Крылья. Песнь Бездны

У меня не было сомнений, что Шеол этими словами намекал на близость. Судя по тому, что Ровен напрягся — он тоже пришёл к такому выводу.

— Не переживай, Лариэль, — продолжил Шеол. — Я не стану делать ничего, что тебе совсем не по душе. Ну, по крайней мере — в первые минуты.

И он улыбнулся, как мужчина, для которого твоё «нет» — не конец, а лишь начало игры.

Моя кожа мгновенно покрылась мурашками — от страха, от отвращения, от злости, от всего сразу. Я сделала шаг вперёд, но только для того, чтобы не отступить. Не позволить себе даже намёка на слабость.

— А если мне всё не по душе? — спросила я спокойно, и сама же испугалась звучания своего голоса.

Шеол вскинул брови. Его улыбка стала шире.

— Тогда, думаю, ты будешь очарована моими методами убеждения. Один из них стоит здесь, — он кивнул в сторону Ровена. — Второй... всё ещё приходит в себя под охраной моих воинов.

Ровен не сказал ни слова, но в его взгляде мелькнула тень — не страх, нет, скорее вина. Или ярость. Или и то, и другое.

— Лейтан... — тихо произнесла я, осознав, что за всё это время почти не задумывалась о его судьбе.

— Значит, вот как зовут того крылатика... Лейтан... — протянул Шеол. — Прекрасное имя для надгробия. Хотя, думаю, его рано записывать в мёртвые. Пока.

Внезапно он подошёл ближе ко мне. Почти вплотную.

— Но знаешь, что самое интересное, Лариэль? Я совершенно не вижу страха на твоём лице. Ты не трясёшься, не умоляешь. Даже не плачешь. Где твоя дрожь, Лариэль? Где твой ужас?

— А вы хотите, чтобы я боялась? — спросила я, не отводя взгляда.

Он склонил голову набок, и его губы изогнулись в зловещей улыбке.

— Не совсем, милая Лариэль. Мне не нужен страх ради страха. Я видел его сотни, если не тысячи раз, и он мне наскучил. Страх слабых — жалок. А вот когда боится сильный... когда ломается тот, кто должен был стоять до конца... — он чуть вздохнул, будто уже предвкушал этот момент, — вот тогда я чувствую, что живу.

Я не шевельнулась.

— А если я не сломаюсь?

Он усмехнулся. Не весело.

— А с чего ты взяла, что я хочу сломать тебя?

Он отступил на шаг и, не глядя на Ровена, бросил:

— Оставь нас.

И в этот момент я поняла, о ком именно шла речь. Ровен. Все эти двусмысленные намёки и жестокие речи были для него, а не для меня. Потому что сейчас он уйдёт, и будет думать, что оставил меня на растерзание. В этот раз он не мучил тело Ровена, а нацелился на его разум. Бил словами, тонко и изысканно.

Ровен медленно выпрямился, словно хотел сказать что-то — но сдержался.

— Иди, — повторил Шеол, на этот раз без улыбки.

Ровен развернулся и пошёл к двери. Показное равнодушие, ведь он знал, какой реакции ожидал от него Шеол... Знал, и не собирался давать ему желаемое. Даже если самому будет больно.

Дверь за ним закрылась с глухим щелчком.

— Как трогательно, — с презрением произнёс Шеол. — Ещё немного — и я бы пролил слезу. К счастью, мне больше идёт кровь.

Шеол, конечно же, ни на секунду не поверил в равнодушие Ровена. Как и я.

— Framdlikt. И этим всё сказано, — загадочно добавил он.

Я нахмурилась. Первое слово звучало грубо и было мне незнакомо.

— Фрамд... ликт?.. — попыталась повторить я. — Это что-то на языке шедов?

— Его знак крови, — со скукой ответил Шеол. — Видишь ли, когда шед рождается, старейшины наблюдают за знамениями: не слишком ли тёмное небо, не слишком ли жаркий воздух, или вдруг в этот день была кровавая резня. И потом выносят свой мудрый приговор, даруя младенцу так называемый знак крови.

Он снова подошёл к столику и налил себе вина, но пить не спешил, покачивая бокал в руке.

— Разумеется, всё это — красивая чушь. Ни один знак не спасёт тебя от меча. Ни один не сделает тебя сильнее. Это просто слова, чтобы шеды думали, будто у них есть ещё какая-то судьба, кроме пыли под ногами.

