Порочное искушение

Мы с Клейном вызвали такси глубокой ночью и помчались в Бруклин.

В машине я не мог усидеть на ровном месте и постоянно ерзал на заднем сиденье, да так лихорадочно, что даже водитель стал поглядывать на меня через зеркало. Но я ничего не мог поделать с собой. Мне чертовски хотелось узнать правду. Поскольку верить в то, что доложила Лоа в письме – не очень получается. Все это пустые и глупые предположения, о которых сестра где-то умудрилась услышать.

Хотел, чтобы это оказалось правдой точно также, как желал опровергнуть догадки сестры. Ведь если она права, то я не знаю, как теперь смотреть на прошлое. Кем же тогда является отец в истории с Женевьевой? Остается ли он по прежнему антигероем?

Машина остановилась раньше нужного нам адреса на домов так пять. Дальше мы пошли пешком, для нашей же безопасности.

Сердце начинало бешено стучать, картинка в глазах задвоилась, руки судорожно задрожали, а ноги стали подкашиваться, когда мы все ближе подбирались к дому. К тому самому, о котором я хотел бы навечно забыть. Если можно было бы сжечь его, вместе с воспоминаниями о той ночи, когда меня захлестнула первая штормовая волна и унесла с собой семью, то непременно устроил пожар, даже если погорел бы весь Нью-Йорк.

Я думал, что не смогу придти сюда вновь, ведь переступить порог дома казалось нереальным. Но вот он я. И вот в нескольких шагах от меня – дом, ранее такой безопасный и родной, а сейчас он больше походил на склеп с неухоженным газоном и призраками.

Призраками прошлого. Поскольку этот дом теперь чужой. Никто по утрам не будет утыкаться в журнал и пить горячий кофе, не будет в нем запаха вечно пригоревших блинчиков, стены дома больше не услышат заразительный хохот одной девчонки, которая безумно любила жизнь.

Дом будет гнить, даже если в нем поселится другая, более радостная и счастливая семья. Где-то там навсегда останутся следы крови, трещины в стенах от пуль и сдавленные крики бессилия.

Мы перелезли через забор, я прошмыгнул на задний двор к беседке, на столе которой по прежнему стоял садовый гном с корзинкой у ног. Просунул в нее руку и облегченно выдохнул, когда нащупал ключи. Достал их и вернулся к входной двери. Всунул ключ в замочную скважину, прокрутил два раза. Дернул дверь и наклейки с пометкой "опечатано" разорвались.

Зашел внутрь и остановился. Шумно вздохнул. В нос ударил запах пыли.

– Заходи.

Клейн прошел и я закрыл за ним дверь, медленно утопая в ужасе.

***

После встречи с копией Филиссы, я забыл обо всем, что хотел сделать, и прямиком направился в квартиру Абса. Как в тумане, шарахался по улицам Нью-Йорка и наконец нашел нужный дом.

Там меня встретил Клейн и спросил про письмо. Я проигнорировал его, дотащился до комнаты и запер за собой дверь. Упал на диван лицом в подушку и попытался придти в норму.

Хрен поймешь, что это за девица. Явно не моя Ведьмочка (хоть и сходства на лицо), но она бы не стала отрицать наше знакомство. Моя Лисса любила меня и глаза у нее были цвета неба. А незнакомка таращилась на меня, как на гребаного психа.

И тут наконец до меня дошло – я реально тронулся. Моей Филиссы никогда не было и быть не может. Она существует только в моей голове, но не в реальном мире. Все, что связано с ней – происходило тогда, когда я был в отключке. Это очевидно.

Возможно, меня просто накрыло, и та девица в метро совсем не походила на Ведьмочку. Мне просто, черт возьми, показалось.

И из-за этих глюков, я перечеркнул все свои планы и не раздобыл таблетки. Но больше ждать я не могу, мне нужно прочитать письмо. Даже если после мне окончательно снесет крышу. Это уже совсем не важно. Ничего больше не имеет значения.

Борясь с болью в теле, я перевернулся на спину и вынул из кармана помятый, обшарпанный листок с корявым почерком. Так Лисса писала только наспех и с сильным волнением.

"Любимый братец, сегодня был ужасный день!  Сердце больно ноет и обливается кровью. Произошло самое страшное! Ты ударил папу в его же праздник! Но за что? Агварес, за что?!

