Порочное искушение

Прошло два дня с момента побега. Все это время мы с Клейном безвылазно отсиживались в квартире Абса. Точнее, я почти сразу, как переступил порог дома, завалился на диван и заснул.

Это были последние чудесные дни, когда я мог убежать от реальности в свой сонный мир, не думать о гребаном положении, в котором оказался, не чувствовать боль, не загонять себя мыслями в больший тупик. А с сегодняшнего дня официально объявляю: началась полная задница.

Я понял это ночью, когда долго пялился в потолок, ни разу не сомкнув глаза, когда закрывал ладонями уши, пытаясь избавиться от выстрелов и криков Ло, когда стащил бутылку крепкого алкоголя, когда выполз на балкон и скурил полпачки сигарет.

Начинало светать, я доплелся до ванной комнаты, залез в душевую кабину прямо в одежде и включил холодную воду. Ледяные струи колотили зудящее тело. Все внутренности противно жгло. Я задыхался, будто кто-то сжимал мою глотку мертвой хваткой.

Не заметил, как выключил воду, скатился на холодный поддон кабины и отключился.

Утром меня растормошил Клейн и помог добраться до кровати.

– Ты выглядишь паршиво. – Заметил он и вышел из комнаты, прикрывая за собой дверь.

Ломило все тело, словно я только сошел с ринга, где меня знатно отмутузили. Во рту было противно сухо, отчего мой голос походил на предсмертный хрип. Глаза тоже сушило и щипало, будто кто-то кинул в лицо горсть песка и попал прямо в глазницы.

Но это все пустяки, по сравнению с тем, что творилось в моей башке: пришло осознание того, что моя семья мертва. Их пристрелили какие-то ублюдки. МОИХ родных больше нет. А я не успел сказать им слова любви, не успел сблизиться с ними. Не успел забыть обо всех ссорах, научиться сдерживать себя, прежде, чем их не стало.

МОЯ Лоа, борец за искренность, за мир во всем мире, давно не слышала от меня одной короткой фразы: "Я тебя люблю". И больше не услышит. Она, черт возьми, больше вообще ничего не услышит. Не увидит. Не повзрослеет. Не разочаруется в этом гнилом мире. Не поймет, как сложно порой разгребать проблемы и вывозить эту блядскую жизнь. Не влюбится. Не создаст свою семью. Не выйдет замуж или не погуляет на моей свадьбе.

Также, как и я. Ведь Филиссы, сука, не существует! Человека нет, но любовь никуда не делась. Она поселилась в сердце, которое теперь чернеет и каменеет. Этому органу с каждым разом становится тяжелее выживать. Скоро он сломается, не будет подлежать починки и тогда все кончится.

Как так вышло, что то, чем я жил полгода, оказалось гребаной ложью?! Ничего из тех событий не было реальным, потому что все то время я торчал в психушке.

И снова хлопки пистолетов. Крики сестры. Еще выстрел. Тишина.

Я сильно стиснул ладонями голову и зажмурился.

Услышал смех Лоа, стало спокойнее. А в следующий миг ее душераздирающий плач пронзил меня, уши противно заложило.

Чтобы перестать слышать нежеланные голоса, звуки, я должен притупить их. И тогда я закричал. Громко. Хватаясь руками за волосы и сильно оттягивая их.

Снова начал задыхаться, словно воздух – яд, из-за которого каждый вдох становится дико мучительным. От этого яда нет противоядия. И выбора тоже особого нет: либо перестаешь дышать совсем и прямо сейчас, либо дышишь дальше, испытывая непередаваемую боль и зная при этом, что ждет, когда все органы будут отравлены.

Мне нужны таблетки. Чтобы жить дальше, я не должен испытывать эту боль. Я должен затмить ее. И для этого нужны гребаные препараты.

***

– Агварес, я тебя предупреждаю, хорош бухать.

Ворчал Абс, припершийся с утра пораньше по звонку Клейна, который, видите ли, переживает за мое состояние.

Дружной тройкой мы стояли на кухне и наблюдали, как алкоголь в руках Абса медленно вытекает из бутылок в раковину.

– Ты меня слышишь вообще?! – Загрохотал он.

– Вот о чем я и говорил! Совершенно нулевая реакция. – Заныл Клейн и передал Абсу очередную бутылку.

– Абс, я жду, когда ты отдашь чертово письмо. – Я прожигал глазами стену и совсем не смотрел на друга.

Он каждый раз придумывает отговорки и не отдает мне тот листок, исписанный сестрой. Это вымораживает! Но у меня нет сил препираться с другом и настаивать на своем.

