Вопль

Возвращаться к Тэхёну откровенно не хочется. Чонгук топчется у двери, сжимая в кулаке ручки пакета со спиртом и хлоргексидином, кусает нижнюю губу, пиля взглядом дверь, и мысленно считает все «за» и «против». Тэхёну необходима перевязка. Чонгуку – передышка. Они и так слишком много времени провели сегодня наедине, нельзя было резко бросаться в старые, толком неугасшие чувства. Может быть, для первого раза, для первой их встречи достаточно?

Нет, недостаточно. Себя не обманешь.

Чонгук заходит в квартиру так же быстро, как удалился из неё несколькими минутами ранее, скидывает кеды, наступая носками на пятки, и сразу же мчится в комнату, останавливаясь у столика и кладя на него купленное в аптеке.

Тэхёна нет на диване. Он в своём любимом месте – на балконе. Сделав пару шагов в его сторону, Чонгук встаёт посреди комнаты, засунув руки в карманы, и неотрывно, сосредоточенно наблюдает за тем, как тот курит, облокотившись о перила, и, опустив вниз голову, буравит задумчивым взглядом асфальт.

Помнишь, проносится в памяти у Чонгука, я спросил «Ты привёз меня сюда для того, чтобы я научился плавать»? Ты ответил, что для того, чтобы уйти.

Ты мне соврал тогда.

Тэхён выглядит, как самый богатый и самый несчастный человек на этом свете. Как тот, кто имеет всё и ничего одновременно, кто искренне жалеет о каждой секунде своего настоящего и будущего. И как тот, кто, в отличие от Чонгука, мастерски умеет плавать, но всё равно почему-то тонет вместе с ним и падает на тёмное дно без всякого сопротивления.

Чонгуку Тэхёна не жаль. Себя – тоже. У них обоих были целые годы, чтобы если не выбраться с этого дна, то хотя бы научиться дышать под водой. Но ни один из них не предпринял даже малейших попыток приспособиться.

— Поможешь с перевязкой? — Тэхён глубоко затягивается, не поворачиваясь к Чонгуку, и прищуривается от дующего в лицо ветра. — Кажется, ты по медицинской части прокачан больше, чем я.

— Это заслуга Намджуна. Можешь поблагодарить его лично, — чётко произносит Чонгук. Тэхён, поднося сигарету к губам, замирает на мгновение от услышанного. — Правда, скорее всего, он не дослушает до конца твою пылкую речь.

— Люди, подобные Намджуну, не любят пачкать руки, — Тэхён тушит окурок в старой пепельнице, выходит с балкона и сразу направляется к Чонгуку. — Слишком ценят своё время и нервы, чтобы тратить их на таких, как я.

— Ты забываешь о деле принципа.

Тэхён серьёзен. Он смотрит Чонгуку в глаза как-то странно, будто умоляюще. И эта не та мольба, в которой читаются «прости меня», «побудь со мной», «помоги мне». Это что-то другое.

— Ты... — неожиданно вырывается у Тэхёна. — Ты и Намджун, вы...

— Что, если да? — безэмоционально произносит Чонгук, и ему стоит больших усилий выносить этот тэхёнов взгляд на себе.

— Скажу, что вы совершенно не подходите друг другу.

— Разве?

Оказывается, Тэхёна так легко ранить.

Чонгук видит, как мольба в его глазах плавно сменяется тоской, невыносимой горестью. Внутри Тэхёна всё будто сжимается до мизерных размеров, превращая его в слабого и уязвимого человека, готового рухнуть буквально от следующего удара. Они всё ещё на воображаемом ринге, и Чонгук наконец-то обходит его, ведёт по счёту. Не потому, что выносливее его и мощнее. А потому, что знает, где его самое больное место, и понимает, куда должен бить. 

— Ты обещал любить меня, несмотря ни на что, — у Тэхёна в тоне проскальзывает возмущение.

— Ты тоже, — хрипит Чонгук, замедленно моргая, но не отрывая взгляд от его глаз.

— Разве я был бы сейчас с тобой, если бы не любил?