Долгое время ты злился на него по ложным причинам. Теперь я в этом точно уверена. Он ни в чем не виноват. И даже если бы все было так, как думаешь ты, это не повод вести себя как законченный придурок. Ни я, ни мама, ни папа – не причина твоей злости, ненависти, развязности, холодности и отвращения к семье.

Ты не понимаешь о чем я? На последних строчках я поделюсь с тобой секретом. Но сначала я хочу выговориться. За всю семью. Если мы хоть на капельку важны тебе, ты прочтешь все от первой буквы до последней точки.

Иногда ты смотришь на меня и насмехаешься. Закатываешь глаза, смеешься, когда я перестаю говорить. Мол, эта малявка ничего не смыслит во взрослой жизни, куда она только лезет?

Может, мне и не так много лет, но у меня есть глаза. Я вижу, как ты относишься к нам, и мне ужасно обидно! Неужели мы не заслужили твоей любви, Агварес? Разве какие-то девчонки, у которых ты пропадаешь каждую ночь, ценнее моего внимания? Дороже маминых нерв, которая не спит иногда по ночам, переживая за сына? Важнее заботы папы, который работает целыми сутками, чтобы наши жизни были лучше его?

Что же сделал тебе отец? Стал напрягать своей любовью, пытаясь обеспечить твою жизнь всем необходимым? А знаешь что? Он просто жутко гордится своим сыном, который вырос добродушным человеком. Который когда-то снял котенка с дерева и сам свалился с высоты, переломав руку. Который помогал пожилым людям переходить дорогу. Который толкал машину соседа, когда она попадала в яму и чистил дома других соседей от снега. Который помогал маленькой девочке чинить велосипед...

Отец видел в тебе достойного человека и потому он хотел, чтобы его детище не ушло бесследно, а перешло в такие большие и ответственные руки.

Думаешь, папе важны деньги, статус, известность? Нет! Он обеспечил уже себе беспечную жизнь до последнего дня в этом мире. А в мир после смерти, знаешь, ничего с собой не прихватишь! Ни горсти золота, ни громкого имени.

Поэтому, отца просто заботит будущее своих детей. И разве за это он должен терпеть унижения и оскорбления от собственного сына? Ты ведь любил папу, я знаю точно. Ты был когда-то совсем другим.

Что же изменилось, Агварес? Куда пропал тот жизнерадостный мальчишка с любящим сердцем и доброй душой?

Помнишь, я всегда говорила, что сила в семье? Я до сих пор так думаю, но знаешь в чем проблема? Если одна из сторон дает трещины, то ее легко добить. Это уже не сила, а поломанное бремя. Наша семья перестала быть нашей силой и опорой для нас.

Ты постоянно бранишься с семьей, потому ушла прежняя легкость. И за все это время, Агварес, ты хоть раз задумывался каково мне? Ты постоянно обрушиваешь на меня свои возмущения, мол, родители невыносимы, пилят тебе мозг, не дают покоя и тд. А потом ты спокойно уходишь в ночи. Знаешь, что делаю я? Закрываюсь в комнате и рыдаю. Так долго и безутешно.

Ваши ссоры больно рикошетят по мне. После перебранок я остаюсь одна. Родители уходят к себе, ты на улицу. А мне не с кем поговорить, не с кем поделиться своими переживаниями. Ссоры длятся обычно не долго, а реабилитация после них во множество раз длиннее. Родители отменяют все наши задуманные планы: совместную готовку вкусностей, поход по магазинам, в кино, на аттракционы, прогулки в парках, школьный поход в лес с родителями (все тогда пошли, кроме меня!), перестают играть в настольные игры по вечерам, устраивать совместные приемы пищи.

Вы считаете, что страдаете только вы, а меня никак это не задевает? Ничего подобного! Все благополучно забивают на мое существование.

Наша семья разбилась на осколки. А одна я не смогу все починить.

Пойми, Агварес, ссоры – это не выход! Намного эффективнее говорить о проблемах, а не запирать их на замке и вместо этого обрастать шипами и плюваться желчью. Не бывает таких проблем в семье, которые невозможно разрешить словами.

Я знаю, что ты любишь меня, Агварес. Также как и уверена в твоей любви к родителям. Показывать свои чувства – это не стыдно! Наоборот, людям необходимо чувствовать твою доброту, заботу, любовь... А ссоры? Никому они не сдались. Это неправильное проявление своей небезразличности.

