Крылья. Песнь Бездны

Секунда шла за секундой.

Светлейший Самуил никогда не торопился с наказанием. Он всегда делал это размеренно, методично, словно исполнял священный ритуал. Наверное, в его понимании всё так и было. Вот только я до сих пор задавалась вопросом: откуда в нашей религии столько жестокости? Я не просила себе этот дар, так почему он был мне дан? И почему, если эти способности дарованы мне Господом, я должна опасаться ангелов?

Однажды я осмелилась спросить это у Верховного священника, и он, с помощью розги, донёс до меня истину: ангелы следуют законам Господа, но не знают всех его тайн. Господь даровал живым существам свободу воли, а мне — силу, способную её отнять. А значит, я — ошибка, пусть и божественная. А ангелы исправляют ошибки.

Слова Светлейшего врезались в память так же прочно, как боль, что сопровождала их. Мне не нужно было больше переспрашивать. Он объяснил достаточно доходчиво.

Шаг.

Я не подняла головы, но слышала, как он приблизился. Скрип кожи его перчаток, медленных вдох, словно он уже предвкушал наказание.

Боль не пугала. Она была привычной, предсказуемой. Страшнее было ожидание – те самые мгновения между приговором и первым ударом. И Светлейший Самуил знал об этом.

— Ангел. Чистое создание, посланник Господа, который не ведает лжи... — он сделал короткую паузу. — И он солгал.

Я знала, что любое слово сейчас только усугубит ситуацию, поэтому молчала. Но сердце всё равно болезненно сжалось в груди. Ведь меня можно было обвинить во многом, но точно не в этом. Я не заставляла Лейтана лгать. Но всё же почему он это сделал?

— Чудо, что он ещё не осознал того, что с ним произошло, — голос Свеилейшего был тихим, печальным, как у родителя, что наказывает строптивое, но любимое дитя. — И кто это с ним сделал.

Я приготовилась. Дальше должен последовать удар. Короткий, точный, оставляющий горячий след, словно ожог. Потом несколько секунд передышки, чтобы почувствовать, как жар растекается по коже, прежде чем новая вспышка боли вытеснит прошлую.

Но вместо удара раздался стук в дверь.

Я вздрогнула. Верховный священник тоже.

Несколько секунд он молчал, но я всем своим естеством ощущала его недовольство. Никто и никогда не прерывал его наказания.

— Кто осмелился меня побеспокоить?

Тишина, а затем тихий и спокойный голос.

— Лейтан.

Я судорожно вдохнула.

— Веди себя тихо, Лариэль...

Теперь страшно было представить, какое наказание будет меня ждать, когда ангел уйдёт. Ведь не пришёл же Лейтан меня спасать? Вряд ли он вообще знал, что я здесь. И Светлейший Самуил ему точно не расскажет, а если я выдам себя... Нельзя. Будет хуже.

Шорох ткани за спиной подсказал мне, что Верховный священник вышел из ниши, оставляя меня у алтаря одну. Но я всё равно сидела не поднимая головы и даже почти не дыша, чтобы не выдать себя.

Тяжёлая створка двери скрипнула. Шаги. Чёткие, но без лишней спешки.

— Какое дело привело тебя в столь поздний час, Лейтан? — Верховный священник говорил ровно, хотя я была уверена, что он с трудом скрывает раздражение.

— Я пришёл за Лариэль.

Что?.. За мной? Но зачем?

— И почему же ты пришёл именно сюда? — Светлейший Самуил явно не собирался говорить Лейтану правду... но и врать в лицо ангелу не решался. Лейтан пусть и выглядел молодо, но Верховный священник всё равно его опасался.

— Она боится тебя, Самуил. Почему?

— Боится? — в голосе Светлейшего звучала лёгкая насмешка. — Разве послушница может бояться меня? Ты перепутал страх с благоговением перед высшим церковным чином.

— Я ничего не перепутал, Самуил. Где она?

Верховный священник чуть заметно вздохнул, словно ему было жаль, что всё зашло так далеко.

— Лейтан, мы с тобой плохо знаем друг друга, ведь тебя назначили сюда незадолго до начала моего паломничества, но ты должен был слышать от других, что Лариэль находится под моей опекой. Я с детства забочусь о ней, защищаю, стараюсь удержать от роковых ошибок. Ты и сам видишь, как легко она попадает...

Короткая пауза.

— Лейтан? Где ты?

Я напряглась. Что там произошло? И почему... за моей спиной словно кто-то стоит?

Было страшно, но я всё же слегка повернула голову.

Сначала я увидела только пол. Затем — чужие ноги, подол знакомой мантии... Но не это заставило меня задержать дыхание, а кончики перьев, касающиеся пола. У того, кто стоял за моей спиной были крылья.

Лейтан. Но как? Когда он успел? Несколько мгновение назад он стоял возле двери и разговаривал с Верховным священником. Я не слышала его шагов или характерного шелеста перьев. Он словно просто появился за моей спиной.

— Лариэль... — впервые в жизни в голосе Лейтана можно было расслышать печаль.

Я не видела его лица, но знала, куда устремлён его взгляд.

Тонкие, бледные линии тянулись по моей спине, давно зажившие, но никуда не исчезнувшие. Они не болели. Они просто были — как часть моего тела, как память, запечатлённая на коже.