— Главное не то, что сейчас ты со мной, — тот начинает пятиться назад, к столику, намекая Тэхёну, что пора завязывать с этим разговором и приступать к обработке раны. — А то, к кому ты уйдёшь после.

— Чонгук...

У Тэхёна осипший после курения голос, и его так сильно хочется притянуть к себе, согреть, объяснить, что это просто игра, что он, Чонгук, специально говорит все эти вещи, чтобы тот ощутил, как бывает больно от одной фразы, как парой слов можно покалечить и убить внутри всё хорошее, светлое. И как с каждой минутой, днём, годом становится тяжелее и кажется, что выхода из этого состояния нет и никогда не предвидится.

— Ложись, — сухо бросает Чонгук, разворачиваясь к дверному проёму, и стремительно идёт в сторону ванной.

Нужно помыть руки – читай как: сбежать от Тэхёна на какое-то время, – утихомирить вырывающееся из груди сердце и немного успокоиться. Чонгук включает воду, подлетев к раковине, намыливает ладони со злостью и, смыв пену парой быстрых движений, срывает с крючка полотенце, наскоро промокнув им капли воды на коже.

Тэхён ни черта не понимает. Как он смеет обижаться на то, что Намджун занимает в жизни Чонгука огромное место? Где Тэхён был, где его носило, когда Чонгук завывал от боли, когда умолял о спасении от этого ада и чувствовал, что больше не может плакать, потому что всё, что мог, уже выревел?

Какое право он имеет негодовать из-за того, что Чонгук обещал хранить их любовь, любить, несмотря ни на что, если сам всё до фундамента разрушил?

Мысли о том, что любовь медленно, но верно перетекает в лютую ненависть, точно стоит отгонять от себя, но у Чонгука не получается. Он проходит в комнату, стараясь избегать пересечения с Тэхёном взглядами, присаживается на диван рядом с ним, лежащим молча в расстёгнутой рубашке, и незамедлительно начинает открывать спирт и упаковку со стерильными салфетками. Чем быстрее он закончит со всем этим, тем быстрее уйдёт отсюда. Чонгук может свалить и сейчас, он ничем Тэхёну не обязан, но у того, кажется, совсем не работают извилины, раз он додумался заливать глубокий порез фукорцином. А Чонгук, видите ли, милосердный и добрый. Воспитанный. Он не умеет бросать убогих без элементарной помощи.

— Это больно? — Тэхён с интересом следит за его действиями.

— Щипать не будет, — в интонации отчётливо слышится «отвернись и помалкивай».

— Я про татуировки.

Чонгук поворачивает на него голову, уронив локти на свои бёдра, и пристально смотрит в его глаза, вновь проговаривая про себя: «Ты точно издеваешься».

Нет, не больно. Больно – это ожоги. Порванные пулей мышцы, колотые раны, раздробленные рёбра. Больно не помнить, не ощущать, не чувствовать. Целовать после пяти лет разлуки, сидеть близко, боясь проявить слабость, безумно любить и сумасшедше ненавидеть – тоже больно. А татуировки это вообще пустяки.

— Я заметил её, — Тэхён кивает на чонгукову руку, на которой ровным крупным шрифтом красуется «Убей своих любимых». — И удивился. Ты ведь никогда не любил этот фильм.

— Да, — соглашается Чонгук, продолжая сидеть неподвижно. — Его любил ты.

И на душе Тэхёна расцветает ещё одна рана.
Правда в этот раз Чонгук не наносил её специально. Он просто сказал правду.

— Не помню, когда смотрел его в последний раз, — Тэхён вымученно улыбается, вздыхая тяжело, и падает затылком на диванную подушку, устремляя взгляд в потолок. — А ты?

— Я могу процитировать тебе каждую реплику, — Чонгук наклоняется над Тэхёном и начинает обеззараживать кожу.

— Прости, — с сожалением шепчет Тэхён.

— За то, что я смотрел его без остановки, потому что скучал по тебе?

— За то, что я поцеловал тебя сегодня.