– Я оставил его в отцовском доме.

– Так поехали за ним?

– Нет.

– Почему?

Он на недолго заглох, но потом оживился и ответил:

– Ну по меньшей мере потому, что тебе не стоит светиться на людях.

– Ой, да хорош уже! – Поморщился я и поднялся со стула, отходя к окну. – Мне нет дела до людей и уж скрываться я точно не собираюсь.

– Агварес, сейчас важно не прошлое, а то, как ты губишь себя в настоящем.

– Нет, Абс, черт возьми! Мне. Нужно. Это. Письмо. – Прошипел я не разжимая челюсти. – Просто пойми, именно сейчас мне это жизненно необходимо.

Он с минуты две молчал. Явно перебирая в своей черепушке новые отмазки. Клейн затаился в сторонке и в таком же напряжении, которое воцарилось на кухне, с интересом дожидался какого-нибудь ответа Абса.

– Агварес, – он обернулся ко мне и склонил голову набок, – то, что там написано, может расстроить тебя, а ты и так не вывозишь все, что навалилось.

– Не стоит переживать за меня! Падать ниже некуда, ведь я уже дне. Поэтому не бойся, топиться не побегу.

– Ладно, поехали со мной за твоим письмом.

***

Впервые после возвращения в Нью-Йорк я выбрался на улицу, где меня тут же встретило жаркое солнце и его лучи резанули по глазам.

Родителей Абса дома не было, они теперь большую часть времени проводят в больницах. Это и к лучшему, не хотелось бы сегодня видеться с ними. Ловить постоянные сожалеющие и горюющие взгляды матери друга. Вместо веселого и вечно позитивного Оливера – видеть больного мужчину и не иметь возможности ему помочь.

Забавно, что даже если человека окружает множество добрых, любящих и родных людей, которые готовы рвать и метать за него и придти в любую трудную минуту, в самые мрачные и тяжелые времена никто не по силам ему помочь. Человек остается наедине со своими демонами и должен сам сражаться на поле битвы. Никто не сможет прикрыть спину, взять удар на себя или помочь сбежать. У человека с рождения и до самой могилы есть только он сам. Когда-то жизнь докажет это каждому. В один момент она сталкивает всех с высоченной горы и люди в свободном падении летят вниз, где расшибаются в лепешку. И каждый может помочь только сам себе: найти огромные силы, чтобы вообразить крылья на своей спине и вспорхнуть ввысь. Прежде, чем тело разобьется о дно.

Я чувствовал себя паршиво. Все тело ломило, а башка гудела. Я доплелся до дивана в гостиной комнате и завалился на него, пока Абс ушел наверх за письмом.

Раньше мы иногда заваливались всей семьей в дом Де Вилье. Оливер приглашал нас раз в месяц на ужин, отцу нравилась эта установленная традиция. Он бежал к старому другу чуть не в припрыжку. После ужина Гленн с Оливером распивали бутылку элитного алкоголя на заднем дворе. Мать Абса и моя тоже уходили в другую комнату, прихватив с собой вино. А мы с Абсом торчали с Ло и пытались вынести ее болтовню и энергичность.

Вечера в доме Де Вилье были, кстати, единственными за долгое время совместными ужинами с семьей, когда я садился с отцом за один стол и не закатывалась ссора. А ходил я с ними в гости только по одной причине: слишком уважительно относился к Оливеру и не мог отказаться от предложения.

Одним таким вечером, когда взрослые разбрелись, Абс отошел настраивать игровую приставку, Лоа пододвинулась ко мне и еле слышно заговорила:

– Агварес, за что ты так с отцом?

– Что не так? – Закатил я глаза.

– Ты в упор его не замечаешь. Не реагируешь на его просьбы, рассказы. Ему ужасно больно, это по глазам видно.

– А ты у нас таки все замечаешь, Лоа.

В тот день я был совсем не в настроении. Не помню, что произошло, но напрочь не хотел находиться среди людей. Меня манило желание остаться дома, выйти на террасу, сесть там на пол, и провести так ночь наедине с бутылкой виски.

Но Оливер позвал нашу семью отпраздновать какое-то знаменательное событие для его компании. Отвертеться бы я не смог, даже если бы Нью-Йорк затопило, или меня переехали колеса грузовика, или во всем мире случился конец света. Оливер бы послал нахрен все эти отговорки, не разрешил бы наступить катастрофе, пока гости не соберутся в его доме. Этот мужчина идет на пролом, как танк, не переставая при этом задорно улыбаться.