Но для него они были новыми, ведь Лейтан даже не подозревал о том, как меня наказывали за провинности. И, самое главное, не знал, в чём заключалась моя главная провинность.

Я не сразу поняла, что происходит. Тёплые руки подхватили меня, поднимая с холодного пола. Я ахнула, инстинктивно цепляясь за ткань его мантии. Всё произошло слишком быстро, слишком неожиданно — я не могла даже пошевелиться, только слушала, как громко и быстро стучит моё сердце.

Я хотела что-то сказать, возразить, объяснить, но слова застряли в горле. Сейчас во мне бурлила странная смесь эмоций, которую я при всём желании не смогла бы скрыть. Радость от того, что кто-то вступился за меня. Страх от того, что он, скорее всего, захочет узнать о причинах. Что я должна буду сказать? Как объясню это всё?

А Верховный священник? Он просто отпустит меня с Лейтаном? Позволит ангелу унести ту, чей дар так долго и упорно скрывал от них? Или же решит, что теперь меня уже не спасти и отдаст мою судьбу в руки ангелов?

Лейтан вынес меня из комнатки с алтарём в основное помещение, где всё ещё стоял Светлейший Самуил.

— Как ты это сделал, Лейтан? — из голоса Верховного священника исчезло всё тепло и мягкость.

— Её спина. Это твоих рук дело, Самуил? — ангел не стал отвечать на вопрос, вместо этого спокойным тоном задав свой собственный.

— Тебе ли не знать, что некоторые души нуждаются в наставлении. И в очищении.

— Это не наставление. И я не оставлю это просто так.

— Нет, конечно, не оставишь, — кивнул Самуил, словно соглашаясь. — Ты слишком долго был среди людей, Лейтан. Слишком хорошо научился чувствовать, но так и не научился понимать.

Верховный священник вздохнул. В его движениях, словах, голосе не было страха. Он словно разговаривал не с ангелом, а упрямым ребёнком.

— Ты можешь забрать её, но в итоге Лариэль всё равно вернётся ко мне.

Ничего не говоря, Лейтан уверенно направился к выходу.

Даже когда двери за нами закрылись, я всё равно продолжала слышать холодный, ровный голос Верховного священника. Только теперь он был не рядом, а в моей голове. Этот голос нашёптывал, что я должна бежать, что мне нельзя доверять ангелу, что если он узнает про мой дар — от меня избавятся.

Лейтан нёс меня по холодному каменному коридору, и я чувствовала, что с каждым его шагом всё дальше ухожу от знакомого ужаса. Но облегчения не было. Вместо него росло другое чувство — осознание, что этот момент изменил всё. Я была уверена, что Лейтан и правда не оставит всё просто так.

Когда мы наконец пришли, я поняла, что Лейтан принёс меня в общую спальню послушниц. Он остановился перед дверями, и до меня донеслись тихие разговоры по ту сторону. Естественно, никто не спал после того, как сначала Анна разбудила всех своими криками, а потом сам Верховный священник лично забрал меня. Наверняка в той комнате уже родился тысяча и один нелепый слух о том, что же произошло.

В это мгновение я поняла, что не хочу туда. Не хочу, чтобы все на меня смотрели, чтобы шептались за спиной, гадая о причинах произошедшего. Но у меня не было места, куда бы я могла сбежать. Церковь была моим домом... и тюрьмой. А люди за дверью — той самой семьёй, которую не выбирают.

— Если хочешь, я отнесу тебя в свои покои, — предложение Лейтана было весьма заманчивым.

— Нет, — не раздумывая ответила я. Не потому что не хотела, а потому что не могла. Если бы я согласилась, а Верховный священник об этом узнал... Даже думать не хочу о том, к чему подобное может привести.

Лейтан не стал спорить или настаивать — это было не свойственно ангелам. Он просто открыл дверь и вошёл в комнату, всё также держа меня на руках. Разговоры тут же смолкли, а к нам обернулись испуганные лица.

Почти все собрались вокруг Анны, которая, очевидно, пока мы не зашли, рассказывала обо всём, что увидела. Она резко встала, открывая рот, чтобы что-то сказать, но Лейтан не дал ей такой возможности.

— Выйдите, — его голос был спокоен, но в этой тишине прозвучал так, что никто не осмелился ему возразить.

Послушницы замешкались, но всё же одна за другой вышли, и через несколько мгновений в комнате остались только мы с Лейтаном.

Он бережно опустил меня на кровать, и усталость, которую до этого заглушал страх, тут же накрыла меня волной. Хотелось просто закрыть глаза и провалиться в сон, чтобы проснувшись на утро осознать, что произошедшее сегодня целиком и полностью было плодом моей фантазии. Что не было никакого шеда, темницы, Верховного священника и Лейтана, что пытался спасти меня.

— За что?

Я подняла на Лейтана растерянный взгляд, не понимая, о чём он.

— За что он бил тебя?

— Я... — сказать правду я не могла, но и придумать убедительную ложь не получалось. — Я совершила ошибку.

— Какую?

Я сжала пальцы на ткани рубашки и вновь опустила взгляд в пол. Правда, какую ошибку я совершила? Родилась? Почему с самого начала я несу наказание за бремя, которое не выбирала? Почему в моей жизни всего два пути: скрывать свой дар и терпеть побои или же рассказать о нём и умереть от рук ангелов? Почему я не могу быть обычным человеком? С обычным цветом волос, с обычными глазами, и самыми обычными способностями?