Он хмыкнул, с лёгкой горечью.

— Но, знаешь, даже ложь иногда оказывается цепью покрепче железа.

— И что означает знак Ровена? — мне стало любопытно, что же происходило в Бездне в момент его рождения.

— О, у него один из самых редких Знаков. Если переводить на ваш язык, то он означает «Чужой свет». Он достаётся только тем, кто родился не в Бездне.

— Не в Бездне... — непроизвольно повторила я, пытаясь понять смысл этой фразы. — Но раз не в Бездне, то выходит... в Невее?..

Вариантов было не так уж и много. Но я и представить не могла, что подобное возможно. Шед, родившийся в Невее. Неужели, он родом из той деревушки, о которой говорила Ильва? Но почему он теперь живёт в Бездне?

— Растерянной ты выглядишь очаровательно. Выходит, он не поделился с тобой одной из самых ярких историй своей жизни? — Шеол усмехнулся, глядя на меня поверх края бокала. — Мать Ровена была разведчицей, как и он сам теперь. Часто совершала вылазки в Невею, а однажды пропала там почти на год и вернулась с младенцем. Кем был его отец никому неизвестно, говорили даже, что он полукровка.

Полукровка. Чужой свет. Всё это словно объясняло ту странную двойственность, что была в Ровене: верность Бездне и одновременно тоска по чему-то, чего там никогда не было.

— И всё же он упрям, — в голосе Шеола мелькнула странная нотка — не симпатия, нет, скорее уважение, смешанное с презрением. — Упрям, как всякий, кто слишком долго пытается доказать, что имеет право жить там, где его не ждали.

— А ваш знак? — тихо спросила я, поняв, что эти знаки могут рассказать куда больше, чем кажется.

— Когда я появился на свет, некому было разглядывать пепел и слушать завывания ветра. Но если бы хоть один старейшина оказался рядом в тот момент, он бы без сомнения выбрал Muttormargd.

Он поднял бокал, глядя сквозь тёмное стекло, словно видел там не вино, а отражение чего-то далёкого.

— Убийца матери.

Какие либо объяснения были излишни. Первый вздох Шеола стал последним вздохом женщины, что его родила. Его слова о том, что всё в этом мире начинается со смерти, зазвучали совершенно иначе.

— А теперь, прежде чем ты расскажешь мне, какой же ответ нашла в библиотеке, займёмся тем, для чего слова не обязательны.

Наверное, он ждал от меня каких-то действий. Или слов. Или мольбы.

Но я не двигалась. И не собиралась.

Наконец Шеол медленно выдохнул, и уголки его губ поползли вверх.

— Знаешь, что обычно делают женщины, когда я произношу такие слова? — спросил он почти ласковым голосом. Почти.

— Раздеваются?

— Именно, — довольно отозвался он. — Кто-то с дрожью, кто-то с вызовом. Иногда — даже до того, как я договорю.

Он сделал жест рукой, приглашающий, и не дожидаясь моей реакции, пошёл вперёд — к одной из боковых дверей, в тень.

— Идём, — бросил он через плечо.

Я последовала за ним. Коридор был коротким. За дверью открылось другое пространство — меньшее, чем приёмный зал, но куда более живое.

В комнате горели свечи в настенных канделябрах, отбрасывая на каменные стены пляшущие тени. У одной стены стоял небольшой стол, уже накрытый к ужину: вино, блюда, тёплый пар. В глубине комнаты, за пологом из тяжёлой ткани, угадывалась широкая кровать.

Шеол жестом предложил мне занять один из стульев. Сам сел напротив — легко, по-хозяйски.

— На самом деле, я и не собирался сегодня с тобой спать, — спокойно пояснил он. — Ты могла заметить, что не в моём вкусе. Невзрачная, наверняка неопытна. Скука.

Он постучал ногтем по краю пустого бокала, заставив тонкое стекло мелодично зазвенеть.

— Так что, — продолжил он, — под делом, для которого слова излишни, я имел в виду ужин.

Он взглянул на меня с весёлой насмешкой:

— Разочарована?

— Нет, — как можно равнодушнее ответила я. — Разочарование — это удел тех, кто чего-то ждёт.

