Крылья. Песнь Бездны

Я падала.

Воздух хлестал по лицу, волосы били по щекам, а каждый удар сердца казался последним.

Я не закричала. Не успела.

Камень мостовой молниеносно приближался ко мне. В глазах потемнело.

Удар должен был случиться уже сейчас. Вот он. Сейчас.

Но не случился.

Я не врезалась в камень. Не почувствовала боли. Не услышала треска своих костей. Не ощутила ничего — ни столкновения, ни конца.

Просто... Мир замер, и я — без рывка, без перехода, без объяснения — стояла на балконе.

Колени дрожали, пальцы вцепились в холодный камень перил, голова кружилась так сильно, что я не сразу осознала: я уже не лечу.

Рядом стоял Шеол.

Он смотрел на меня с выражением холодного интереса, будто я была не девушкой, что почти стала кровавым пятном под его балконом, а каким-то бессмысленным, но занятным вопросом.

— Разве Таллия не объяснила тебе, — протянул Шеол, словно устало повторял давно известную истину, — что даже умирать здесь можно только с моего разрешения.

Воздух был холодным, колени дрожали, и я всё ещё пыталась понять, как оказалась здесь, на балконе, под серым небом Кальвариса, когда секунду назад летела вниз.

— Что... что вы сделали?.. — чудо, что я смогла сказать хоть что-то. Всё внутри ещё не успело поверить, что я не разбилась.

— Не дал тебе испачкать мне мостовую. Было бы очень... банально.

— Но как?

— Разве нельзя просто принять чудо и двигаться дальше? — Он развёл руками. — Или, быть может, ты ожидала, что я раскрою тебе великую тайну мироздания?

— Я не собиралась... Это вышло случайно.

— Случайно, — повторил он с выражением глубокой задумчивости. — Давай попробуем воссоздать это «случайно».

Он подошёл к самому краю, встал рядом со мной и положил руки на балюстраду.

— Итак... ты подошла сюда. Тень под глазами, волосы в беспорядке, в душе — буря. Смотришь вниз, дышишь часто, и что-то шепчешь. Проклятие? Прощание? Нет, погоди, ты же послушница, — довольно проговорил он. — Значит, молитва.

Он запрыгнул на перила. Легко, как будто занимался подобным каждый день.

— И вот ты — героиня своей маленькой трагедии. Над городом, над Бездной. Ветер развевает твоё платье и волосы и шепчет «Сделай шаг»...

Он начал медленно наклоняться вперёд.

— И ты делаешь.

— Нет! — я не успела осознать, как шагнула вперёд и вцепилась в край его плаща, потянув на себя.

Он тут же замер и посмотрел вниз — сначала на мои пальцы, потом — на меня. Его глаза сверкнули, уголки губ поползли вверх.

— Какая прелесть, — сказал он, глядя на мою руку, сжимающую ткань. — Недавно я пытал Ровена, хотел убить тебя и всех твоих друзей, и всё же... ты хватаешь меня. Почти заботливо. Уж не влюбилась ли?

Я отдёрнула руки.

«Нет». Ответ прозвучал в моей голове так чётко, что даже испугал.

Это невозможно — влюбиться в того, кто смеётся над болью, кто играет с судьбами, как с игрушками. В того, кто разрушает всё, что ты боишься потерять.

— Не говорите глупостей, — ответила я вслух. — Просто... каждая жизнь важна.

Шеол вскинул брови. Он спрыгнул с перил, но не отходил далеко, всё ещё изучая меня.

— Любая жизнь? Даже жизнь шеда?

— Даже такая, — тихо сказала я.

— Хм. А этому вас учат в вашей славной церкви? — спросил он. — Что же послушникам рассказывают о жизнях тех, кто был сотворён без света? О шедах?

Строки, что мать-настоятельница читала нам в зале с витражами, сразу всплыли в моей памяти.

— «Свет был дарован не для того, чтобы судить, а чтобы вести. И даже в самых тёмных тенях может быть отблеск истины, если на них упадёт луч».

Я посмотрела на него. Шеол не моргнул.

— «Господь создал всех, даже тех, кто отвернулся от Него. Их путь — не проклятие, а попытка найти дорогу обратно».

Он молчал несколько долгих секунд. А потом сказал, с медленным восхищением:

— Прекрасно. Я почти поверил. А ты хорошо держишься. Только вот где же в вашей книжке сказано, что нас создал Господь?

Шеол произнёс это с ленивым интересом, как будто поставил на стол фигуру в шахматной партии, ожидая, сделаю ли я правильный ход.

— Или я что-то упустил, когда читал её? — спросил он, прищурившись. — Книга ангелов, если мне не изменяет память, говорит про шедов лишь то, что они «восстали из тьмы». Не были сотворены. Не были посланы. Восстали.

Он повернулся и пошёл вдоль балкона, скользя ладонью по каменному борту. Казался рассеянным, но я уже знала: он никогда не бывает рассеянным. Всё — игра.

Но самым интересным в этом разговоре стало открытие, что он знаком с религиозными текстами людей. И явно не поверхностно.

— Если Господь не создал вас, то почему позволил существовать? — тихо спросила я, ещё не понимая, к чему он ведёт.

Он остановился. Повернулся ко мне, чуть склонив голову.

— А вот это, Лариэль, — единственный вопрос, который стоит задавать. Не «почему шеды существуют», а зачем нам это позволено. Потому что если Господь действительно всё видит... значит, наше существование — не ошибка. А часть замысла. Или же...

Шеол замолчал, словно ожидая, что я подхвачу его мысль. Но я ничего не сказала. И тогда он продолжил свой монолог. Медленно. Ровно. Как тот, кто давно носит в себе одну и ту же мысль и хочет, чтобы наконец кто-то её услышал.