— Лариэль, прошу, не молчи.

— Я ослушалась.

— Ты сбежала из церкви, но за такое не бьют. И шрамы на твоей спине... Это же был не первый раз, верно?

Но я молчала. Что ещё мне оставалось? После всего пережитого в голове не было ни одной дельной мысли. Мне просто хотелось, чтобы всё это наконец-то закончилось.

— Отдыхай.

И Лейтан просто развернулся и ушёл, не добавив ни слова. Только когда дверь за ним закрылась, я позволила себе выдохнуть. Но облегчение так и не пришло, ведь я прекрасно понимала — это не конец.

Послушницы, которые всё это время ждали за дверью, сразу же вернулись в комнату и окружили меня. Я чувствовала их взгляды, но не поднимала головы. Они ждали объяснений, но я не собиралась им ничего говорить.

Конечно же, Анна первой нарушила тишину.

— Лариэль! — её голос звенел от напряжения. — Что это было? Почему тебя принёс Лейтан?

Я молчала, надеясь, что Анна отступит, хотя прекрасно понимала, что этого не случится.

— Тебя же увёл Верховный священник... — она говорила медленно, словно размышляя над каждым словом. — А до этого... в умывальне...

Я сглотнула, но продолжала молчать. Эти события не были связаны между собой, и какими бы извилистыми тропами не бродили мысли Анны, она в жизни не догадается о том, что именно я пыталась смыть с себя этой ночью. Чьи именно прикосновения довели меня до той истерики.

— Почему же от Светлейшего тебя принёс именно Лейтан? Что он там делал? Или же Верховный священник тоже вызвал его из-за... — она осеклась. — Та кровь, это ведь было не из-за того, что ты... Что ты была с ним?

— С кем? — я не сразу поняла, про кого она говорит, да и в целом что подразумевает под своими словами.

— С Лейтаном. Ты ведь не была с ним... Ну... Как женщина? — её голос дрогнул, словно ей самой было страшно произносить это вслух.

В комнате воцарилась тишина. Послушницы замерли, затаив дыхание. Их любопытные взгляды буравили меня, ожидая ответа. Им нужны были не просто слова, а убедительное опровержение, ведь в ином случае, сказанное Анной будет принято за правду, а слухи в храме распространялись быстрее молитв.

Всё пошло не так. Анна не знала о том, что я была в темнице и что там произошло. В её голове картина сложилась совершенно иначе, и теперь она пыталась подтвердить свои догадки. Её воображение нарисовало сцену, где Лейтан, наставник и ангел, мог опозорить послушницу, и это было для неё в тысячу раз страшнее, чем правда, которой она не знала.

— Нет! — ответ сорвался с моих губ слишком резко, и я сразу поняла, что допустила ошибку.

Анна мне не поверила. Я видела это по её глазам, на которые наворачивались слёзы, по чуть дрожащим губам, по тому, как её ладони сжались в кулаки, сминая ткань ночной рубашки.

— Почему именно он?..

Она всегда любила Лейтана и не боялась об этом говорить. Но даже если бы она хранила это в строжайшем секрете, всё равно любой догадался бы о её чувствах — по тому, как её взгляд искал его в толпе, как она задерживала дыхание, когда он проходил мимо, как замирала, если он хоть раз обращался к ней.

И теперь она смотрела на меня так, словно я осквернила святыню.

В комнате снова зашептались, послушницы делились своим догадками, но я уже не слышала их голосов. Всё вокруг словно ушло в тень, отдалилось, стало неважным. Тяжесть в теле нарастала, усталость окончательно захлестнула, и прежде чем я смогла осознать, что проваливаюсь в сон, темнота уже окутала меня, забирая прочь хотя бы на те пару часов, что остались до рассвета.

Проснувшись утром, я сразу же почувствовала боль. Она охватила всё тело, отзываясь мучительным напряжением в спине и плечах, пульсировала в висках. Голова гудела, во рту пересохло, а лёгкие наполнял спёртый воздух комнаты. Я сделала глубокий вдох, но даже это отдалось тянущей болью в рёбрах.

Пришлось собрать всю силу воли, чтобы приподняться и сесть. Простыня была смята, подушка казалась влажной — должно быть, мне снилось что-то тревожное. Я медленно провела рукой по лицу, убирая волосы со лба.

Может, я снова ходила во сне? Второй раз за эту бесконечно длинную ночь... Но это было маловероятно. Могу поспорить, некоторые из девушек до самого утра обсуждали произошедшее, не смыкая глаз.

Снаружи уже серел рассвет, сквозь узкие окна пробивался холодный свет. Послушницы тихо вставали, кто-то уже натягивал робу, готовясь к утренней молитве, кто-то только просыпался, потягиваясь и зевая. Я не сразу осознала, что несколько пар глаз всё ещё смотрят на меня.

Анна сидела на соседней кровати и наблюдала. Наверняка, была одной из тех, кто не спал, карауля, когда же я очнусь. Я заставила себя не реагировать, медленно стянула одеяло и свесила ноги с кровати. Каждое движение отзывалось тупой болью в теле, но я делала вид, что ничего не чувствую.

Глупо было надеяться, что ночь что-то изменит. Вчерашний день никуда не исчез, не превратился в сон, не стёрся из памяти. Всё, что случилось, было настоящим, и последствия ждут меня впереди.