— Превосходный ответ, — сказал Шеол, откидываясь на спинку стула. — Под этой невзрачной оболочкой и правда есть что-то стоящее.

Он жестом указал на стол.

— Ешь. Или делай вид, что ешь. Мне без разницы.

Я опустила взгляд. Еда выглядела аппетитно: сочное мясо, свежий белый хлеб, ягоды в фарфоровой чаше, вино...

На первый взгляд — пир.

Вот только в Бездне не могло быть ничего подобного. Здесь не растут ни виноград, ни злаки. Здесь нет садов и тёплых рек. Только камень, пепел и вечная мгла.

Я осторожно взяла кусочек хлеба, но прежде чем поднести его к губам, подняла взгляд на Шеола.

— Это всё... из Невеи? — спросила я негромко.

Он слегка усмехнулся, будто ожидал этого вопроса.

— Умница, — лениво протянул он. — Да. Почти всё.

— Почти? — уточнила я, всё ещё держа в руках кусочек хлеба.

Шеол облокотился на стол, скрестив пальцы перед собой.

— Что-то привезено из ваших земель, — сказал он. — Что-то... выращено здесь. В Бездне. Под особым уходом. Для особых нужд.

Он улыбнулся — в его улыбке скользнуло что-то тёмное, хищное.

— Ты удивлена, Лариэль? — его голос стал мягким, почти шепчущим. — Неужели ты полагала, что Бездна живёт только тем, что порождает сама?

Он чуть наклонился вперёд, голос стал ниже:

— У нас есть многое из того, чем славится Невея. Мы просто платим за это дороже.

Какой же наивной я была. Несколько дней назад Ровен на площади для меня был небывалым зрелищем. Шед, который проник на земли Невеи... немыслимо! И вот теперь, глядя на кусок хлеба в моих руках, я понимала — он был далеко не первым таким шедом. В Шентели жила Ильва. Где-то на границе была целая деревня с шедами. А ещё у них наверняка была налажена торговля с людьми.

— А что именно вы даёте взамен на продукты? — задала я первый пришедший в голову вопрос.

Шеол приподнял бровь.

— Любопытно. Обычно люди первым делом думают о грабежах: так удобнее видеть в нас чудовищ. А ты решила спросить про торговлю.

— Вряд ли вы послали кого-то в Невею, чтобы украсть бутылку вина, мешок зерна и несколько кусков мяса, дабы впечатлить невзрачную девушку, что не в вашем вкусе. Скорее всего подобная трапеза для вас, как для правителя, нечто обыденное, а значит — есть постоянный источник продуктов.

— Интересная логика. Но может, мы просто постоянно грабим пограничные земли?

— Тогда об этом узнала бы церковь и вмешалась. Одно-два исчезновения можно замять. Один-два разграбленных каравана можно списать на разбойников. Но постоянные набеги, систематические пропажи продовольствия — это рано или поздно заметят.

Шеол слушал молча, только в уголках его губ мелькнула тень довольной улыбки.

— Логично, — признал он. — Более чем логично.

Он чуть наклонился вперёд.

— Да, мы действительно торгуем с теми, кто готов вести с нами дела. Некоторые деревни снабжают нас продуктами взамен на то, чтобы мы их не трогали. Более дорогие и редкие вещи люди отдают нам, чтобы мы освободили из рабства их близких...

Он сделал паузу.

— Впрочем, иногда... мы всё-таки грабим. Но не слишком часто, чтобы не привлекать внимание лентяев, которых вы называете Легионом Стражей Веры.

— Легион Стражей Веры, — повторила я, чуть наклонив голову.

Я видела их каждый день: на улицах, во дворе, в храме. Высокие, молчаливые, с белыми плащами и сияющими знаками веры на груди. Они не бросали слов на ветер, не отвлекались на праздное. Они не были похожи на обычных воинов. Они были солдатами Света, кулаком церкви, карающей дланью справедливости. И я была уверена: если бы в пограничных землях действительно случались постоянные набеги, Легион бы не замедлил обнажить меч.

Я посмотрела на Шеола и спокойно сказала:

— Они не так уж ленивы, как вам хотелось бы думать.

Он откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой.

— Ты не глупа, Лариэль. И ты замечаешь больше, чем положено обычной послушнице. Но ты всё ещё живёшь в декорациях.

