей жизни.

Тэхён грустно улыбается, поджимая губы. Он слышит все непроизнесённые фразы и главный посыл, потому что знает Чонгука слишком хорошо и догадывается обо всём по его тону. Зря они затеяли этот разговор здесь. Один только коридор хранит уйму самых добрых и красочных воспоминаний. Чонгук помнит, как Тэхён встречал его вымотанного с работы, обнимал, мурлыча на ухо «Наконец-то ты пришёл», и целовал в щёку, в губы, в кончик носа. Он помнит, как они бежали домой, держась за руки, а потом смеялись здесь, на этом самом месте, потому что были промокшими до нитки из-за дождя. И конечно же он помнит, как накрывало их страстью в узком лифте и как они раздевались прямо в прихожей, нетерпеливые и неспособные добраться до кровати. Чонгук помнит всё, каждую деталь, каждую мелочь.

Тэхён – тоже. И он хочет повторить хотя бы что-то одно, поэтому неуверенно тянется к губам Чонгука, останавливаясь в паре-тройке миллиметров и замешкавшись. Тэхёну стоит огромных трудов стоять вот так, прикрыв глаза и практически касаясь его губ своими, и ждать, пока тот хоть как-то отреагирует.

Будет справедливо получить от Чонгука отказ. Но Тэхён внутри себя очень жаждет согласия.

— Только попробуй, — выдыхает Чонгук, и Тэхён слышит, как бешено колотится его сердце.

Невыносимо. Чонгук сходит с ума, теряет остатки разума. Если бы Тэхён узнал, если бы он только смог догадаться о том, что прямо сейчас чонгукова стальная выдержка, которая позволила ему дожить до этой самой минуты и не размозжить себе голову о стену, трещит по швам, то он бы не стал действовать так безрассудно.

Чонгук мечтал поцеловать Тэхёна. Он этим бредил, он внушал себе мир, в котором тот отвечает ему и улыбается в поцелуй. И он готов был отдать всё, что у него было, ради хотя бы одного такого момента в реальности.

Но не здесь, чёрт возьми, не в их доме, не в месте, которое видело первые попытки Чонгука вспомнить, кто такой этот Тэхён, почему он ушёл и почему в районе грудины такая зверская боль, будто все рёбра выломаны.

— Именно этого я и хочу, — поясняет Тэхён, перенося свои ладони на его кулаки, которые всё ещё сжимают ткань его рубашки.

Хочется закричать «Убери от меня свои руки». Или «Не смей отстраняться». Чонгук путается. Тэхён полностью в его власти, он слабее, как физически, так и морально, и Чонгуку не стоит ничего отпихнуть его сейчас от себя, бросить на прощание «Никогда больше не подходи ко мне», сменить работу, город, страну, и исчезнуть точно так же, как тот пять лет назад, навсегда потеряв возможность почувствовать когда-нибудь движение его губ на своих.

Но Чонгук не может, потому что он истинный безумец. Потому что только такие сумасшедшие люди позволяют себе влюбиться в кого-то так сильно.

Чонгуку бы вылить на Тэхёна весь негатив, показать ему, рассказать, что он натворил, бросив его, Чонгука, без ничего, но он не хочет быть чудовищем. Не хочет поступать с Тэхёном так же, как тот поступил с ним. Не в таком ключе должен был пройти их разговор, не в настолько тесном контакте. Это их странное влечение друг к другу необходимо срочно прервать, вот только у Чонгука не получается преодолеть себя.

— Мне нет никакого дела до твоих желаний, — говорит он Тэхёну, а сам движется только ближе, понимая, что тело его совершенно не слушается.

— Ты не умеешь врать, Чонгук, — серьёзно отвечает Тэхён, запрокидывая голову, и, прислонившись затылком к двери, смотрит ему в глаза. — Но я сделаю вид, что не знаю этот факт о тебе.

Как же он красив, господи.

Какой бы стресс Чонгук ни испытал, какое бы потрясение ни перенёс из-за их расставания, он не должен был забывать Тэхёна. Он не имел право на это. Такую любовь, эти невообразимые чувства нельзя было отпускать. Как же он мог допустить это? Почему довёл себя до состояния, когда психика ради того, чтобы защититься, стёрла всю память о самом счастливом промежутке его жизни?

Чонгук винит в случившемся только себя. И ненавидит себя за слабость. Он как был дефектным от своей влюблённости к человеку, который променял его на роскошь и власть, так и остался. А Тэхён победил. И теперь уже не имеет значения, как они пришли к этому, что одному пришлось вынести, а другому пережить. Значение имеет только конечный результат.

— Зачем ты привёл меня сюда? — Чонгуку интересно, на какие ещё оправдания способен Тэхён.

— Это наш дом.

И это последнее, что хотел услышать Чонгук.

— Я ухожу, — говорит он, ослабляя хватку и дёргаясь в сторону выхода.

— Постой, — Тэхён останавливает его рукой и заглядывает в глаза. — Мы перенесём разговор в любое место, которое ты назовёшь. Только останься со мной хотя бы на то время, пока я обрабатываю рану.

— Почему я вообще должен оставаться? — хрипит Чонгук.

— Потому что ты никогда не оставлял меня, — тихо произносит Тэхён. — Я тебя – да. Ты – никогда.

Чонгук не нуждается в лишних напоминаниях. И он прекрасно понимает, что Тэхёну не нужна никакая помощь в обработке раны: тот лишь давит на жалость и ищет какой-никакой повод, чтобы они могли побыть здесь, в их доме, наедине.