— Или же всё гораздо проще, — сказал он. — Может, Господь не замышлял ничего. Может, никакого великого плана нет. Может, всё, что вы считаете священным, — это просто свод правил от имени того, кого больше нет.

Он начал медленно ходить по балкону, не глядя на меня.

— Вас поработили. Вас освободили. Господь не явился сам — Он послал ангелов. И ангелы пришли. Спустились, вмешались, сражались, остались. И не ушли. Почему? Неужели Господь настолько любил вас, что забыл позвать своих посланников обратно? Или... — он сделал паузу, — Он уже тогда не мог?

Он остановился, глядя в сторону мрачного горизонта.

— Вы молитесь, потому что так учили. Потому что без молитвы — пусто. Но что, если пусто не внутри вас, а в Нём? Что, если Господь не молчит — а Его просто больше нет? Ни в словах. Ни в законах. Ни в небе. Осталась только пыльная книжка, да пара крылатых сторожей, которым давно уже не шепчут с неба.

Шеол обернулся ко мне.

— Может, вы держитесь за свет не потому, что Он ведёт вас... а потому что боитесь признать, что больше никто не ведёт.

На его лице не было ни страха, ни боли, ни даже особенного интереса — лишь насмешка, натянутая на скуку. Он ждал моего ответа, словно надеялся, что хоть это развеселит его.

Но я молчала. И вдруг мне стало отвратительно ясно, насколько привычным стало это молчание.

Почему я слушаю его, как ученица наставника? Почему позволяю ему вести разговор, словно это допрос? Почему не ухожу, не отвечаю, не дерусь? Я что, боюсь его? Боюсь умереть от его руки?

А кому, собственно, будет дело, если он меня убьёт? Лейтану? Он ангел. Им неведомы слёзы. Ровену? Может быть. Но вряд ли он долго будет скорбеть о той, что принесла ему столько неприятностей.

А может... всё дело в том, что я — послушница? Которая слишком долго слушалась, кланялась, молилась, держала спину ровно и голос — тише? Не перечить. Не спорить. Не думать громко.

Я выдохнула.

Если я всё равно уже стою перед тем, кого боится вся Бездна, то, может быть, самое время перестать склонять голову.

— Вам бы стать проповедником, — проговорила я. — Только кафедру подать и хор за спиной. Хотя, наверное, хор вы бы сожгли. Для пущего драматизма.

Его брови слегка приподнялись.

— Но почему вы думаете, что если кто-то молчит, то он обязательно мёртв или бессилен? Может, потому что вам самому так проще?

Я сразу же продолжила, не давая ему ответить.

— Вы говорите, что Он послал ангелов вместо себя, как будто это знак слабости. Но, может, наоборот? Может, это знак доверия? Сила ведь не в том, чтобы делать всё самому, а в том, чтобы передать ответственность — и знать, что с ней справятся.

Я сделала шаг вперёд.

— Вы говорите, раз ангелы не ушли — значит, их забыли. А я думаю, они остались по собственной воле. Это не контракт. Не приказ. Это выбор. И если они до сих пор с нами, это не значит, что небо закрыто.

Шеол не шелохнулся.

— А молчание? — продолжала я. — Вы путаете его с отсутствием. Но тишина — не всегда пустота. Иногда она — ожидание. Иногда — испытание. И только тот, кто боится услышать ответ, называет молчание смертью.

Теперь я стояла прямо и смотрела ему в глаза.

— Я думаю, вы считаете Господа мёртвым лишь по одной причине — вам так проще считать Господом самого себя. Уставшим. Злым. Театральным. Мелочным.

Шеол смотрел на меня. И я видела, как в его взгляде мелькнуло нечто новое. Не раздражение. Не злость. Восхищение.

— Да, мне неизвестно, где сейчас Господь и слышит ли он нас. Я ни разу не слышала его ответ на свои молитвы. Но настоящая вера — это не знание, а выбор. И я выбираю верить в того, кто молчит с достоинством, а не в того, кто кричит от скуки.

Смех Шеола разнёсся над башнями, как звон разбитого стекла — неожиданно чисто и звонко.

— Лариэль, Лариэль... Так ты не просто послушница. Ты та, что не боится думать и говорить. Такие, знаешь ли, становятся либо пророками, либо проклятыми...

Он снова подошёл ко мне и склонился ближе.

— Но скажи мне, Лариэль. Кто, по-твоему, ближе к истине — тот, кто сражается за свет, не понимая его... или тот, кто живёт во тьме, не отрицая её?

— Тот, кто сражается за свет, не понимая его, всё равно идёт туда, где можно увидеть солнце, — я говорила чётко, почти спокойно. — А тот, кто живёт во тьме, однажды сам станет ею. А вы, Шеол, уже стали.

Я смотрела на него и во мне больше не было страха.

— Вы не ищете истину, — продолжила я. — Вы хотите победить. Спор. Свет. Меня. Самого себя.

— Ты права, маленькая Лариэль, я не ищу истину, — отозвался он. — Я хочу ею стать.

Ветер прошёлся по башне. Его плащ чуть шелестнул, словно сама ночь отозвалась на это заявление.

— Завтра вечером ты придёшь ко мне. В мои покои. С этим же лицом. С этой же вашей очаровательной церковной дерзостью.

— Зачем?.. — и всё же голос мой немного дрогнул.

— Чтобы ответить на вопрос: откуда у Ровена сила, так похожая на способности вашей святой Лайлы. У тебя есть весь день, чтобы подумать об этом.

Он указал на балкон:

— Но, чур, прыгать не вздумай. Повторю ещё раз: умирать в Кальварисе можно только с моего разрешения. Ты мне ещё нужна — как минимум до следующего рассвета. А там посмотрим, к каким выводам ты придёшь.

Он почти ушёл с балкона, но в последний момент обернулся ко мне.

— Но скажи, ты правда веришь, что шед может найти путь к свету?

— Я верю, что никто не теряется окончательно.