Тэхён чувствует, как Чонгук, по всей видимости, не ожидавший услышать подобное, прекращает касаться его раны, и стыдливо прикрывает глаза. Было эгоистично подталкивать его к близости. Тэхён бросил его, оставил без ответов, объяснений и средств на существование, и старался не думать о том, как тот справляется и справляется ли вообще. Чего стоил этот их поцелуй? Всё стало только сложнее.

— Тогда и ты меня прости, — Чонгук возвращается к обработке.

— За что? — морщит лоб Тэхён.

— За то, что ответил.

Чонгуку в ударах нет равных: Тэхён, на глазах судьи и зрителей их вымышленного боя, обессиленным падает на колени прямо к его ногам. Ничего не выйдет. Тэхён думал, что найдёт к нему подход и заставит себе поверить, но Чонгук выстроил между ними стену, да такую, что чёрт знает, как через неё прорваться. И в его глазах столько боли... Чонгук будто прожил эти пять лет за все двадцать. Он такой уставший, такой вымотанный и разбитый, что хочется кричать от собственной беспомощности и невозможности собрать его хотя бы частично.

Тэхён надеялся, что ему всё это время было хуже, чем Чонгуку. А сейчас, находясь рядом, поглядывая на него украдкой, слыша, как тяжело ему дышать, понимает, что крупно облажался со своими выводами.

— У тебя... — Тэхён поджимает губы и затихает на какое-то время. — У тебя есть тёплая одежда?

— К чему вопрос? — Чонгук фиксирует салфетку пластырем.

— Погода уже не располагает к тому, чтобы ходить в одной футболке.

Наверное, не нужно было.

Тэхён поздно осознаёт, что сболтнул лишнего. Задавая этот вопрос, он хотел лишь узнать, есть ли у Чонгука что-то, в чём можно согреться, и при необходимости ему помочь, но тот явно счёл очередное проявление заботы за жалость. И его трудно не понять. Разве от такого, как Тэхён, можно дождаться чего-то хорошего? У него замечательно получается только одно – отнимать.

— Я закончил. За «зашить» – к врачу, — Чонгук поднимается на ноги, намереваясь уйти, но Тэхён резко хватает его за запястье, не давая ступить и шагу.

— Подожди, — Тэхён аккуратно встаёт, подходя максимально близко, и вцепляется пальцами в его предплечья, заглядывая в глаза. — Извини. За всё, что я сегодня наговорил, — Чонгук не вырывается. Только смотрит на него, взглядом прося отпустить и не мучить больше, и практически не дышит. — И спасибо, — Тэхён часто кивает, скользя ладонями по его рукам вниз. — За то, что не оставил меня здесь одного.

Я бы не смог, отвечает ему про себя Чонгук, мне бы даже в голову такое не пришло.

Тэхёну лучше не знать о том, что Чонгук по-прежнему от него зависим. Что на самом деле он не хочет никуда уходить, что ему невыносимо держаться перед ним таким равнодушным. Это не иначе, как пытка: видеть перед собой не его рассеянный образ, не воссозданный фантазией облик, который нельзя ощутить. А его самого. Настоящего. И чувствовать, что он рядом, на расстоянии руки.

— Спасибо, — чёрт знает зачем повторяет Тэхён одними губами.

Достаточно.

Чонгук не должен робеть перед ним и показывать, насколько легко им манипулировать. Такое длительное нахождение вдвоём в этом месте Чонгуком было действительно выстрадано, пусть он ни разу не заикнулся об этом. С него правда хватит. С каждой секундой сдерживать себя становится сложнее. Он скидывает с себя тэхёновы руки, коротко кивает ему вместо прощания и, развернувшись в сторону двери, быстро удаляется из комнаты, чуть не забыв про обувь, а потом и из квартиры.

Видит бог, Чонгук ещё никогда в своей жизни не хотел увидеть Намджуна так сильно. Не хотел прибежать к нему, сказать: «Ты был прав. Я конченый псих, моё место в тихой и светлой палате».

И спросить, почему от такой любви до сих пор не нашли лекарство.