Это звучит жестоко, но я скажу. В минуты ваших ссор умирает не одна сотня людей в мире. Так вот, вдруг в следующую минуту смерть поразит кого-то из твоей семьи? Что тогда ты будешь делать? С кем будешь ругаться? На ком будешь выплескивать свой гнев? Все это будет неважно, ведь если сильно захочешь, то в любой момент сможешь поспорить с кем-то, пока стоишь в очереди в магазине, а лучше выйти и побегать на свежем воздухе или вообще записаться в боксерский клуб (но я не приветствую это!). С гневом разобрались, а вот куда ты будешь девать свою любовь? Незнакомцу то ее не всучишь. А кто поддержит тебя, когда ты будешь в паре сантиметров от пропасти? Девчонки с улицы? Вот уж не думаю.

Хорошо, что тебе не нужно об этом переживать. У тебя есть мы, которые любят несмотря ни на что. И всегда будут.

Но все-таки, давай представим. Ты просыпаешься однажды утром, а рядом никого. Мы просто исчезли. Ты будешь рад? Думаю, в первые дни точно. А потом, поверь мне, ты начнешь скучать даже по нравоучениям отца.

Ну сейчас это выглядит не таким страшным, мы же здесь. И не собираемся исчезать : )

В общем, о секрете.

Я немного помню твою вредную Женевьеву, которая сжирала мои любимые конфеты на нашей кухне. Я так злилась, когда она однажды поселилась в нашем доме. Ох, как злилась!

Не понимала, почему она живет с нами? Почему я должна страдать? А никто толком не отвечал на мои вопросы.

(К слову: вы должны были рассказать о причине...)

Я узнала несколько месяцев назад, когда папа с мамой уж очень громко разговаривали на кухне, о том, что Женевьева была беременна. Мне жутко стало интересно! Беременной она значит была, а куда подевался ребенок?

Они быстро в тот день перестали говорить на эту тему. Но когда вы ссорились с папой и ты припоминал о Женевьеве, он потом часто выговаривался маме. Признаюсь, я подслушивала за дверью.

Как-то раз он сказал: "это было на благо Агвареса, я ведь прав, Аливера?".

А потом сказал: "эта девчонка водила всех за нос".

И еще: "она лицемерка".

А сегодня я наконец узнала правду. Я не знаю, могу ли говорить тебе об этом... Но ведь это касается твоей жизни, а значит ты обязан знать. Никто не имеет права скрывать такое.

Особенно если это напрямую влияет на ваши отношения с папой.

Ребенок, которого вынашивала Женевьева, не твой. Не ты отец. Наш папа знал, но почему-то умолчал.

Не знаю, что там у вас произошло, но ты ведь злишься на папу, что он разрушил вашу жизнь с Женевьевой. А если выходит, что ребенок совсем не причастен к тебе, то папа ни в чем не виноват?

На этом мое расследование не окончено, но я всецело передаю его тебе.

Есть еще кое-что.

Отец сказал:

"Я не мог поступить иначе, правда же, Аливера? Письмо с доказательством все также пылится в кабинете. Мне просто не хватает сил объясниться перед сыном".

Теперь ты решаешь, как поступить. Потребуй завтра же объяснений от папы или заберись к нему в кабинет и откопай какое-то письмо.

Разберись уже с прошлым. А я буду ждать тебя в настоящем.

От всей семьи заявляю, что мы любим тебя необъятной любовью.

Эта любовь будет согревать твое сердце, она излечит от всех ран, справится со всеми передрягами.

Самая великая и сильная любовь – это любовь, не требующая ничего взамен. Родители любят своих детей безусловной любовью.

Пока они любят, ты можешь свернуть горы, остановить извержение вулкана, не дать случиться наводнению.

Ты можешь все. И даже взлететь выше неба. Но только пока живет эта любовь. Ведь потом обрубаются крылья. И ты также сможешь многое в этой жизни, но уже не все.

Ты будешь смотреть на этот мир с высоты своего роста. И ты навряд ли сможешь затушить вулкан или остановить наводнение.

Встретимся завтра. Люблю.

Твоя Лоа."

Я несколько раз прочел письмо и каждый раз оно обретало новый смысл. Сестра писала его наспех, мысли ее перескакивали с одной на другой. Ей было больно, она устала и решила выговориться. Если бы их не перестреляли той ночью и вообще ничего бы не было из тех страшный моментов, я бы может и правда перескочил к концу, чтобы быстрее узнать о каком-то секрете. Мне ведь правда было плевать на чужие чувства, я вбил себе в голову, что отец – зло, которое сбивает меня с пути и пытается промыть мне мозги.