— Даже если никто не зовёт его обратно?

— А вы уверены, что никто не зовёт? Или вы просто не хотите их слышать?

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. А потом медленно кивнул и ушёл, оставляя меня одну на балконе — не с победой, не с поражением, а с дрожью в пальцах и гулом в груди.

Я опустилась на пол, прямо у перил, обняла колени и, наконец, позволила себе... остановиться и выдохнуть. Просто посидеть и подумать.

За последние дни я пережила слишком много. Не только этот разговор.

Побег.

Бездна.

Сон.

Сон, в котором я снова видела ангелов — и не просто видела, а была одной из них. Девушка-серафим, смотрящая с высоты. Я смотрела не как Лариэль. Я смотрела как Она.

А потом — я проснулась и оказалась не в кровати. Как и тогда с Ровеном. Но на этот раз я чуть не лишилась жизни. Вышла на балкон, залезла на перила и совершенно не помнила этого.

И если бы не Шеол...

Я сжала кулаки. Если бы не он, меня бы здесь уже не было.

Какой парадокс. Мой спаситель — тот, кто пытал Ровена. Кто играет чужими судьбами, как шахматными фигурами. Кто смеётся над верой и хочет стать истиной сам.

— Шеол...

Я тихо произнесла это имя, и мне показалось, что даже тени рядом со мной вздрогнули.

Я не знала, что он задумал. Не знала, почему я его интересую. Но знала другое: он не захотел, чтобы я умерла. И это, как ни странно, дало мне время.

Время — подумать, понять и выбрать, кем я стану дальше.

Я больше не послушница. Но ещё и не та, кто знает, куда идёт.

Я — в пути.

И если мне суждено пройти его среди теней, то пусть. Главное — не стать одной из них.

Я поднялась и посмотрела в небо. Там, где не было ни звезд, ни знаков. Только дымчатый, тусклый свод — равнодушный и глухой.

И всё же... я знала: Господь где-то есть. Может, не там, где мы привыкли Его искать. Может, даже не рядом. Но есть.

Потому что сегодня я выстояла.

И если Он молчит — пусть. Значит, говорить буду я.

Отвернувшись от мрачного Кальвариса, я уже собиралась уйти с балкона, но остановилась.

Я не знала, куда идти.

Меня привёл сюда тот странный сон, и я, естественно, не помнила дороги. Ни коридоров, ни лестниц. И сейчас я вдруг почувствовала, как наваливается усталость. Почти физическая.

— Господи, — прошептала я. — Просто покажи мне дорогу. Хоть раз.

Ответа не было.

Но тень у стены шевельнулась.

Я замерла.

Всё внутри похолодело на миг — но только на миг. Потому что я уже знала, чья это тень. Не Господь. Не Шеол. Не неведомый ужас Бездны.

Ровен.

Не он сам — и, наверное, слава Господу. После допроса, после того, как Шеол вывихнул ему плечо, переломал пальцы... ему нужно было восстановиться. Он не мог быть здесь, но он всё равно был.

И, возможно, следил за мной с самого начала.

Может, даже раньше, чем я оказалась на балконе.

Может, если бы Шеол не вмешался... он спас бы меня. Та темнота перед глазами, может, это сгущались внизу его тени?..

Я не знала, хорошо это или страшно, но ощутила странное, почти детское облегчение — я не одна, рядом со мной кто-то есть.

Я пошла за тенью. Она скользила по стене, ныряла за арки, ждала, когда я догоню, и снова плыла вперёд.

Мы шли молча. Но я чувствовала, как напряжение спадает. Как сердце замедляется. Как всё произошедшее перестаёт давить на плечи.

И где-то посреди этого пути я прошептала:

— Я не хотела прыгать с балкона...

Тень не дрогнула, но я продолжила, зная, что он слышит.

— Судя по всему, я хожу во сне. В твоей темнице я оказалась точно так же. Легла спать, а потом открыла глаза, а передо мной ты... Думала, что это просто сон...

Тень замерла на стене. На секунду. Потом медленно скользнула дальше.

— А сейчас я видела настоящий сон, наверное. В нём я была серафимом и смотрела сверху на мир людей. А рядом со мной — ангел, похожий на Лейтана. Мне кажется, я уже видела её раньше, но в другом сне. Там я смотрела на них своими глазами.

Тень замерла, и я тоже остановилась, вглядываясь. Её очертание стало меняться, с каждой секундой всё больше напоминая силуэт человека. А потом тень подняла «палец» — вытянутый, искажённый, почти нереальный — и приложила его к месту, где у человека был бы рот, и я поняла...

Молчать.

Я едва не оглянулась через плечо, но не стала. Поняла, что этого и не надо. Что даже этот поворот, этот коридор, эти стены — не так безмолвны, как кажутся. Что в Кальварисе у стен действительно могут быть уши. Не живые, но слышащие. Ведь если Ровен мог следить за мной с помощью своих теней... кто сказал, что он такой один? Что только он умеет заставлять темноту дышать, двигаться, смотреть?

Я сглотнула и больше не произнесла ни слова. Только пошла вперёд, следуя за тенью. Молча. Осторожно. Почти не дыша.

И в первый раз за весь путь подумала: а где заканчивается его тень — и начинается чужая?

Коридор закончился знакомой дверью. Я уже подняла руку, чтобы толкнуть её... но остановилась. В комнате кто-то тихо говорил.

— Она ушла.

— Да мы все видели.

— Сама. Ничего не сказала. Даже разрешения не спросила. Просто встала и пошла, как будто ей можно.

— Человек, что с неё взять..

— Вот именно.

— Ну теперь хоть узнает, что бывает с теми, кто путает Кальварис с домиком у реки.

Кто-то фыркнул.

— Помнишь ту из южных? Тоже решила, что особенная. Через день Шеол пришёл сюда сам.

— А потом мыли стены.