Он помолчал, а потом, не дожидаясь вопроса, добавил:

— Да, ваш Легион силён. Организован. И, поверь, прекрасно осведомлён о том, что происходит. Но у войны с Бездной есть одна проблема.

Он снова подался вперёд, опёршись локтями о стол.

— Она слишком дорого стоит.

— В каком смысле?

— В самом буквальном. Это тысячи людей. Это снабжение. Это время. Это кровь, которую придётся пролить. А что в итоге?

Он усмехнулся.

— Ни одного участка земли, пригодного для засева. Ни золота. Ни ресурсов, о которых можно было бы отчитаться перед короной или паствой. Только мрак, горы и пепел. И враг, который не идёт в открытое наступление.

Я молчала.

— Церковь знает. Но до тех пор, пока сделки выгодны, пока кровь не льётся в храмах — она будет молчать. И смотреть в другую сторону. Потому что легче обрушиться всей яростью на одного пойманного шеда и театрально провести его по всей столице, чем разрушить целый торговый путь через Бездну.

Он выдержал паузу. Очень короткую.

— Так устроена власть. Светлая или тёмная — разницы нет.

— Может быть, вы и правы, — сказала я тихо. — Может, для кого-то действительно проще молчать. Не вмешиваться. Смотреть в другую сторону. Но это не значит, что все такие.

Он чуть приподнял бровь, не перебивая.

— Я не верю, что Свет совсем ослеп. Не верю, что Легион сидит в башне и считает монеты. Не верю, что каждый человек, стоящий на стороне церкви, готов продать душу ради куска хлеба. Пусть это наивно, пусть это звучит как проповедь... — я посмотрела прямо в его единственный глаз, — но я знаю: есть те, кто поднимут меч, если вы зайдёте слишком далеко.

— Слишком далеко, — повторил он, как бы пробуя эти слова на вкус. — Интересно, где же проходит эта граница.

Он поднялся из-за стола, прошёлся по комнате, не глядя на меня.

— Ты так трогательно цепляешься за веру, Лариэль, — произнёс он, остановившись у полога, за которым угадывалась кровать. — Именно поэтому мне так хочется увидеть, как привычный тебе мир рушится. Ведь вера хороша, пока остаётся нетронутой. Пока её не испытывают голодом, болью, предательством. Пока тебе не приходится выбирать между ней и теми, кого ты хочешь спасти.

Он повернулся ко мне.

— Но всё меняется, когда рядом кричат и гибнут — а ответ на молитву так и не приходит. И тогда у тебя остаётся выбор. Либо сломаться. Либо ослепнуть. Либо... — он произнёс следующее слово почти шёпотом: — увидеть.

Между нами повисла тишина. Только потрескивание свечей в каменных нишах разбавляло её.

Шеол вернулся к столу, опёрся на его край ладонями и посмотрел на меня сверху вниз.

— Так расскажи мне, Лариэль, что же ты увидела в библиотеке?

Я могла бы промолчать. Сделать вид, что ничего не поняла. Склонить голову, спрятаться в тени своих страхов.

Но я не хотела.

Даже если его слова зацепили что-то внутри, даже если трещины уже пошли — я всё ещё могла говорить. И могла выбирать, что говорить.

Я сделала вдох, ровный, неглубокий, чтобы унять дрожь.

— Если вы хотели разрушить мою веру, — спокойно сказала я, — стоило выбрать оружие поострее.

Шеол чуть склонил голову, будто не сразу понял, о чём я.

— Книга, — продолжила я. — Та, что вы оставили на столе.

Я увидела, как в его единственном глазу промелькнула тень веселья. Но он не перебил.

— Я ожидала большего. Чего-то... изящного. Сложного. Пути, на котором можно было бы заблудиться, не заметив.

Я смотрела ему прямо в лицо, и голос мой не дрогнул.

— Но эта книга... — я сделала жест рукой, будто показывая, как она лежала передо мной. — Была рассчитана на глупца. Всё в ней было слишком прямолинейно, слишком искусственно. Маска, надетая на знакомые образы. Переиначенные истины, вывернутые так топорно, что даже ребёнок мог бы заметить подделку. Это оскорбление не столько моей веры, сколько моего ума.

Он не рассердился. Не возразил. Только молча наблюдал.