Но именно сейчас чувства Ло, излитые в строках, имеют совсем иной смысл. Только сейчас они наконец приобретают значение и очень больно врезаются в сердце. Она так и напоминала, что все люди умирают и вдруг что, я буду жалеть о своем поведении и пустой трате времени на ссоры.

Ну вот Лоа, ты как всегда оказалась права.

Я сложил письмо в небольшой квадрат и положил под подушку.

Теперь о второй части письма. Наверное, Лоа что-то не так поняла. Может, отец решил проехаться по мозгам Аливеры и сделаться в этой истории героем? А из Женевьевы захотел вылепить злодейку? Обвинив ее в обмане и измене, он хотел отмыться от грязи, которая облепила его после того, как он откупился от ребенка жалкими деньгами?

Лоа обмолвилась о каком-то письме с доказательствами, которое завалялось в кабинете отца.

"Либо сейчас, либо никогда. Добей уже себя, Агварес." – пронеслось в моей голове.

Я соскочил с дивана, метнулся к двери и резко открыл ее.

– Клейн, мы едем в Бруклин.

***

В доме царила кромешная тьма. Клейн бесстрашно прошел вглубь дома, а я бродил вдоль стены, нащупывая рубильник и будто боясь сделать лишний шаг и упасть в пропасть. Потому что-то где-то там, чуть дальше лестницы, пока я дрых в своей комнате, между кухней и холлом случилось непоправимое.

Я отыскал выключатель и резко хлопнул по нему. Лампы тут же загорелись, освещая пространство.

– Агварес, тебе лучше не идти сюда. – Настороженно посоветовал он и попятился назад.

А я, наоборот, задержав дыхание, наступал вперед, до тех пор, пока не увидел напоминания о той ночи.

В ушах снова проснулся ужасающий крик. Мне стало дурно. Стены словно ожили и медленно двинулись на встречу к друг другу, я зажмурился, обхватил руками голову и вильнул в сторону. А в следующий миг столкнулся с чем-то, потерял равновесие и шлепнулся на пол.

Раздался оглушительный звук битого фарфора. Я раскрыл глаза и увидел, что снес любимую вазу ма, которая разбилась на множество осколков и разлетелась по разным сторонам. А потом ужас сжал все мои органы и вцепился мертвой хваткой в горло. Я стал задыхаться и отползать назад, царапая линолеум осколками подо мной.

Когда я упал, то полетел прямо к тому месту, где родители и Ло сделали свои последние вздохи, а затем намертво уснули. Тел их здесь, конечно же, уже не было. Но зато контуры, начертанные мелком, напоминали, как все они рухнули на спины. Ублюдки не пытались скрываться, бить в спины, они бесстрашно стреляли, встречаясь со своей жертвой лицом к лицу. Мелом были обведены не только силуэты, но и струйки давно засохшей крови, которая сочилась из ран, забирая с собой возможность жить, уничтожая все мечты, сжигая все надежды.

Каково было Ло, смотреть, как убивают родителей и понимать, что скоро наступит ее черед? Понимать, что помощи не будет, никто не протянет руку утопающим, никто не успеет. Не придет, как в сказках, супер-герой. И бесполезный брат тоже не поможет, он слишком занят своими заботами.

А кому досталась первая пуля? Аливере или Гленну? Наверняка, она прилетела неожиданно, ее жертва даже не успела очухаться, испугаться, издать какой-либо звук...

Клейн поднял меня, вцепился в плечи и потормошил их. Он пытался взглянуть мне в глаза, но они нервно бегали по комнате.

– Агварес, просто дыши, слышишь?!

Я все также задыхался и уже было начал терять сознание, но вдруг Клейн замахнулся и со всего размаху отвесил мне пощечину.

Крик в ушах отступил, потому что их вообще заложило от такого шлепка. В глазах все закружилось в бурном танце, щека мигом вспыхнула. Мозги будто вышибло напрочь, потому что все мысли тут же покинули меня, ровным счетом как и эмоции.

Я прерывисто набрал воздух в легкие и через несколько секунд резко выдохнул. Кивнул Клейну и отбросил его руку со своего плеча.

– Как ты выжил?

– Я стоял там, – махнул рукой к лестнице, обхватив другой горло, – один из ублюдков стрелял в меня, но промахнулся. Дважды. Потом другой подкрался сзади и ударил меня по башке. И он же выстрелил в меня. Больше я не помню.