* * * * *

Окутывает спокойствие, стоит только переступить порог дома. Чонгук задерживается в коридоре, прислоняясь спиной ко входной двери, и, не торопясь снять с себя кеды, со странным чувством смотрит на полоску тусклого света, прорывающегося из спальни Намджуна. Наверное, тот опять притащил домой кипу амбулаторных карт и, периодически растирая красные глаза, сидит над ними, изнурённый тяжёлым рабочим днём. И, наверное, предложи ему Чонгук отвлечься хотя бы на несколько минут и немного отдохнуть от работы, тот бы просто улыбнулся, сказав, что вовсе не устал. Это было бы ложью. Намджун никогда не признается, что справляется со всем этим из последних сил.

У Чонгука не выходит выбросить Тэхёна из головы. И когда он поворачивает ключ в замке, отлепив себя от двери, и когда почти бесшумно пробирается в ванную, снимая с себя по пути всю одежду, и даже когда встаёт под душ, отрегулировав воду на чуть тёплую, – не выходит. Чонгук был груб в поцелуе. И зол, и настойчив. А Тэхён всё равно хватался за него, будто боялся потерять голову от переполняющих его эмоций и упасть на пол, не в состоянии совладать с собой. Невозможно забыть, как громко билось его сердце и как отчаянно он прижимался к груди, прося обнять его, принять и простить. Чонгук, опуская голову вниз и позволяя струям прохладной воды бить себя по затылку, размышляет над тем, что же ему дальше делать со своими окончательно запутавшимися чувствами. Он уже скучает по Тэхёну. Чонгук не в силах контролировать это. Да, он настолько сошёл с ума от своей любви, и да, он ни черта не может с этим сделать. Нельзя было допускать, чтобы их губы соприкоснулись. Это как дать сигарету человеку, который уже пять лет в завязке и который все эти годы только и делал, что мечтал о никотине. Чонгука теперь ломает. Его страшно ломает, и ему плевать на то, что пережить прошлую ломку без последствий не получилось. Его чувства превращают его в бесхребетного, бесхарактерного человека, который себя и собственную жизнь ни во что не ставит. Это хуже, чем болезнь и зависимость.

Холодно. Чонгук крупно дрожит, покрываясь мурашками, но, намереваясь помучить себя ещё чуть-чуть и освободить мысли от недавних воспоминаний, стискивает зубы и сжимает в кулаки пальцы. Уходи, Тэхён. Исчезни, как ты это умеешь, испарись в воздухе, оставь меня в покое. Кажущаяся ледяной вода стекает по его забитым чёрной краской плечам, по рукам, спине, пояснице. Чонгук не знает, как вырваться из этого сна, в котором Тэхён рядом с ним, в котором им душно и жарко вместе. Низкая температура в ванной не бодрит, а, по всей видимости, напротив, заставляет мысленно проваливаться в недавние события и прокручивать их в памяти с потрясающей детализацией. Значит, стоять здесь и мёрзнуть бессмысленно. Чонгук протягивает руку, отключает подачу воды и, резко запрокинув голову, пальцами зачёсывает назад мокрые пряди, а затем пару раз проходится ладонями по лицу. Не сработало. Полотенце летит в корзину с грязным бельём – Намджун не одобряет использование полотенец больше, чем на один раз; чистая домашняя футболка и пижамные штаны совершенно не греют. Чонгук выходит в коридор, щёлкая выключателем, и, задерживаясь взглядом на двери в свою спальню, понимает, что не хочет к себе в кровать. Из намджуновой комнаты всё ещё прорывается свет напольной лампы, слышен звук перелистывания страниц, и Чонгук очень боится, что тот его прогонит, сославшись на занятость, но всё равно направляется к нему, останавливаясь на пороге, и слабо стучится двумя пальцами.

— Чонгук? — слышится намджунов голос.

Всё именно так, как Чонгук думал. Намджун сидит на расправленной кровати, под одеялом, на его коленях лежат карты, одну из которых он держит в руках, а на столике около его кровати стоит стакан с недопитым виски.