Анна же молчала. Обычно она всегда задавала вопросы, пыталась что-то выведать, особенно если происходило что-то странное. И её молчание нервировало сильнее, чем расспросы.

Я медленно натянула робу, стараясь делать это спокойно, будто у меня не болела каждая мышца, будто спина не ныла после вчерашнего напряжения. Впереди меня ждал привычный день: утренняя молитва, которую я пропустила вчера, потому что убегала посмотреть на шеда, трапеза, занятия, обеденная трапеза, снова занятия, вечерняя молитва, а потом отход ко сну. И сейчас я очень надеялась, что в рутине этого дня исчезнут все мои вчерашние печали, сотрётся вся та боль, и уже завтра я смогу стать снова обычной послушницей Лариэль.

Как только первая группа девушек направилась к умывальне, я, делая вид, что вчера ничего особенного не случилось, вышла вместе с ними.

Процедура умывания была такой же неотъемлемой частью утреннего ритуала, как и сама молитва. Чистота тела должна была символизировать чистоту разума. Но склонившись над каменной чашей с водой, я замерла, разглядывая своё отражение. Волосы спутаны, под глазами залегли тревожные тени, а во взгляде читалась печаль и обречённость. Могло ли моё тело, после всего произошедшего, вновь стать чистым? Боль от близости с шедом уже не давала о себе знать, её заглушила боль иная. Та, что проникла во всё моё тело и сейчас пыталась забраться даже в душу.

Но что я могла теперь сделать? Время нельзя повернуть вспять, его даже нельзя остановить. Всё, что мне остаётся — смириться с тем, что произошло и жить дальше. Ведь даже виноватого я не могу наказать, ибо была виновата во всём сама. Интересно, этот шед помнит то, что произошло? И если помнит, не решил ли для себя, что это был всего лишь сон? И почему в его голосе тогда звучало отчаяние? Он сожалел об этом? Но разве шеды способны на сожаления? Чудовища, что не знают пощады... Разве я не стала для него чем-то вроде трофея? Тогда почему...

Размышляя, я подняла взгляд и в отражении на полированном металле стены заметила Анну.

Она стояла позади, чуть в стороне, и смотрела. Не умывалась. Не пыталась заговорить. Просто смотрела и ждала. И это пугало больше всего.

Мы не были с ней подругами, но из всех обитателей храма с ней я общалась больше всего. Не потому что хотела, а потому что Анна никогда не спрашивала разрешения, чтобы завязать разговор. Наверное, она считала меня прекрасным слушателем, ведь я никогда не перебивала её, не прогоняла, не пыталась избегать её, хотя сама не заговаривала с ней первой.

Когда прозвучал колокол, я поспешила выйти вместе со всеми, стараясь раствориться в толпе. В зале для молитв я сразу же опустилась на колени и склонила голову, как и все вокруг. Сложив руки, я сосредоточилась на словах, которые произносила каждое утро, но сегодня они не находили отклика внутри меня.

Сегодня я не молилась. Я просто механически повторяла то, что уже делала сотни раз.

Имела ли я теперь право находиться здесь? Имела ли право обращаться к Господу после произошедшего? Нас учили, что он милосерден, но так ли это на самом деле? Способен ли он быть милосердным именно ко мне? К той, чей дар столь опасен? И к той, что так неосмотрительно воспользовалась им ради...

Зря я думала, что если буду просто следовать привычному порядку, то это поможет забыться. Даже сейчас мои губы обращались к Господу, а мысли возвращались в темницу и обладателю красных глаз. Я думала о враге рода человеческого, преклонив колени в центре храма. Удивительно, что Господь всё ещё не разверз небеса и не ударил по мне молнией.

После молитвы мы отправились в трапезную. Послушницы двигались стройными рядами, почти бесшумно, с опущенными глазами, но я знала, что они продолжают смотреть. Чувствовала их взгляды, скользящие по мне. Они гадали, правда ли всё то, что вчера наговорила Анна. Правда ли я вступила в связь с ангелом. Им было любопытно, но — что меня немного радовало — я не чувствовала от них осуждения. В конце концов почти каждая послушница когда-нибудь да мечтала о том, чтобы в неё влюбился ангел.

Дойдя до трапезной, я заняла привычное место, чуть в стороне от остальных. Я сидела, двигала ложкой по миске с овсяной кашей, но аппетита не было. Еда казалось безвкусной липкой массой, которая отказывалась проглатываться. Каша остывала, густела, становилась ещё менее аппетитной, но это не имело значения. Я не могла перестать думать о случившемся. О том, что Лейтан соврал ради меня. О том, что должно было остаться в темнице. О том, что Верховный священник хотел меня наказать. Всё это продолжало преследовать меня даже здесь, за общим столом, среди десятков других послушников и послушниц.

Я перевела взгляд на место рядом с собой и только тогда осознала, что оно пустует.

Анна.

Она всегда садилась рядом. Даже если было неудобно, даже если я опаздывала и ей приходилось вставать и пересаживаться откуда-то с другого конца зала. Иногда я ловила себя на мысли, что привыкла к её присутствию, к её голосу, к её бесконечным разговорам о том, о сём. Но сегодня... её не было.

Я быстро огляделась. В зале были все. Почти все.

Кроме Анны.

Последний раз я видела её в умывальне, но куда она делась потом? Была ли на молитве? Это внезапное исчезновение беспокоило меня. Куда она могла пойти?