Нервный смешок. Потом ещё один — сдержанный, резкий.

— А эта даже имени своего не сказала.

— Зачем? Всё равно долго не проживёт.

— Если Шеол узнает, то уже завтра её здесь не будет.

— Не «если», а «когда». Шеол знает обо всём, что происходит в Кальварисе, так что это просто вопрос времени.

— Как думаете, что он с ней сделает?

— Смотря как решит поиграть.

— Как с той, помните? С девчонкой с запада, которая залезла на верхнюю галерею, чтобы увидеть, как он проходит.

— Глупая. Её потом нашли в подвале, без глаз. И ногти остались на стене — как будто пыталась выцарапать себе выход.

— Или та, рыжая, тоже необычный цвет волос для наших земель.

— Это которая любила смотреть ему в глаза, пытаясь привлечь внимание?

— Он отрезал ей веки. Чтобы всё время смотрела.

Кто-то тихо хмыкнул.

— А с той, с голосом... Пела красиво. А потом он сказал, что её песни ему мешают и отрезал язык.

Тишина.

— Не завидую я этой девчонке.

— Она сама виновата.

Я сама виновата... Вот только в чём? В том, что мне никто не рассказал о правилах? Или я должна была догадаться спросить о них? Но, уверена, даже если бы спросила — никто бы из них не ответил честно. Потому что сейчас, рассказывая друг другу об этих ужасах, в их голосах не было ни страха, ни сочувствия, ни жалости. Они наслаждались тем, что делал Шеол не меньше, чем, наверное, он сам.

Всегда ли они были такими? Или жизнь здесь переделала их? А что будет со мной? Я умру? Или стану такой же? Или произойдёт чудо, и я не потеряю свою человечность?

И в этот момент я почувствовала, как что-то коснулось моей руки.

Тихо. Почти незаметно. Лёгкое, как пёрышко. Тень Ровена.

Она провела по запястью — живая, хоть и лишённая тела. И в этом прикосновении было всё: «Я рядом. Я видел. Я знаю. Ты справишься».

— Спасибо, Ровен...

И я открыла дверь.

Они замолчали не сразу. Сначала один голос оборвался на полуслове. Потом второй. Третья подняла голову — и все взгляды устремились ко мне.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Медленно прошла к своей койке, точно так же, как шла по коридору за тенью.

Только теперь тени остались позади. А здесь со мной были пятнадцать пар острых, как ножи, глаз.

Я села. Потом легла. Медленно. Не торопясь.

Сзади кто-то всё же выдохнул:

— Ну ничего. Значит, не сегодня.

И я вдруг поняла: они ждали, что меня уже не будет. Ждали, что я не вернусь. Или вернусь искалеченной.

И теперь им пришлось с этим смириться.

А мне — научиться жить рядом с теми, кто хотел бы видеть меня мёртвой не потому, что я сделала что-то не так, а просто потому, что я не такая.

Человек.

Та, кто перешёл черту — не ведая, где она была.

Вот только... Я видела Шеола, а он видел меня. Он не только ничего мне не сделал, но и, наоборот, спас от неминуемой гибели. В голове родился закономерный вопрос: «Зачем?». Если он и правда такое чудовище, каким его сейчас описывали, то почему не дал умереть мне в качестве наказания за непослушание? Почему даже не выразил никакого особого недовольства?

Вопросы, вопросы, вопросы... И никто мне на них не ответит. А ещё был самый главный вопрос, ответ на который мне нужно найти за день — как связаны Ровен и Лайла? Почему он велел мне размышлять именно на эту тему?

Я прижалась щекой к подушке и не заметила, как закрыла глаза. Удалось ли мне заснуть? Я так и не поняла. Может, я просто лежала, уставившись в пустоту. Может, провалилась в короткое забытьё.

Когда я открыла глаза, в комнате словно что-то изменилось. Пространство оставалось прежним — узкое, длинное, с ровными рядами коек. Каменные стены, одинокие оконца — крошечные, высоко под потолком, прорезанные, казалось, не для света, а чтобы напомнить: снаружи что-то есть. Серое небо, один и тот же цвет — будто его выжгли, оставив только пепел. И всё же я почувствовала: что-то изменилось. Свет стал другим. Чуть-чуть. Как будто ночь отступила на полшага.

Я села, и именно в этот момент дверь отворилась.

На пороге стояла Таллия — такая же, как вчера. Ни единой складки на чёрном платье, волосы гладко зачёсаны и заколоты высоко, почти как корона. За ней — две служанки, те самые, что привели меня сюда вчера.

Таллия сказала, что я стала семнадцатой женщиной Шеола. В этой комнате кроме меня было ещё пятнадцать девушек. Значит, Таллия всё же и правда его любовница. Одна из семнадцати. А вот кем были эти две служанки?

Таллия оглядела нас и чуть кивнула:

— Время, — сказала она, не повышая голос. — В купальни.

Девушки сразу стали подниматься со своих коек, не переглядываясь, не зевая, не потягиваясь — как куклы, которых кто-то незаметно дёрнул за ниточку. Всё происходило так, будто каждая из них проснулась заранее. Или вовсе не спала.

Я тоже поднялась. В голове всё ещё пульсировала усталость, а глаза слегка жгло от недосыпа.

Мы вышли в коридор. Таллия не оборачивалась, шла впереди, а мы — следом. Кто-то слегка шаркал ногами по каменному полу, кто-то ступал совсем бесшумно. Никаких разговоров. Только холодная, сдержанная тишина, в которой даже собственное дыхание звучало неприлично громко.

Купальня встретила нас теплом и паром. Воздух был насыщен влагой и терпкими запахами трав. Чёрный бассейн в центре комнаты поблёскивал, как гладкая бездна, а по краям — в нишах — стояли кувшины, вёдра, ступки и тазики. Всё так же, как накануне. И всё же казалось, будто я впервые здесь.