— Можно я останусь с тобой? — Чонгук стоит на пороге, оглядывая тёмный паркет, минимализм в интерьере, чёрно-белый дизайн стен, будто никогда не видел до этого, и ждёт, пока тот ответит. — В смысле? — Намджун снимает очки и хмурится, не понимая, к чему вопрос.

— В смысле на ночь, — поясняет Чонгук, останавливая на нём свой взгляд.

— Что-то случилось? — в намджуновой интонации прослеживается беспокойство.

— Нет, — мотает головой Чонгук. Он не хочет врать, но пока не готов поднимать тему о Тэхёне.

— Ты не умеешь обманывать, — тяжело вздыхает тот, возвращаясь к изучению карт, и кивает на свободное место рядом. — Ложись и постарайся уснуть.

Это вряд ли, проговаривает про себя Чонгук, прикрывая в комнату дверь и шагая к кровати.

Под одеялом нисколько не теплее. Чонгук лежит на спине, считая лампочки на натяжном потолке, слушает, как Намджун скользит по страницам своей любимой ручкой, и хочет, если честно, просто обнять его сейчас со спины, уткнувшись носом в его светлые волосы, и полежать так немного.

С Намджуном спокойно. Он холодный и педантичный, с виду скупой на эмоции и совсем бесчувственный, и Чонгук, возможно, один из немногих, кто видел его настоящего. У настоящего Намджуна огромное доброе сердце. Он умеет усмирять чужую боль.

— Прости, — шепчет Чонгук, медленно прикрывая глаза.

— За что? — Намджун отрывается от записей, поворачивая на него голову, и застывает в таком положении в ожидании.

За то, что не отвечаю взаимностью.

Чонгуку ли не знать, каково это – чувствовать то, что чувствует Намджун. Притворяться камнем, делать вид, что слова и действия не задевают, находиться так близко, не имея возможности сделать хоть что-то. Знаешь, вновь вспоминает Чонгук, говоря о Намджуне... Он хороший. И любит меня искренне. Буквально оберегает от смерти. Думаю, я мог бы начать новую историю. С ним.

Вот только я не смогу. Никогда и ни с кем не смогу. Во мне так много тебя, Тэхён, что для кого-то другого уже точно не найдётся места.

Намджун никогда не сделает больно.
Намджун спасёт ценой собственной жизни.
Намджун будет рядом до последнего вздоха. И никогда не предаст.

Но Намджун не Тэхён. И в этом главная проблема.

— За то, что отвлёк тебя от работы, — врёт Чонгук и слегка вздрагивает, слыша, как тот откидывает документы на столик, отпивает последний глоток из стакана и выключает лампу, отвернувшись на другой бок.

— Всё в порядке, — тихо произносит Намджун. Чонгук, открыв глаза и устремив взгляд на его неприкрытые одеялом плечи, понятливо кивает. — Спокойной ночи, Чонгук.

— Спокойной ночи.

Обнять его со спины и уткнуться носом в его светлые волосы всё ещё до дикости хочется.

* * * * *

— Я настолько тебе противен? — слышит Чонгук и замирает с тряпкой в руке.

Сидеть на кафельном полу, мягко говоря, неудобно, у Чонгука давно затекли ноги, но справиться с этими пятнами стоя вообще невозможно, поэтому он и решил из двух зол выбрать меньшее.

Звуки приближающихся шагов и озлобленного голоса определённо принадлежат Тэхёну. Чонгук и близко не представляет, в чём он опять провинился и чем заслужил такой тон, однако на ноги всё равно поднимается, чтобы если не узнать причины его поведения, то хотя бы посмотреть ему в глаза и догадаться о них самому.

— Так сложно принять от меня помощь? — не может угомониться Тэхён. Ему слишком идёт этот бежевый костюм с белой рубашкой, расстёгнутой на пару верхних пуговиц. Чертовски красивый нахал.

Тэхён явно агрессивно настроен: он прячет беспокойные руки в карманах брюк, сводит к переносице брови, громко дышит. Возможно, будь они здесь одни, он бы давно уже схватил Чонгука за ворот и припечатал к стене, преградив путь к отступлению. Но, к счастью, этот коридор видят все, кто заходит в здание и работает в холле.