Я встрепенулась, когда кто-то прошёл мимо, и поняла, что трапеза подходит к концу. Все потихоньку начинали вставать, аккуратно отодвигая стулья, складывая руки перед собой и готовясь к выходу. Впереди нас всех ждали занятия.

Я хотела стать Гласом ангела, но теперь... если эти слухи пойдут дальше...

Будущее стало слишком туманным, и даже последний луч надежды начал меркнуть. Был ли смысл идти на лекции?

Я заставила себя подняться и даже сделала несколько шагов, как услышала что-то странное. И не я одна. Все вокруг замерли, уставившись на вход в трапезную. В коридоре раздавалась чья-то тяжёлая поступь, с каждой секундой приближаясь к нам.

Спустя несколько мгновений в трапезную вошли Стражи Веры. Четверо мужчин в белых плащах, с мечами на поясе, лица бесстрастные, непроницаемые. Их появление всегда значило что-то важное. Что-то официальное.

Все вокруг замерли, будто сама тень, упавшая от стражников, сковала их движения. Шёпот прекратился, и в помещении воцарилась звенящая тишина.

Один из стражей шагнул вперёд, его взгляд на мгновение задержался на мне, а затем он произнёс ровным, бесцветным голосом:

— Послушница Лариэль.

Эти два слова пронзили меня, как клинок.

— Вы должны немедленно следовать с нами.

Ни объяснений, ни лишних слов. Просто приказ. И я не сомневалась в том, кто именно стоит за этим приказом.

Кто-то рядом сглотнул, кто-то резко вдохнул, но никто не осмелился заговорить.

Я не стала спрашивать причин, не стала спрашивать куда меня поведут. Какой смысл, когда выбора нет? Скоро я всё и так узнаю. Кивнув, я сделала шаг вперёд. Ноги казались чужими, движения — слишком медленными, но я заставила себя идти, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

Стражи не торопили, но и без этого было понятно, что они в любом случае доведут меня туда, куда было приказано. Двое шли впереди, ещё двое — позади. Их тяжёлые шаги гулким эхом отдавались в коридорах.

Мы шли долго. Слишком долго. Но куда именно, я не могла понять. Стражи не вели меня в покои Верховного священника. Они не направлялись к внутренним помещениям, где проходили занятия и исповеди.

В какой-то момент я поняла, куда мы идём, и сердце сжалось от осознания... Но я не позволила себе замедлить шаг.

Западное крыло храма.

Здесь были помещения, куда послушницам вход был строго запрещён, где стены хранили тайны, о которых предпочитали не говорить вслух. В западном крыле находились архивы с древними манускриптами и книгами, которые можно было читать только с особого разрешения. Здесь же располагались кельи для старших служителей. Но были и комнаты, о которых говорили только шёпотом.

Одна из них — зал покаяния, где проводились наказания за серьёзные проступки. И теперь я не сомневалась, что меня ведут именно туда.

Вот только мы прошли мимо. Стражи не замедлили ход, не открыли двери и не толкнули меня внутрь. Я мысленно выдохнула, но облегчение было преждевременным.

Мы подошли к другим массивным дубовым дверям с золотыми вставками, изображающими два ангельских крыла — символ беспристрастности и справедливости.

Зал разбирательств. Меня вели на суд.

Я переступила порог, и внутри всё похолодело.

Помещение было огромным, но почти пустым. Своды украшены фресками с изображениями ангелов, карающих шедов, на стенах росписи, продолжающие этот мотив. Через узкие, но высокие окна в зал проникал золотистый свет, который должен был символизировать чистоту и справедливость. Но даже он сегодня не согревал.

Лавки, предназначенные для слушателей, пустовали. Обычно на разбирательствах присутствовали священники и старшие служители церкви, но сейчас здесь не было лишних свидетелей. Закрытый суд, в котором будут участвовать только те, кто должен услышать приговор.

В центре на возвышении стоял архиангел Эстель — один из тех немногих ангелов, что входил в состав церкви и жил среди людей. Именно он занимался обучением послушников до того, как его место занял Лейтан.

Я давно не видела его, но он ничуть не изменился. Высокий, сдержанный, но в его взгляде читалась усталость. Не та, что бывает у людей, когда их силы угасают, а усталость от наблюдения за миром, который никогда не меняется. Ему можно было дать лет пятьдесят или чуть больше, если смотреть человеческими глазами, но я прекрасно знала, что он живёт в этом мире уже несколько столетий.

Его длинные, светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад. Ни одного выбившегося волоска, никакой небрежности. Мантия на нём была безупречно белой, подчёркивающей его божественную природу, но без ненужных узоров, без золочённых украшений, свойственных священнослужителям.

А вот его глаза пугали... Серебристые, лишённые тепла, словно застывший металл. Он не смотрел на меня, он смотрел сквозь меня, как на факт, который подлежит рассмотрению. Для него я была не живым человеком со своей судьбой, чувствами, желаниями, а нарушением, которое предстоит исправить.

Эстель был тем, кто просто судил. Без ненависти. Без зла.

Без пощады.

Чуть в стороне от него, на уровне ниже, стоял Лейтан. Как только меня ввели в зал, он подался вперёд, но прежде чем успел сделать хоть один шаг, Эстель поднял руку и положил ладонь на его плечо. Это было не просто предупреждение — это был приказ. Лейтан напрягся, его пальцы сжались, но он остановился.