Но лучше бы я застрелился, чем пошел на чертов ужин. Потому что тогда я впервые в жизни не смог сдержать свой яд и окатил им малышку Ло:

– Агварес, братик, – она обвила руками мою шею со спины, – это сложно не заметить, потому что с Оливером ты ведешь себя в точности наоборот. Если бы я была незнакомкой и не знала вас, то приняла бы Оливера за твоего папу, а никак ни Гленна. Это неправильно, нечестно по отношению к папе.

Тогда меня так раздражили россказни сестры, будто мое терпение пробило потолок и на меня обрушилось все, что временами не было сказано, а скапливалось где-то в темноте. Но чтобы обидеть сестру и возненавидеть себя за это, сильно напрягаться не пришлось:

– Хемлок никогда не станут мне семьей. Я не смогу полюбить их по-настоящему.

– А как же я? – Ее голос неуверенно дрогнул.

И тут я ляпнул:

– У тебя разве другая фамилия?

Она резко отпрянула от меня. Встала передо мной и взглянула прямо в глаза, недолго постояла, и выпалила, как раненный, но до последнего вздоха верный своей родине, боец:

– Даже если кто-то истребит всех Хемлок во всем мире, не найдется такой человек, к которому Агварес будет добр. Ему чужда доброта. Или пусть весь мир переименуется в Хемлок, тогда Агварес брезгливо отвернется ото всех. У него никого не останется, он будет утопать. А знаешь, кто Агваресу поможет несмотря ни на что? Наивная, глупая Лоа. Которая любит брата и готова жертвовать собой. Которая не отвернется от него, даже если все отвернутся. У Лоа ничего не останется, поскольку Агварес привык получать, но не отдавать. Он принимает все как должное. И доброту людей тоже. Однако никто не обязан проявлять доброту к нему, потому что он сам не знает, что это такое. Место для доброты в его сердце занимает темнота. Она вытесняет все лучшее в нем. А между тем, Лоа все равно любит брата. И ей приходится бороться с его тьмой, чтобы любовь не угасала. Но Агварес все равно не добр. Он не добр, а значит не умеет любить. Потому что любовь рождается с доброты. Любить – значит быть добрым по отношению к любимым.

Глаза Лоа заблестели от слез, губы надулись от обиды. Она договорила и вышла из комнаты. Сестра приняла мои слова на свой счет, хотя я ляпнул про гребаную фамилию совсем не подумав. Просто выпалил и все.

Она после этого избегала меня несколько дней. Потом как-то все устаканилось: снова начали разговаривать, иногда проводить время вместе. И мы никогда не возвращались к тому разговору, просто сделали вид, что его и не было, но Лоа точно усомнилась в моей любви к ней и сильно огорчилась из-за моих слов.

Поэтому я стал чаще говорить ей что-то вроде такого: "Ты знаешь, что я люблю тебя?", "Лоа, ты лучшая сестра на свете", "ты жутко бесишь, но я уже привык". Мне давались подобные фразы крайне тяжело, но Ло необходимо было слышать все эти нежности.

Хотя она и без всей этой хрени самый родной и любимый мой человек. И никогда я не считал иначе. Да, она слишком заносчива, надоедлива, корчит из себя всезнайку, пытается вправить мне мозги, но она никогда не унывает, искренне радуется любым мелочам. Лоа – лучик света, который освещает мой путь, чтобы я не заплутал.

А теперь наступила кромешная тьма.

– Фух, еле откопал его! – Возник передо мной Абс с конвертом в руке. – После моего переезда родители устроили ремонт в моей комнате, там такой бардак творится!

Я забрал письмо и сложил его пополам, затем нахмурился и поднял глаза на друга.

– А где тогда ты живешь?

Когда Абс поселил нас в своей квартире и сказал, что давно в ней не живет, я решил, что друг снова переехал к родителям и даже не стал что-либо спрашивать у него. А сейчас выяснилось, что и дома он не ночует.

– В квартире.

– Ну понятно, что не на свалке. А зачем тебе еще одна хата?

– Та слишком тесная. А новенькая очень просторная и светлая. Еще и ближе к бару.

– Понятно.

Я обвел взглядом письмо и тяжело выдохнул.

Я думал, что как только заполучу этот лист, тут же его прочитаю, но сейчас обстановка не располагает на раскрытие каких-то тайн. Да и непонятно, что именно я могу узнать нового. Чтобы вдруг не свихнуться от возможного шока, мне сначала нужно смотаться к Марселю и выудить у него пакетик легких таблеток.