Девушки начали молча раздеваться. Кто-то скинул накидку одним движением плеча, кто-то ловко развязал тугие узлы на поясе. Они двигались почти синхронно, словно танцоры, давно отрепетировавшие каждый жест. Ни стеснения, ни интереса друг к другу — только холодная, отточенная рутина.

Я стояла и смотрела на них украдкой.

Они были... одинаковыми. Не в буквальном смысле — рост, телосложение, мелкие особенности лица у всех были разными. Но в них чувствовалось одна порода. Один оттенок. Все с тёмными, почти чёрными волосами. У всех — бледная кожа и красные глаза, сверкающие на этом фоне, как угли. Даже движения схожие — плавные, точные, лишённые суеты.

И среди них — я.

Чужая. С волосами, что резко выделялись даже в полумраке. С глазами, не горящими, а чёрными, как сама ночь. Я не вписывалась. Была чужеродной линией в выверенном орнаменте.

Наверное, у Шеола был типаж. И эти девушки — тому подтверждение. И я в него не входила. Совсем. И тут я резко поняла, почему же он спас меня, когда я падала с балкона, и почему не наказал за ночную прогулку. По той же причине, по которой взял меня, столь непохожую на других его женщин, сюда. Он всё же думал, что я что-то знаю... Или, может, просто надеялся на это, потому что чьё-то тело было для него слишком важно. Интересно, можно ли как-то узнать, чьи останки он ищет?

Размышляя уже над новыми вопросами, я погрузилась в воду. Тёплая, но не горячая, она мягко обволокла кожу. Я села на каменную ступень, слегка ссутулилась и попыталась исчезнуть. Раствориться в поверхности воды. Но знала — не получится.

Девушки молчали. Они мылись методично: каждая знала, что и как делать. Одни плескали воду из вёдер, другие терли друг друга грубыми губками. Только движения, только пар. Ни смеха, ни разговоров.

Я поймала взгляд одной из них. Она смотрела на меня чуть дольше, чем нужно. Не с враждой — с настороженным любопытством. Как зверь в клетке смотрит на того, кто случайно вошёл не в тот вольер. Потом отвела взгляд и занялась своими волосами.

Я склонилась вперёд и зачерпнула воду в ладони. Провела ею по лицу. Промокнула глаза. И вдруг подумала: как странно, что никто не смеётся. Не болтает. Не делится новостями. В церкви в купальне мы всегда разговаривали и смеялись. А здесь — будто никто не был живым. Безвольные куклы одного взрослого ребёнка.

Меня никто не трогал, но и никто не помогал. Даже Таллия или её служанки. Я была здесь — и всё же отдельно.

А может быть, это и к лучшему.

Я вымылась быстро. Не старательно — просто слегка ополоснулась, ведь только вчера меня оттёрли от всей грязи помощницы Таллии.

Когда все закончили, мы молча поднялись и начали вытираться. Одежда, как и в первый раз, уже лежала в ожидании нас. Та же ткань, те же цвета. Тот же крой. Мы были равны — внешне. Но я знала, что равенства здесь нет. Ни в правах. Ни в шансах. Ни в будущем.

Когда мы вышли обратно в коридор, с волос стекала последняя влага. Воздух показался холоднее.

Но внутри почему-то стало чуть легче. Я сделала всё, что должна была. Пока. Осталось понять, чем же девушкам положено заниматься днём, чтобы их не лишили какой-нибудь конечности. У меня было задание Шеола, а для него мне нужны покой, тишина и, желательно, библиотека. А ведь правитель Кальвариса оказался начитанным, значит, где-то здесь можно отыскать книги... Я решила спросить это у Таллии, когда мы дойдём до комнат. Не хотелось сейчас привлекать к себе слишком много внимания.

Когда мы вернулись в спальню, девушки сразу разошлись по своим местам и снова погрузились в привычное оцепенение. Кто-то начал расчёсывать волосы, кто-то поправлял складки платья, а кто-то просто сидел, глядя в одну точку.

Я села на свою кровать. Ткань платья ещё не обсохла на плечах, и холод пробирался сквозь неё.

Через несколько минут в коридоре послышались шаги. Быстрые, уверенные. Мужские.

В проёме появился один из стражей. Высокий, в чёрной форме с серебряными символами на груди. Он подошёл к Таллии и, склонившись к ней, что-то быстро и тихо сказал. Я не услышала слов, но увидела, как Таллия чуть вздрогнула. Она обернулась и медленно перевела взгляд на меня.

Он был... странным. Без гнева, без интереса. Но и без привычной отстранённости. Будто она увидела во мне нечто, чего раньше не замечала. Что-то опасное. Или что-то ценное.

— Для тебя подарок, — сказала она.

Я не сразу поняла, что Таллия говорила про меня.

— От Шеола, — добавила она, уже чуть громче. — Платье.

В комнату вошли двое слуг. Я их раньше не видела. Не такие, как девушки. Не такие, как охрана. Глаза опущены. Движения быстрые и чёткие, как у тех, кто знает: их не замечают, пока всё делают правильно. Они несли на вытянутых руках платье. Положили его на мою койку и отошли на шаг, не поднимая взгляда.

Таллия жестом велела им уйти. Потом кивнула мне. И только тогда я заметила: в комнате что-то изменилось.

Нет — не в воздухе. В лицах.

Пятнадцать пар глаз. Одни полны злобы. Другие — зависти. Некоторые — и того, и другого. Одна из девушек прищурилась. Другая даже слегка скривила губы, еле заметно. Я не знала их имён. Но их реакция была единой. Я видела в них вопрос: почему она? И обвинение: почему не я?

И мне вдруг стало холодно.

— Примерь, — голос Таллии выдернул меня из моих мыслей.

Я подняла взгляд. Она больше не смотрела на других девушек — только на меня.