Можно было не надеяться на его помощь.

Двери в зал разбирательств распахнулись, и внутрь вошёл Верховный священник. Он двигался неспешно, с привычной неторопливостью,будто это было не разбирательство, а спектакль, который он собирался наблюдать с удовольствием. Светлейший Самуил занял одно из мест сбоку, на возвышении, там, где обычно сидели старшие служители, если разбирательство проводилось по особым случаям.

Он не смотрел на меня осуждающе, в его глазах не было злости или недовольства. Там была уверенность. Он знал, чем это закончится, знал, что слова, которые здесь прозвучат, уже не имеют значения, потому что всё уже решено.

— Сегодня мы собрались здесь на срочное разбирательство, связанное с серьёзным проступком послушницы Лариэль, — голос архиангела Эстеля звучал ровно, бесконечно спокойно, но в этом не было ничего обнадёживающего.

Я стояла, пытаясь не выдать тревогу, но мысли уже метались, стараясь понять, что именно мне предъявят. Верховный священник хотел наказать меня за то, что я якобы использовала свой дар внушения на Лейтане. Но он не может обвинить меня в этом, потому что ангелы не знают о моём даре, а если узнают — устранят, как угрозу.

Единственное, в чём я действительно нарушила свои обеты, — это ночь в темнице. Я переспала с шедом. Но они не могут этого знать.

Эстель повернул голову к Верховному священнику и сделал едва заметный жест, позволяя ему говорить.

— Я, Верховный священник Самуил, обвиняю послушницу Лариэль в греховной связи с ангелом Лейтаном.

В зале повисла тишина.

Я моргнула.

Это должно было оставаться глупым слухом, про который все скоро забудут. Не больше. Но Светлейший произнёс это настолько уверенно, словно зачитал извечную истину, записанную в священных книгах.

Он, как и Анна, сейчас превращал ложь в истину.

Связь между человеком и ангелом не была невозможной. В истории были случаи, когда ангелы влюблялись в людей и отказывались от своих крыльев, чтобы стать простыми смертными и завести семью. Это не считалась грехом, но и не поощрялось, ведь дети в таких союзах были обычными людьми. С каждым таким ангелом мир терял ту частичку Господа, что ещё оставалась в Невее.

Но я не была простым человеком. Я была послушницей.

Для тех, кто служил храму и приносил обеты, связь с ангелом считалась непростительной. Ведь нас специально учили скрывать свои эмоции, чтобы мы не искушали ими ангелов, и не сбивали их с пути благодетели и справедливости.

— Это ложь! — я старалась говорить тихо, но голос меня не слушался. — Ничего подобного не было!

— Она говорит правду, — в отличие от меня, Лейтан был спокоен. — Слова Светлейшего Самуила безосновательны, но я хочу выдвинуть встречное обвинение. Верховный священник систематически избивал послушницу Лариэль.

Я не могла понять, на что рассчитывал Светлейший, обвиняя нас с Лейтаном в связи. У него не могло быть никаких доказательств, ведь между нами ничего не было. Но он всё равно сделал это... Зачем? Какая у него цель? Тем более он прекрасно понимал, что Лейтан не станет молчать о моих шрамах, но не боялся этого... Что же здесь сейчас происходило?

— Ты серьёзно выдвигаешь обвинения против главы церкви? — Светлейший Самуил говорил спокойно, почти лениво, он совершенно не боялся слов Лейтана. — И где же твои доказательства?

— Следы на её спине.

— Следы могут быть от чего угодно. Но даже если бы это было правдой, ангелы не имеют права лезть во внутренние дела людей.

Эстель спокойно кивнул.

— Так и есть, Лейтан. Не ангелам решать, как наказывать послушников за их проступки.

Лейтан сжал губы, но ничего не ответил.

— Меня интересует другое, — продолжил Эстель, вновь переводя взгляд на Светлейшего. — Есть ли хоть какие-то доказательства связи послушницы и ангела?

Архиангел не собирался верить Верховному священнику на слово, и это немного успокаивало. Ведь никаких доказательств быть не могло.

— Доказательства есть, — произнёс Светлейший Самуил с лёгкой улыбкой на лице, и моё сердце чуть не остановилось.

Это невозможно.

Верховный священник повернулся к стражникам и произнёс:

— Приведите свидетеля.

Двери снова открылись, и когда я увидела, кто вошёл, внутри всё похолодело.

Анна.

Теперь я поняла, почему не видела её на утренней молитве и в трапезной. Видимо, Верховный священник вызвал её к себе, чтобы узнать, почему она подняла ночью такой шум. И она, конечно же, рассказала, в каком состоянии видела меня, и наверняка поделилась своими выводами о том, что произошло.

Анна прошла в центр зала, не поднимая головы, но всё в её движениях выдавало, как сильно она волнуется. Хотя в чём были причины этого волнения? Она не хотела свидетельствовать против меня? Или же просто на неё так действовало присутствие Лейтана в зале?

— Скажи нам, дитя, что ты видела? — Верховный священник говорил ласково, всем своим видом давая понять, что ей нечего бояться.

Анна сглотнула, но всё же ответила, пусть и слегка запинаясь:

— Я видела... как Лариэль пыталась смыть с себя... смыть с себя следы.

— Какие следы? — уточнил у неё Светлейший.