— Что ты несёшь? — бесится Чонгук, выбрасывая тряпку в ведро с пенной водой.

— О, видишь ли, в чём проблема... Сегодня утром меня дёрнуло проверить твоё, так скажем, финансовое положение, — с наигранным недовольством сообщает Тэхён. — И в процессе у меня назрел один маленький вопрос, — он делает ещё один шаг вперёд, останавливаясь совсем близко. — Ты как жить собираешься?

— Это не твоё дело, — огрызается Чонгук, и чёрт, откуда взялась эта ярость и ненависть?

— Понятия не имею, как ты влез в такие долги, но эту сумму не заработать, ошиваясь здесь уборщиком.

— Да что ты? — с сарказмом кидает Чонгук. — Я смотрю, в моё личное дело ты заглянуть не успел?

— При чём тут...

— При том, что никому не нужен работник, у которого в прошлом были проблемы с законом, — перебивает Чонгук, дожидаясь хоть какого-то прозрения.

Тэхён не находит, что ему на это ответить. Следовало додуматься, что Чонгук не просто так устроился на эту работу, что, скорее всего, у него не было другого выхода. Тэхён прибежал сюда и начал орать, ничего толком не выяснив, и это было не очень разумно, но он поступил так потому, что хотел донести до Чонгука мысль: тот может попросить у него всё, что нужно.

— Чонгук, я помню, что такое быть на мели. И я...

— Ты? Помнишь? — Чонгук горько усмехается, отступая назад. — На твоей правой руке Ролекс тысяч за тридцать евро, а на парковке стоит твоя тачка за два с половиной миллиона долларов, — взгляд Тэхёна за миг становится виноватым. — Не надо нести чушь о том, что ты понимаешь, каково мне.

Об этом страшно даже подумать. Тэхён не глупый, и знает наверняка, что шрамы на лице Чонгука и боль в его взгляде не могли появиться на пустом месте. И что проблемы со здоровьем, законом и долги – это, скорее всего, всё, что осталось у него после борьбы с самим собой.

Внезапно создаётся впечатление, что чем больше падало денег на карту Тэхёна, тем в большие долги Чонгук, чтобы просто выжить, влезал. Вот только Тэхёну для того, чтобы получить такое огромное состояние, стоило лишь притворяться счастливым рядом с нужным человеком. Чонгук же был вынужден проходить через ад по несколько раз на дню.

— Ты прав, я не...

— Тэхён, — тон у незнакомца, появившегося из-за тэхёновой спины, самодовольный. — Что это ты здесь делаешь? Заблудился?

Чимин.
Чонгук ни разу до этого момента не встречал его, но на сто процентов уверен, что перед ним сейчас именно он. Потому что на нём, как и на Тэхёне, дорогой костюм, правда чёрный, и часы, и очки, о стоимости которых Чонгук не хочет знать. Потому что у него взгляд короля Вселенной или самого отбитого нарцисса, и всё его внимание приковано к Тэхёну. Последний, к слову, моментом затихает в его присутствии и даже изображает на лице подобие улыбки. Чонгук точно не уверен, но, кажется, всё это не к добру.

— Я сейчас поднимусь, — вдруг усмехается Тэхён, похлопав его ладонью по плечу, и Чонгук откровенно поражается такой резкой смене настроения.

— Поднимемся, — исправляет Чимин в приказном тоне и начинает поворачивать голову к Чонгуку. — Я тебя ждать, что ли, долж... ого, — он вскидывает бровь и смотрит на Чонгука с отвращением. — Это что ещё за уродец?

— Чимин... — начинает Тэхён.

— Погоди-погоди, — отмахивается от него тот и подходит к Чонгуку, начиная бесцеремонно разглядывать его с ног до головы. — Вот это да, — ядовито смеётся Чимин, поправляя свои светлые волосы. — Ты как живёшь вообще с таким лицом? Под тобой кончал хоть кто-нибудь? Сунан не раз говорила, что Чимин – моральный урод и последняя мразь, но Чонгук почему-то никогда не воспринимал её слова всерьёз. Думал, мало ли что может сказать старый человек, может, у неё просто искажённое восприятие действительности. Но сейчас он жалел, что не прислушался к ней и большинство её фраз пропустил мимо ушей. Чимин и правда мастер: умудрился унизить незнакомого человека в первую минуту знакомства.