Но Чонгук почему-то решает поддаться.

* * * * *

Комната выглядит в точности так же, как тогда, четыре года назад – в день переезда Чонгука на квартиру к Намджуну. Перед диваном, на котором, расстегнув рубашку и сняв повязку, уселся Тэхён, стоит старенький низкий столик: по его поверхности раскиданы упаковки с бинтами, бутыльки из тёмного стекла и маленькая аптечка непонятного происхождения. Сам Тэхён, явно не понимая, что делает, смачивает большую стерильную салфетку ярко-малиновой жидкостью и с болезненным шипением прикладывает её к незашитому порезу, вопросительно смотря на Чонгука, стоящего около дверного проёма и прислонившегося спиной к стене.

— Так себе зрелище, да? — улыбается он уголком губ, сморщившись от боли. — Ощущения – тоже.

— Это что, фукорцин? — Чонгук равнодушно – делая вид, что равнодушно – кивает на открытый бутылёк.

— Да, — настороженно отвечает Тэхён и ненаигранно пугается, когда Чонгук закатывает глаза. — Что?

— Кто на такие раны фукорцин льёт? — Чонгук подаётся вперёд и, встав совсем рядом, наклоняется над столом.

— Мне хирург посоветовать что-либо, знаешь ли, не успел. Возможно, он просто не ожидал, что я додумаюсь сбежать от него, — пренебрежительно бросает тот. — И тебе-то откуда знать?

О, Чонгук бы рассказал, откуда. Снял бы футболку, включил свет и направил его на себя, чтобы Тэхён присмотрелся получше и увидел все до одной скрытые татуировками причины, которые сейчас так забавляют Чонгука, наблюдающего за этим театрально сморщенным от боли лбом и адскими страданиями на лице напротив.

— Спирт есть? Надо кожу вокруг раны обработать.

— Нет, — немного злится Тэхён, сильнее прижимая салфетку ладонью. — Ничего больше нет. — А это что? — Чонгук тянется рукой к пластиковому карману на аптечке, достаёт оттуда маленький квадратный свёрток из бумаги и, начиная разворачивать его, сложенный раз в десять, поднимает голову на Тэхёна.

— Обезболивающее, — тот откидывается на спинку дивана и заторможенно моргает, смотря ему в глаза.

— Обезболивающее? — Чонгук горько усмехается, устремляя взгляд на белый порошок, оказавшийся внутри бумажного листа. — Ты...

— Не надо делать вид, что ты презираешь меня, — строго отзывается Тэхён.

— А кто делает вид? — добивает тот, сворачивая бумагу обратно и отбрасывая свёрток на стол.

— Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти, — Тэхён, опираясь свободной ладонью о сиденье, медленно поднимается на ноги и подходит к нему, останавливаясь слишком близко. — Ты ничего не знаешь.

Чонгуку хочется истерически смеяться.
Это он не имеет?
Он ничего не знает?

Осознание того, что от прежнего Тэхёна осталась только оболочка, усердно стучится в чонгукову голову, но тот его отвергает. Потому что этого просто не может быть.

Тэхён, человек, который, напившись дешевого вина, вслух зачитывал Чонгуку отрывки из романов, который, замерзая от жуткого холода, делился с Чонгуком курткой, чтобы тот сберёг своё здоровье, и который никогда, ни при каких обстоятельствах не приближался к наркотикам, не мог докатиться до такой жизни.

Тот Тэхён заучивал поэмы и мечтал писать книги. Этот, кажется, не в состоянии прочесть даже инструкцию лекарственного средства.

— Что с тобой стало? — шепчет Чонгук, сжимая челюсти. Не из-за злости. От отчаяния.

— А с тобой? — Тэхён опускает взгляд на его губы, смотрит на них какое-то время, подавляя внутри себя сильнейшее желание податься вперёд, а потом возвращает его чонгуковым глазам.

— Я хотя бы боролся с собой, — почти беззвучно произносит тот.

И прикрывает глаза, когда Тэхён, отбросив салфетку на пол и, по всей видимости, забив на свою рану, берёт его лицо в свои ладони.

Чонгуку больно. От того, что тэхёновы руки пахнут фукорцином, запах которого Чонгук не спутает ни с чем, от того, что тот касается его нежно, мягко, будто боится спугнуть или показаться слишком настойчивым. От того, что прислоняется своим лбом к его и, судя по движению ресниц, тоже опускает веки. Не хватает никаких сил терпеть это.

Тэхёна слишком много: вынести такой напор практически невозможно. Чонгук задыхается от его невинных ласк, давится его намерением прижаться поближе, почувствовать контакт, и за миг умирает, находясь в его руках, его власти, а затем так же быстро возрождается, сам не понимая, как это вообще работает.

Всё проходит в тишине, где слышно каждый удар их сердец, каждый вдох и выдох; ни один не пытается оттолкнуть другого, вразумить или попросту послать к чёрту. И это помрачнение рассудка в чистом виде. Полоумие. Вот только чересчур явное, чтобы отрицать, и, к сожалению, обоюдное.

— Я борюсь с собой прямо сейчас, — выдыхает в губы Тэхён, шумно втягивая носом воздух.

До дикости нелепая, смехотворная ложь.
Ведь именно Тэхён сейчас всеми своими действиями кричит о том, что он окончательно сдался.