— Потом тебя отведут в библиотеку, — продолжила она. — Так велел Шеол.

Библиотека? Я не сразу поняла, что это значит, не сразу осознала, что это — возможность. Пространство. Место, где можно искать ответы.

Место, где можно думать.

Но платье... Сначала — платье.

Я медленно встала с постели и кожа сразу же покрылась мурашками от взглядов, что внимательно следили за мной. Каждая из девушек ждала мою реакцию. И что бы я ни сделала, всё будет истолковано неверно. Если я обрадуюсь — я тщеславна. Если не отреагирую — горда. Если испугаюсь — слаба.

Но им нужно смотреть не на меня, а на платье. Оно оказалось невероятным.

Мягкое, как дым. Глубокий, насыщенный чёрный, тончайший шелк, который казался почти живым. От груди шёл лёгкий золотой узор, напоминающий лозу. Рукава — длинные, с разрезами от плеча до запястья. Юбка — узкая, с разрезом сбоку. Не откровенное, но и не скромное. Ни один шов не был лишним. Всё в нём — словно оружие, спрятанное в изяществе.

Платье для той, кого хотят запомнить.

И — показать.

— Быстрее, — сказала Таллия. — У тебя мало времени.

Я взяла платье и направилась за ширму. Ткань оказалась удивительно лёгкой. Почти невесомой. Но когда я его надела — оно село идеально.

Когда я вышла, все смотрели на меня, но никто так и не осмелился произнести ни слова. Потому что Таллия была здесь? Или же они боялись самого Шеола? Мог ли он и правда знать обо всём, что происходит в Кальварисе?

— Пойдём, — тихо сказала Таллия.

Мы снова шли по коридорам, которые я не узнавала. Таллия — чуть впереди, я за ней. На этот раз без охраны, без служанок.

— Ты привлекаешь внимание, — вдруг сказала Таллия, не оборачиваясь. — А это всегда опасно.

— Я этого не хотела.

— И тем хуже, — тихо сказала она. — Если не хотела, значит, не сможешь им воспользоваться.

Поворот. Лестница. Мы поднимались выше. Каменные ступени под ногами были гладкими, как отшлифованными. Наверное, многие проходили здесь до меня.

И вот, наконец, мы остановились у высоких дверей. Таллия кивнула двум стражам, те распахнули створки. Я почувствовала слабый запах пыли и чернил.

Библиотека.

Передо мной открылась зала — больше, чем я могла вообразить. Высокий потолок терялся во тьме, ряды книжных полок уходили вдаль, как колонны в храме. Где-то высоко сквозь арки проникал мягкий сероватый свет, отбрасывая тусклые отблески на мраморный пол.

Таллия остановилась и тихо проговорила:

— Ты будешь здесь до самого вечера, еду тебе принесут. Потом за тобой придут и проводят в покои Шеола.

— К чему мне готовиться?

— Обычной девушке я сказала бы, что ко всему, что обычно делает мужчина с женщиной. Но ты нужна Шеолу явно не для этого.

Я смотрела на неё, пытаясь понять, что стоит за словами. Но Таллия уже отвернулась. Для неё всё было ясно: у Шеола свои игры.

— В любом случае, вечером ты всё узнаешь.

И с этими словами она развернулась и исчезла за дверями, оставив меня одну среди книг, пыли и затхлого воздуха старых тайн.

Я сделала шаг вперёд. Передо мной раскинулась библиотека Шеола — город из теней и свитков, молчаливый свидетель его власти, памяти и, возможно, уязвимости.

Если честно, я удивилась. Не ожидала, что в Бездне может найтись коллекция книг, которая не будет сильно уступать церковной. Откуда они все здесь? Не сами же шеды их написали? Выходит, это всё что-то вроде трофеев с земель Невеи?

Здесь не было запаха воска, как в храмах, где я училась, но пахло старой бумагой, кожей переплётов, пылью, осевшей века назад, и временем, застывшим между полками.

Я шла вдоль первого ряда и смотрела. Книги здесь были не похожи на те, что я видела раньше: тяжёлые фолианты, тёмные корешки, тиснение на неизвестных языках. Иногда — без названий вовсе. Иногда — только незнакомые мне символы.

Шеол велел мне думать. Думать о Лайле. О Ровене.

О том, как их силы могут быть связаны.

Я подошла к одному из столов. На нём лежала раскрытая книга, будто кто-то читал её и не закончил. Я коснулась страницы. Бумага — тонкая, почти хрупкая, но не рассыпалась под пальцами. Текст — написан изогнутой вязью, которую я сразу узнала.

Язык церкви. Точнее, язык ангелов. Старый, архаичный диалект. На нём делались записи о чудесах, о святых, об откровениях. И я знала — среди таких могли быть упоминания о Лайле. Или хотя бы намёки.

Но это казалось слишком очевидным. Книга, лежащая на самом виду, так удобно открытая, слово шепчущая «прочитай меня». Всё это подсказывало — не стоит тратить здесь время. Это ловушка, чтобы я не успела найти самое главное... Вот только что мне искать?

Я медленно провела пальцами по переплёту ближайшей книги.

Лайла.

Мгла Лайлы скрывала от глаз, глушила шаги, размывала границы. Но не ради нападения — ради защиты. Она прятала тех, кто не мог постоять за себя. Путала тех, кто шёл с ненавистью в сердце. Не меч, а зеркало, в котором каждый видел то, что заслуживал. Тьма как испытание. Молчание как урок.

Я повернула голову, глядя вглубь библиотеки.

Ровен.

Его тьма — совсем другая. Она живая, чуткая. Она движется, ползёт, прячется в углах. Ею можно прикрыться, спрятать кого-то, обмануть взгляд, увести от беды. Или подкрасться к врагу. Она — часть его самого. Не посланная, не благословлённая, не дарованная с небес, как у Лайлы.