— Следы... следы блуда, — выпалила она закрыв глаза и вцепившись в подол своего одеяния. — Кровь и... и другие признаки.

Могла ли она и правда рассмотреть что-то на моих бёдрах в тот момент? Или же просто убедила себя в этом? Или же Верховный священник ей подсказал, что нужно говорить?

— Если под другими признаками ты имеешь в виду мужское семя, — абсолютно ровным тоном произнёс Эстель слова, от которых у Анны покраснели уши. Да и у меня, наверное. — То это не доказывает причастность к этому Лейтана.

— Разумеется, нет, — вмешался Верховный священник. — Но когда я этой ночью вызвал Лариэль к себе, чтобы расспросить о произошедшем, именно Лейтан пришёл за ней. Если бы он не был замешан, стал бы вмешиваться во всё это?

Лейтан не отвёл взгляда.

— Я пришёл, потому что почувствовал страх Лариэль.

— В храме, где находятся сотни послушников, которые пока что только учатся прятать свои эмоции, ты смог почувствовать страх одной единственной девушки и тут же прийти за ней. Лейтан, даже если ты и правда невиновен, всё равно слишком проникся людьми, — Светлейший обратился уже к Эстелю. — Я требую снять его с должности. Он явно утратил свою объективность.

Так вот чего он добивался... Ему не нужно было, чтобы Лейтана и меня в чём-то по-настоящему обвинили. Он просто хотел посеять зёрна сомнений в беспристрастности Лейтана, чтобы его сняли с этой должности. Хотел показать ангелу, что тот не способен ему противостоять.

— Возможно, в этом есть доля смысла, но сначала доведём это дело до конца, а потом разберём ситуацию Лейтана, — сказав это, Эстель перевёл взгляд на меня. — Послушница Лариэль, мы ещё не выслушали тебя. Теперь ты знаешь в чём обвиняешься. Тебе есть что сказать?

Я могла не просто сказать, я могла внушить им что угодно. Заставить Анну отказаться от своих слов. Убедить Эстеля, что невиновна. Приказать Верховному священнику снять с нас все обвинения. Могла... и не могла одновременно.

Воздействовать сразу на всех было выше моих способностей. Я могла бы убедить кого-то одного, но остальные сразу бы поняли, что что-то не так. Именно поэтому Светлейший Самуил так смело смотрел сейчас на меня: знал, что я не осмелюсь, что испугаюсь использовать свой дар, и в итоге всё пойдёт так, как хочет он.

Но и рассказать правду я не могла.

Если связь с ангелом была грехом, то связь с шедом — святотатством. Ангел был неприкасаем, а шед — проклятым. Его кровь осквернена, его плоть порочна, он враг Господа и всего живого. Если правда откроется, меня не буду судить, не буду разбирать детали и выяснять мотивы. Просто объявят проклятой и изгонят... Если не хуже.

Но что сказать? Придерживаться версии, что Анна всё не так поняла?

— Анна не лжёт, — сказала я наконец, тщательно подбирая слова. — Но она видела не то, что думает.

— Ты хочешь сказать, что не совершала прелюбодеяние? — уточнил Эстель.

— Да.

— Тогда объясни, что же видела эта послушница.

Я глубоко вдохнула. Мне было неловко говорить это в помещении, где были практически одни мужчины, но другого выхода не было.

— Среди ночи у меня началось кровотечение, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не сразу поняла, что происходит, и испугалась.

— Кровотечение? — Эстель слегка прищурился. — Женские дни?

Я молча кивнула, сжимая пальцы в кулаки.

— В таком случае целительница осмотрит тебя, чтобы подтвердить твои слова, — наконец прозвучал его вердикт.

И я поняла, что ошиблась. Не учла, что даже самое логичное оправдание может быть проверено. Как только целительница подтвердит, что никаких женских дней у меня сейчас нет и к тому же я не невинна, никто больше не поверит, что всё это — ошибка или выдумка Анны. Её слова станут правдой.

Лучше было сознаться во всём сейчас. Может, признание хоть немного смягчит мой приговор, который, без сомнения, в итоге будет вынесен.

— В этом нет необходимости... — голос предательски дрогнул. — Простите, Светлый Эстель, я соврала.

Я встала перед ними на колени, смиренно склонив голову.

— Я и правда больше не невинна, но Лейтан не имеет к этому никакого отношения, — мои щёки горели от стыда, но я всё же осмелилась поднять взгляд.

Кажется все, кроме Эстеля, были в шоке от моих слов. Анна стояла открыв рот и хлопая глазами. Во взгляде Верховного священника тоже читалось удивление, которое он не смог скрыть. Даже Лейтан нахмурил брови. Выходит, и Анна, и Светлейший Самуил на самом деле не верили в то, в чём меня обвиняли? Это и правда была просто игра перед Эстелем, дабы тот усомнился в беспристрастности Лейтана.

— В таком случае назови имя своего любовника, Лариэль, — архиангелу теперь всё было предельно ясно. — Мы возьмём у него показания и закроем это дело. Связь между людьми в стенах храма тоже порицается, но не наказывается так сурово.

— Простите, Светлый Эстель, но я не могу назвать его имя.

Ведь это был не человек... Да и имени его я не знала.

— Если она не хочет его называть, значит, у неё есть на это причины, — внезапно вмешался Лейтан, и все взгляды устремились к нему.