– Абс, я хочу прогуляться немного. Я сам доберусь до дома на метро.

– Это опасно.

– Давай тогда вообще запрусь в четырех стенах, чтобы никому не попадаться на глаза?

Он деловито посмотрел на меня и задумался, воспринимая мои слова всерьез. Я закатил глаза и объяснился:

– Да ничего нет опасного в метро, там дохрена народа и я легко потеряюсь в потоке толпы. В наше время люди слишком сосредоточены на себе, и если смотрят на окружающих, то только чтобы поймать осуждающие и оценочные взгляды или, наоборот, окатить кого-то таким же взглядом, оценивая шмотки, косметику, дорогие ли часы на запястьях, чистая обувь или нет, но точно не с целью отыскать среди незнакомцев маньяков, убийц или психов. Людей заботят только они сами.

– Агварес...

– Абс, хорош возиться со мной как с маленьким. Я сказал, что хочу прогуляться в одиночку.

Друг сдался и нехотя отпустил меня, а сам поехал в бар. Он одолжил мне свою кредитку и тогда я впервые осознал, в какой же заднице очутился. Я остался совсем без денег, жилья, какого-либо другого имущества. Еще и компания отца вроде как сгорела. Все забрали за гребаные долги, о которых никогда я раньше не слышал. Даже подумать не мог, что у отца они могли быть.

Мы распрощались с Абсом и я поплелся в противоположную сторону, разглядывая знакомые улочки. Нью-Йорк по прежнему светился, как новогодняя елка, а люди, проскальзывающие мимо, походили на елочные игрушки, которые украшали город своей аурой, целеустремленностью, открытостью и успешностью. Многие из них сияли ярче звезд, ведь все у них складывалось как надо и удача не покидала их.

Бумеранг бьет каждого. Только вот добрых людей не за что и нечем наказывать, им жизнь возвращает вдвойне то хорошее, что они сделали для других. Про таких людей говорят, что они чертовы счастливцы и везунчики, жизнь преподносит им все на блюдечке.

А про таких, как я, говорят, что жизнь нехило помотала. Да, черт возьми, она играет со мной в неисправные американские горки, которые не вырубаются. Единственный способ сойти с них – расстегнуть ремни безопасности и свалиться вниз на рельсы.

Я двигался к метро и смотрел на людей, таких разных и в то же время однотипных. Мое внимание привлекли две симпатичные девушки, которые шли на встречу и безудержно хохотали на всю улицу, пытаясь звучать громче проезжающих машин. Они напялили на себя коротенькие юбки, которые поднимались на ветру, их лица были ярко разукрашены. Девицы перестали смеяться, брезгливо оглядели меня (я был в черной широкой толстовке, с натянутым на голову капюшоном, и в помятых спортивных штанах), фыркнули и вернулись к разговору, проходя мимо и почти задевая меня плечом. В нос ударил резкий, приторно сладкий запах парфюма. Скорее всего, они вылили пол флакона на себя, лишь бы подцепить в клубе кого получше и богаче. Чтобы потом их этот "получше и богаче" увез к себе на хату или еще круче – отымел в туалете.

Наверное, в клубе я бы приметил одну из них, повелся бы на их открытость, уверенность и сексуальность, а они, тем временем, повелись бы на дорогие часы, брендовые шмотки, что я напялил бы вечером перед клубом. Эти девицы так бы и крутились где-то неподалеку, пытаясь привлечь мое внимание. Потом мы вместе бы уехали из клуба, потрахались и разошлись.

Смешно порой бывает от их глупой наивности, когда они просыпаются и спрашивают: "милый, ты уже уходишь?". Они так удивляются, когда я киваю на их вопрос и сматываюсь. Неужели они надеются на что-то большее? Неужели они все ходят в клуб и думают, что подцепят себе парня не на одну ночь?

Этих девиц наверняка ждет тоже самое. Если только их не прижмут в клубном туалете или они не переберут с алкоголем или таблетками. Ладно, я никого не осуждаю, потому что мне как никому другому известна клубная жизнь, которая меня только и спала в свое время. А сейчас ...по меньшей мере, как-то не до этого.

Я спустился в метро, поправил капюшон и поплелся к поезду, опрокинув голову вниз. Нашел более укромное место и прислонился к холодной стене.

Так давно не ездил в метро. Совсем позабыл, какая порой толпа тут обитает. Все в своих делах: кто-то с книгой, другие с телефонами, журналами, в наушниках. Одни спят, вторые смеются, третьи, словно роботы, безэмоционально ждут прибытия транспорта, четвертые нервно поглядывают на часы.