Но в ней было что-то похожее.

Я вспомнила, как он вызывал тень, чтобы спрятать нас. Как она почти ласково легла на мою руку в коридоре. Как защитила, когда всё дрожало внутри. Она не пугала меня. Это была не тьма проклятых — это была его тьма.

Он... не мог быть серафимом. Не мог быть даже их потомком. Он шед. Сотворённый не светом, а — как утверждала Книга ангелов — «восставший из тьмы». И всё же... Почему сила Лайлы звучала в нём эхом?

Может, связь между ними не в происхождении... а в назначении?

Может, сила Лайлы не исчезла — она просто нашла нового носителя. Но почему тогда не ангела?..

Я сделала несколько шагов по проходу между стеллажами. Сердце стучало чаще.

Серафимы... Все они давно умерли, став лишь страницами давней истории. Я не знала точно, когда и как это произошло — послушников не подпускают к таким знаниям, — но сомнений в этом не было. Все святые давно стали прахом, оставив с людьми лишь обычных ангелов... Или не совсем? Неужели у серафимов не было детей? Ведь простые ангелы заводят семьи друг с другом. Так почему нам ничего неизвестно о потомках серафимов? Или известно?

Лейтан.

Он тоже обладал странной силой. Тогда, в темнице, он остановил Ровена. Тот просто застыл, вместе со своими тенями. Но что это было? Что за сила? Могла ли это быть одна из способностей серафимов? Мог ли Лейтан быть чьим-то потомком?..

Я замерла у книжной полки, опираясь рукой на древесину, и закрыла глаза.

Хорошо. Если Лейтан действительно носит в себе силу серафима — значит, я должна понять, чью именно.

Семиаза, серафим пространства. Он открыл Врата, соединив небо и землю. Его дар — перемещение. Нет, это не он.

Ариэль, серафим ветра. Его дыхание поднимало бури. Нет.

Аракуэль, серафим земли. Он вызывал скалы и лавины. Тоже нет.

Ишим, вода. Шамсиэль, свет. Гермаэль, жизнь. Все — мимо.

Натаниэль, серафим огня. Его пламя очищало и сжигало. В Лейтане не было ни жара, ни пылающей мощи. Он был как холодная стена.

Лайла, мгла. Уже было. Я знаю: её дар ближе к Ровену.

Абаддон, тайны. Скрывал знания, запечатывал двери. Лейтан не прячет. Он... замедляет. Он останавливает. Как будто дотрагивается до самой реки времени и заставляет её на миг застыть.

И тут моё сердце кольнуло.

Дума. Серафим времени. Тот, кто «запечатал день, дабы мир, завоёванный кровью, длился вечно»​.

Двое мужчин, обладающие силами, что так похожи на силы серафимов. Совпадение?

Вот только один — ангел, и тут всё было понятно. Лейтан мог быть прямым потомком Думы. Да, крыльев у него на две пары меньше, но это ни о чём не говорит. Количество крыльев могло не передаваться по наследству. Или же быть художественным вымыслом.

Но Ровен — шед. У него не то, чтобы крыльев не хватало, он полная противоположность ангелам. И всё же... у него есть сила.

Если Шеол это понял... если он почувствовал в Ровене отголосок Лайлы... тогда, возможно, он не просто ищет истину. Он хочет понять, можно ли повторить это. Можно ли вырастить силу серафима в теле шеда.

Я остановилась.

А сам Шеол? У него явно есть какая-то сила, но какая?..

Что я о нём знала?.. Почти ничего. Все вокруг говорят, что ему известно всё, что происходит в Кальварисе. А может, и за его пределами. Он оказался на балконе со мной в тот самый момент, когда я упала.

Абаддон, хранитель тайн? Поэтому он знает обо всём?

Но как он тогда спас меня? Я и сама не поняла, как именно это вышло. Так чья же это может быть сила? Но вряд ли ему помогли какие-то знания... Он словно переместил меня...

Семиаза. Серафим пространства. Тот, кто соединил небо и землю. Его сила — открывать и запечатывать проходы.

И я ведь не упала, не разбилась. Я просто... была в воздухе, а потом — на балконе. Без рывка, без боли, без какого-либо перехода.

Разве не это и есть врата? Разве не в этом его сила?

Я чуть не рассмеялась. Всё было передо мной. Прямо в Книге ангелов. Шеол... он потомок Семиазы. По-другому моё спасение просто не объяснить.

Даже книги читать не пришлось. Все знания уже в моей голове... Но выводы, к которым я пришла, казались мне почти кощунственными. Два шеда обладающих святыми силами тех, кто спустился в Невею, чтобы бороться с красноглазыми захватчиками.

Что бы сказали наставники, если бы я озвучила это вслух? Что бы сказала мать-настоятельница, если бы услышала от своей ученицы: «Шед может быть носителем дара серафима»? Меня бы не просто отлучили от храма. Меня бы сожгли, как еретичку.

А мой собственный дар? Может ли он быть наследием серафимов?

На самом деле в детстве я уже задавалась этим вопросом. Читала про их силы, искала что-то между строк... Не пророчество. Не знамение. Просто объяснение.

Тогда, много лет назад, я наткнулась на книгу, в которой о серафимах говорилось иначе. Не как в Книге ангелов. Там их называли не просто воинами света, а «ангелами изначальными». И о каждом писали чуть иначе — иной вариант перевода с языка ангелов. Там было сказано, что один из них мог «очищать разум». В том варианте такой силой обладал Гермаэль.

А если перенести это на мой дар внушения? Не в этом ли его изначальная цель и предназначение — помогать людям, лишать боли и страданий?

Может, я — не послушница, а наследница?

Дерзкая мысль. Опасная. Почти богохульная. Но я уже не могла её отринуть. Я чувствовала, как будто нечто древнее дышит во мне.

Но как такое возможно? Как эти силы передаются?