Но это не самое страшное. Чонгук готов к любым оскорблениям, даже от Чимина и даже к таким личным, но Тэхён, чёрт возьми, как ты смеешь молчать?

Искать в его глазах спасение глупо и опрометчиво, поэтому Чонгук не пытается. После всего, что между ними было, после его клятв в любви и недавних признаний, Тэхён просто стоит рядом и позволяет Чимину говорить все эти вещи. Не встревает, не заступается. Не пытается перевести его реплики в шутку и увести его отсюда туда, куда они так спешат. Чонгук не видит Тэхёна, но ощущает, будто на телепатическом уровне, всё его сожаление и сострадание. Только от этого ни на грамм не становится легче. Тэхён опять предаёт его ради денег.

— Да уж, — Чимин брезгливо морщит нос, теребя в руках бумажник, и обращается к Тэхёну. — Кто у нас этим мусором руководит? — кивает на Чонгука.

— Роберт, — прочищает горло тот.

Надо же, Тэхён. Ты, оказывается, умеешь разговаривать?

— Роберт, значит, — задумчиво щурится Чимин. — Надо наказать ему, чтобы больше не брал фриков на работу. Займись этим.

— Хорошо, — отвечает Тэхён, продолжая рассматривать пол.

— А с тобой мне что делать? — Чимин недовольно поджимает губы, ещё раз оглядывая Чонгука с омерзением. — Жаль мне тебя. Ты такой убогий... — он театрально вздыхает и принимается расстёгивать молнию на бумажнике. — Купи себе масок, уродец. Таких, знаешь, медицинских, на пол лица. Не хватало, чтобы ты мне тут весь персонал распугал, — он достаёт купюру в пятьсот евро, громко хмыкает и лезет ещё за двумя. — Купи себе сразу на всю жизнь. И не снимай их никогда.

Чонгук не реагирует на то, как Чимин бросает перед ним полторы тысячи евро, выплёвывает в лицо «поднимешь» и, поправив манжеты на пиджаке и сказав Тэхёну «за мной, красотка», уверенной модельной походкой удаляется из коридора.

Чонгук на Чимина, как ни странно, не в обиде.
Он унижен не им. Тэхёном.

Тот стоит, как провинившийся малыш, усиленно пряча от Чонгука лицо, кусает изнутри губы и выглядит так, будто ему только что огласили смертельный диагноз. Чонгуку с дистанции в несколько шагов заметно, как часто тот моргает и так же часто дышит, как нервно сглатывает. И как бегают у него глаза – наверное, от страха перед тем, что Чонгук может сейчас озвучить.

Чонгуку сказать нечего. Даже когда Тэхён, наконец, осмеливается и поднимает на него взгляд. Чонгук видит, как сильно ему жаль, и чувствует, как ему больно, но имеет ли это значение? Он растоптал ту надежду, которая у Чонгука только-только зародилась внутри, и вновь показал ему своё место.

Чонгуку несколько раз объяснять не нужно. Он протягивает руку к щётке для пола, стоящей около стены, ставит её перед собой, опуская взгляд на полторы тысячи евро, которые могли бы покрыть часть долгов, на которые можно было бы купить уйму лекарств, в которых Чонгук сейчас нуждается, как никогда, и начинает сметать их в кучу другого мусора, строя из себя само спокойствие, пусть его и разрывает изнутри в клочья. Не из-за отказа от такой крупной суммы. Из-за очередного предательства.

Тэхён смотрит на его действия шокированно и впервые за всю свою жизнь осознаёт, что деньги, за которыми он вечно гнался, ради которых оставил свою любовь, из-за которых убил свою совесть, абсолютно ничего не значат и не стоят.

Значит и стоит Чонгук.

Только думать об этом надо было раньше.