Простояв недолго, все как один, оживились и поплелись ближе к рельсам, шаркая ботинками о пол. Подъехал поезд и раскрыл свои двери, выпуская людей и впуская новых, а вместе с ними и поток свежего воздуха.

Огромная толпучка образовалась у дверей, выходящие злобно хмурились и протискивались ближе к выходу. Когда людей стало чуть меньше, я оттолкнулся от стены и пошел к поезду.

Я бегло оглядывал людей и совсем успокоился, когда удостоверился, что им нет дела до остальных. Они бегут куда-то по своим целям и соображениям. Никто меня не рассекретит.

А в следующее мгновения меня словно резанули без ножа, выкачали из легких весь воздух и приготовились пустить в них яд, выкопали всю землю из под ног до самой бездны, пустили стаю безжалостных акул в мой океан.

Жизнь захотела снова посмеяться надо мной. И выбрала для шоу слишком тяжелую сцену. Ту, в которой мое сердце в очередной раз пропадет, а кровь станет ядом и потечет по моим венам, отравляя меня изнутри.

Меня повело в сторону, я потерял равновесие и упал на пол, ударяясь коленями и прихватывая с собой незнакомца. Все звонко шлепнулись и привлекли к себе внимание.

Парень, который рухнул вместе со мной, громко выругался, поднялся на ноги, оттряхнул штаны и побежал дальше. Транспорт закрыл двери и скрылся в туннеле. Людей стало меньше, но гул в ушах стал отчетливее и звонче. Я, продолжая сидеть на полу, быстро сориентировался и нашел глазами Ее. Она направлялась ко мне и вместе с ней еще несколько людей.

– Вам помочь? – Она протянула свою руку с красным маникюром.

Ее голос слегка изменился: немного выше и с хрипотцой, но такой же сексуальный и завораживающий. Волосы все также рыжие, как пламя в лесу, веснушки по прежнему украшают ее лицо. Только глаза скрыты под солнцезащитными очками.

Я зажмурился и потормошил головой, когда открыл глаза, образ не исчез. Она тут: настоящая, живая. Склонилась передо мной и ее длинные волнистые волосы упали с плеч.

Я, ошеломленный и потерявший голос в одночасье, поднялся на ноги и оттряхнул ладони.

Когда люди увидели, что со мной все нормально, тут же потеряли ко мне интерес и разбежались.

– С вами все в порядке.

Проконстатировала она, поджимая губы, и уже собралась отходить, но я поймал ее руку и притянул ближе к себе.

– Филисса?

– Извините, вы ошиблись.

Она любезно вырвалась и быстро загрохотала каблуками, отдаляясь от меня. Я рванул за рыжеволосой и снова поймал ее руку.

– Я не ошибся. Ты – Филисса.

– Наверняка вы ушиблись головой. Советую обратиться к врачу.

Девица снова отвернулась, почти пускаясь в бег. Я посмотрел на ее удаляющуюся фигурку и не мог разобрать, как такое возможно. Она – точная копия Филиссы, даже шмотки того же стиля.

Я не могу упустить шанс. Мне нужно догнать ее и во всем разобраться. И я пошел следом. Копия Филиссы вышла из метро и я нагнал ее.

– Подожди, – я развернул рыжеволосую к себе, – как тебя зовут?

– Господи, опять ты! Что тебе надо?! Я сейчас буду кричать.

Мимо проходили люди. Если она закричит, то все будут пялиться на нас. А чрезмерное внимание – мне сейчас не кстати.

– Ладно, стой. Подожди минуту.

Я приблизил свою руку к ее лицу и снял очки. Она возмущенно нахмурилась и отобрала аксессуар.

– Вали отсюда, гребаный псих! – Она метнула на меня злобный взгляд и скрылась в толпе.

Лишь идиот не поймет, что она и Филисса – идентичны, как один человек. Только есть одна заминка: глаза Лиссы были цвета неба, в которых легко утонуть. Они манили, привлекали и снились мне по ночам. Они смотрели на меня по-влюбленному и смеялись вместе с ее улыбкой. Глаза Ведьмочки были ледяного цвета, но когда она поднимала их на меня, в сердце разгорался пожар.

А у этой незнакомки с внешностью Лиссы были ярко-зеленые глаза. Отталкивающие, равнодушные и хладнокровные. Они схлестнулись с моими, и в них не было любви или нежности. Глаза незнакомки, которые повстречались с другим незнакомцем.