Я медленно выдохнула и опустилась на скамью у стола, где всё это время лежала книга. Та, которую кто-то нарочно оставил открытой — заманчиво, вызывающе. Как капкан, спрятанный в бархатной подкладке.

Теперь, когда я нашла свои ответы — или, по крайней мере, что-то на них похожее, — времени до вечера оставалось ещё много. И мне нужно понять одно: зачем он положил передо мной именно эту книгу?

Шеол не из тех, кто делает что-то просто так. Если он хотел, чтобы я сюда пришла — он рассчитывал, что я прочту. И приду к каким-то выводам, явно удобными для него. Но каким?

Я подтянула фолиант ближе. Страницы хрустнули. Почерк архаичный, но чёткий. Всё в этой книге кричало о том, что она важна. Или, по крайней мере, хочет казаться таковой.

Пусть я и не знала язык ангелов в совершенстве, но основную мысль понять могла.

Сначала всё шло как в Книге ангелов. Сотворение. Свет. Господь. Серафимы, пришедшие к людям... Но потом начались странности.

Семиаза. В настоящей Книге он открывал Врата, соединяя миры. А здесь... он якобы закрыл их, «чтобы не допустить падения света в руки недостойных».

Лайла. Там, где Книга называет её защитницей ночи и тех, кто скрывается от боли, этот текст говорит: «Та, чьи тени уводили заблудших прочь от света, соблазняя их ложной защитой». Не покровительница. Искусительница.

Дума — тот, кто «остановил время ради мира». Но здесь он «уничтожил поток времени, чтобы удержать власть света навечно».

Это не Книга ангелов, а её зеркальное отражение. Переиначенное. Ядовитое.

Я почувствовала лёгкий укол разочарования. После разговора с Шеолом мне казалось, что если он и попытается расшатать основы моей веры, то сделает это более изящно.

Но сейчас передо мной лежала грубая подмена. Ловко оформленная, аккуратно переписанная, со всеми нужными словами, с теми же именами... и всё же чужая, словно маска, надетая на чьё-то знакомое лицо. Слишком грубо и прямолинейно. Неужели Шеол думал, что я поверю хотя бы строчке в этой книге?

И всё же я продолжила читать.

Абаддон, хранитель тайн. В Книге он хранил знания до тех пор, пока не придёт их время. Здесь же он — тот, кто «уничтожает знание, дабы сохранить власть».

Шамсиэль, серафим света, в этом тексте не озарял — он ослеплял. «Свет, что светил так ярко, что за ним никто не видел правду, чтобы осталась только вера».

Я медленно закрыла книгу. Читать её не было смысла.

Остаток дня я провела между полками. Библиотека Шеола оказалась вместилищем запретного. Здесь были книги о древних культурах, тексты на забытых языках, трактаты по алхимии, фолианты, исписанные «истинами» еретиков, давно сгоревших на кострах. Редкие хроники, в которых ангелы назывались не спасителями, а узурпаторами. Осколки знаний о шедах — о ритуалах, о тенях, что слушаются слова. Даже один том, наполовину сожжённый, но явно об артефактах времён до прихода серафимов.

Шеол собирал не просто редкое. Он собирал то, что вызывало страх. И, возможно, то, что когда-то пытались стереть с лица земли.

Я читала не всё. Иногда — только вступления, иногда — отрывки, иногда — просто заголовки, чтобы знать, о чём же здесь говорится. Голова болела от переизбытка информации. Глаза устали. Но внутри нарастало ощущение, что я прикасаюсь к чему-то, о чём даже в храмах говорили шёпотом. Или не говорили вовсе. И мне хотелось узнать больше. Не потому что я начала сомневаться в своей вере или Господе, а чтобы в будущем противостоять доводам и аргументам Шеола. Пока он знает больше меня, я не смогу победить его в споре.

Я даже не заметила, как пролетело время. Только услышала шаги в коридоре и звон железа.

Двери открылись, и в библиотеку зашёл стражник.

— Пора, — сказал он без особых эмоций.

Я кивнула. Медленно закрыла последнюю книгу и встала.

Коридоры, по которым меня вели до покоев Шеола, оказались другими.

Не такими, как те, где живут его женщины. Там стены были тёмными, а свет — скудным. Здесь же всё выглядело... чище. Шеол не создавал впечатление поклонника роскоши, но эта часть дворца была вылизана до холодного блеска. Полы — отполированный камень, в котором отражался свет. Стены — гладкие, почти без украшений, только редкие барельефы, изображающие шедов в их величии и боли. Пространство просторнее, выше и даже светлее.

Мы дошли до массивной двустворчатой двери. Страж постучал и, не дожидаясь разрешения, распахнул одну створку, сразу же отступив в сторону.

Я вошла.

За дверьми оказался не тронный зал, но и не покои в привычном смысле. Это была, скорее, смесь. Потолок терялся во тьме, в нишах горели изогнутые светильники. В центре — кресло, вырезанное из чёрного дерева и металла, не похожее ни на один престол, что я видела раньше. И возле него — два силуэта.

Шеол.

Он сидел, откинувшись на спинку, с тем самым выражением скуки, как будто знал всё, что ему скажут, ещё до того, как кто-то откроет рот.

А рядом с ним — Ровен.

Он стоял, облокотившись на стол. Живой. И несмотря на бледность и повязки — на удивление собранный и уверенный.

— Ну что ж, — сказал Шеол, поднимаясь, — кажется, наша встреча подошла к концу, Ровен. Остальное обсудим завтра, а сейчас...

Шеол медленно подошёл к столику с вином и наполнил свой бокал. Лёгкий стук стекла о камень отозвался в тишине, как удар колокола.

— ...а сейчас, — протянул он с полуулыбкой, — я хотел бы узнать, насколько эта милая послушница хороша не только в спорах, но и в том, что начинается, когда слова становятся лишними.