— Я думаю, Лариэль страшно, не потому что она боится наказания, — он перевёл взгляд на Верховного священника. — А потому что человек, совершивший это с ней, находится прямо перед нами.

Я вздрогнула, осознавая, что он имеет в виду Светлейшего Самуила.

— Ты наказывал её телесно, можешь не отрицать этого. Но, возможно, ты посмел зайти дальше обычных побоев?

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Да, Верховный священник бил меня, но он и заботился обо мне. Светлейший был для меня наставником, почти отцом, хоть и крайне строгим. И я не могла представить, чтобы он хотя бы просто помышлял о подобном.

— Что за бездоказательный вздор? — голос Верховного священника был полон возмущения. — Ты хоть понимаешь, в чём пытаешься обвинить меня, Лейтан?

Я хотела вмешаться и сказать, что ничего подобного не было, но не успела. Двери в зал резко распахнулись, и зарождающийся спор тут же стих.

В зал разбирательств зашёл человек, которого я прежде никогда не видела. Высокий, крепко сложенный, с осанкой воина, который годами закалял своё тело и волю. Его лицо выглядело жёстким, с чётко очерченными скулами и чуть искривлённым носом, который, вероятно, ломали в прошлом. Тёмно-каштановые волосы, в которых уже появлялись редкие серебряные нити, были короткими и аккуратно зачёсанными назад. Широкий, свободно спадающий с плеч белый плащ контрастировал с тяжёлым металлом доспехов. Может, я и не видела его раньше, но сразу поняла, что этот мужчина — командор Легиона Стражей Веры.

Он подошёл к Верховному священнику и, не обращая внимания на остальных, склонился и что-то прошептал ему. Я увидела, как изменилось лицо Светлейшего. Его уверенность не исчезла, но губы плотно сжались, а глаза мгновенно померкли.

После этого командор развернулся и подошёл к Эстелю с Лейтаном, сказав им, видимо, то же самое. Архиангел выслушал его с неизменным спокойствием и кивнул, Лейтан же нахмурился, но ничего не сказал.

— Разбирательство приостанавливается, — громко и чётко произнёс Эстель. — Появился другой вопрос, требующий немедленного решения. Что же касается послушницы, она будет временно содержаться в подземелье, пока мы не вернёмся к этому делу.

Подземелье... Место для провинившихся. Когда-то давно — в детстве, когда я ещё не научилась сдерживать свой характер — меня уже отправляли в подземелья. Тогда это было скорее воспитательной мерой, чем настоящим наказанием. Меня продержали там всего несколько часов, и потом я довольно быстро забыла об этом происшествии.

Но с тех пор многое изменилось...

Прежде чем уйти, Верховный священник что-то тихо сказал одному из стражей. Я не услышала слов — только увидела, как тот коротко кивнул.

Когда Светлейший и ангелы покинули зал, ко мне подошли двое из моих конвоиров.

— Пойдём.

Я подчинилась, но, едва сделав шаг, почувствовала, как кто-то схватил меня за руку.

— Приказ Светлейшего, — ровно пояснил один из стражей.

В следующий миг на мои глаза легла тёмная ткань, и мужчина туго затянул узел на затылке.

— Не снимай, — добавил он.

Так вот что сказал ему перед уходом Верховный священник. Он всё же опасался, что я могу воспользоваться своим даром и убедить охранников отпустить меня.

Меня повели по коридорам, затем вниз по узкой винтовой лестнице. С каждым шагом становилось всё прохладнее. Вскоре мы остановились, и кто-то толкнул меня вперёд.

Камера.

Дверь захлопнулась за спиной. Я услышала звук засовов, шаги, затихающие вдалеке... и осталась одна.

Я потянулась, чтобы снять повязку, но замерла. Стражники не сказали, что её можно снять. Забыли или же... Проверять это, честно говоря, мне не хотелось.

Еще недавно наказание казалось чем-то далёким, абстрактным. Но теперь... Когда Верховный священник вернулся и лично отдал этот приказ.

Я опустила руку, так и не дотронувшись до повязки. Наверное, кому-то другому покажется глупым сидеть в тёмной камере с завязанными глазами, но они просто не бывали на моём месте.

Нужно было изучить пространство вокруг. Я сделала несколько осторожных шагов, пока пальцы не наткнулись на холодный камень стены. Камера была тесной, пахло сыростью и затхлостью. Где-то в глубине подземелья глухо капала вода.

Я нашла низкую деревянную скамью и села, прижавшись спиной к стене. Время потекло вязко. Я то проваливалась в беспокойную дремоту, то вновь приходила в себя. Сколько времени прошло? Час? Два? Больше?

Как долго меня здесь продержат? Здесь вообще кормят? Или про меня просто забудут, и я умру от голода и холода?

Я вздрогнула, услышав шаги. Глухие, размеренные. Человек, который шёл ко мне, не спешил.

Это были не стражи — у тех сапоги всегда звенели металлом.

Мне хотелось бы верить, что это Лейтан. Что он сейчас скажет, что всё это ошибка, что я свободна.

Но я уже знала правду. Скорее всего это шёл ко мне Светлейший Самуил, чтобы сообщить, что мой ангел-защитник больше не появится в церкви, а значит, я снова полностью в его власти.

Наконец, шаги стихли напротив моей камеры.

Скрипнула дверь. Темнота осталась прежней, но я почувствовала чужое присутствие.