– Нихрена себе.

– Нам надо наверх.

Проигнорил я его комментарий и первым добрался до лестницы. Поднимаясь, я пытался не смотреть вниз. Я был уверен, что если опущу глаза, то меня снова накроет.

Мы преодолели лестницу и продолжили путь по длинному коридору в полной темноте.

Дверь кабинета отца была не заперта. Я прошел внутрь и врубил свет. Все, как и раньше: на столе идеальный порядок, на книжной полке книги расположены по возрастанию, в ящиках каждый листок к листу. Гленн тот еще зануда, всегда и во всем соблюдал чистоту и порядок, особенно в голове.

Только сегодня везде лежала тонна пыли, цветы в горшках засохли, а открытая бутылка коньяка осталась стоять на столике еще с той ночи.

– Тут так душно и воняет. Я открою окно. – Клейн обошел меня, рыскавшего в столе.

Я не пропустил ни один ящик, ни одну полку, но ничего похожего на письмо не заметил. Вернулся к навесной полке и стал листать одну книгу за другой.

– Черт, Агварес! Я слышу полицейскую сирену!

Завопил Клейн и выбежал из кабинета, я быстрее стал перелистывать страницы.

– Они едут сюда! – Вернулся он и схватился за голову.

Я убрал последнюю книгу, судорожно огляделся по сторонам. Я проверил все, что только можно. Куда Гленн засунул чертово письмо? Возможно, оно валяется где-то в кипе бумаг...

– Агварес, ты меня слышишь вообще?

Клейн потормошил меня по плечу. Спокойствие покинуло его, губы парня задрожали, глаза застыли в немом ужасе.

– Если нас поймают, упекут обратно в психушку!

Я впервые задумался: как в лечебницу попал Клейн?

Вой сирен приближался. Звук доносился с открытого окна... Точно! В далеком прошлом, когда двери этого дома запирались на замок с наступлением ночи, я пробирался в кабинет отца (он всегда был открыт) и спускался по трубе на задний двор.

– Клейн, лезь в окно, спустимся по трубе.

– Чувак, у меня сейчас руки дрожат как у наркомана. Ты хочешь расшибить меня в лепешку?

– Ну ладно. Возвращайся в психушку.

– Черт! – Он похлопал себя по щекам и бросился к окну.

В одно мгновение тело Клейна покинуло этот дом и повисло в невесомости, крепко обхватив трубу руками и ногами.

Внизу послышались поспешные шаги. Я прикрыл дверь, выключил свет и вернулся к Клейну. Он недалеко сполз вниз, но ждать дольше не позволяло время. Поэтому я полез почти следом. Вскарабкался на окно и посмотрел на трубу.

Давно я не практиковал такой выход из дома. Уже растерял навыки и к тому же мышцы не до конца реабилитировались после полугодового сна, поэтому я могу не допрыгнуть до трубы или как следует вцепиться в нее. Но либо я сейчас делаю это, либо возвращаюсь на исходную точку.

Когда адреналин в крови зашкаливает и барабанит по вискам, то невозможно думать о последствиях или проблемах. Приходится просто довериться себе, своей голове. Но адреналин порой вызван страхом, а это чувство вышибает все мозги. Потому люди совершают глупые вещи...

Долго думать не пришлось: я оттолкнулся от рамы окна и прыгнул на трубу, в воздухе вытягивая руки к водостоку. Я ухватился за него и чуть соскользнул вниз, но все-таки удержался. Труба неприятно скрипнула и пошатнулась. А после раздался тихий вопль Клейна и шорох листьев. Я опустил глаза вниз и увидел, как сосед по палате грохнулся в кусты и теперь как можно тише пытался подняться на ноги.

Я искусно спустился вниз и удачно приземлился на ноги. Оттряхнул руки и вытянул Клейна с кустов.

– Ох, как я сейчас матерю тебя! – Прошипел он.

Сирены машин не утихали. Еще немного и копы додумаются разведать обстановку на заднем участке дома.

Я аккуратно стал подкрадываться к забору, чтобы беззвучно вскарабкаться на него и унестись подальше от дома и полицейских машин.

Этот поход оказался бессмысленным. Я напрасно нырнул в воспоминания того дня и вернулся в дом, где утонула моя прошлая жизнь. Мне пришлось пройтись по ее останкам и затрахать себе голову надоедливыми мыслями, а ради чего? Ради кучки безмозглых копов, из-за которых пришлось выбираться на улицу по трубе.