И потому я закончила:

— Вы думали, что я проглочу первую же приманку. Что поверю в красивую ложь, если она будет написана на знакомом языке. Но я умею не только читать, Шеол, но и думать.

Я сделала короткую паузу.

— Даже если вы считаете, что вера делает человека слепым, — это ещё не значит, что он и правда перестаёт видеть.

— Вот оно, — проговорил он с едва заметной улыбкой. — Гордыня. Не вера, не покорность. Ум. Уверенность в себе.

Он обошёл стол и встал напротив меня. Всё это было заранее построенным, до мельчайших деталей выверенным спектаклем, в котором он был одновременно и зрителем, и главным актёром.

— Ты даже обиделась не на то, что подделывать Книгу ангелов — святотатство, а на то, что тебя приняли за глупую. И это, Лариэль... прекрасно.

Он вновь занял своё место и откинулся на спинку стула, сцепив пальцы перед собой.

— А теперь, раз ты с честью прошла мой маленький экзамен, — сказал он, не скрывая веселья, — расскажи. Что ты поняла в библиотеке? Не о подделках. О настоящем. О Ровене. О Лайле. О себе.

— Значит, вы не пытались поколебать мою веру, а лишь хотели убедиться, что я не глупа. Хорошо. Тогда я тоже спрошу: вам правда нужен мой ответ или вы уже знаете истину?

— Я знаю много. Возможно, даже больше, чем ты способна представить. Но истина... Истина всегда звучит иначе из уст того, кто дошёл до неё сам.

Вот только мне не хотелось следовать по тропинке, что он прокладывал для меня своими вопросами.

— Тогда почему вы спрашиваете о Ровене? Почему не о себе?

Он не пошевелился. Только пальцы сцепились чуть плотнее, как будто в ответ на ход, который он не предвидел — или, напротив, предвидел, но не ожидал так скоро.

— Что, если истина не в том, кто такой Ровен, а в том, почему вы задали именно этот вопрос?

— Или же я просто задал тебе вопрос, ответ на который ты в состоянии найти.

— Странная забота, — заметила я. — Вы ведь, кажется, не из тех, кто тратит время на то, чтобы сделать чей-то путь легче.

— Верно, — согласился он. — Но даже я предпочитаю давать задания, которые всё же возможно выполнить.

Сначала я хотела поделиться с ним своим выводом о том, что он спас меня с помощью силы Семиазы, но что-то остановило меня... Возможно, его уверенность в том, что я пока что не способна увидеть правду о нём.

— А что, если я не хочу говорить о Ровене? Что, если я вообще не хочу говорить по заданной вами теме?

— О чём же тогда хочет поговорить наша милая Лариэль? — весело спросил он.

— О вас. Например, о том, почему вы носите повязку.

Он на миг прикрыл глаз, как будто действительно прикидывал: рассказать или нет. Впрочем, скорее всего — просто делал паузу. Театральную.

— Помнишь, я говорил, что любил один раз? Это стало её прощальным подарком.

— С тех пор вы перестали доверять женщинам? Поэтому держите их так много, но ни с одной не сближаетесь по-настоящему?

— А что? Прикидываешь, сможешь ли стать той самой особенной для меня? Привлекает статус любимой фаворитки хозяина Бездны?

— Нет, — ответила я спокойно. — Просто интересно, кто вы, когда заканчивается спектакль.

— А что, если спектакль — это и есть я? Без масок, без притворства. Что если весь Кальварис, все игры, сделки, женщины, страдания — не ширма, а моё настоящее лицо?

Он вытянул руку и провёл пальцем по краю стола, как бы рисуя в воздухе невидимую линию.

— Ты хочешь знать, кто я без власти, без Бездны, без крови на руках?

На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то слишком человеческое — усталость, горечь — и тут же исчезло.

— Никто. Без всего этого я был бы тенью. Забытой. Сломанной. Такой, какой я был однажды... и какой больше не собираюсь быть.

Он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы за головой, и с лёгким весельем спросил:

— А теперь скажи ты. Кто ты без своей веры? Кто ты без своего Господа?

Я хотела сказать, что даже без веры я останусь собой. Что я — это не только послушание, не только молитвы, не только Господь, к которому я тянусь.

Я уже открыла рот... Но слов не нашлось.

Без Господа, без храма, без наставниц, без чётко обозначенной цели, без ритуалов, которые я знала с детства... Что во мне остаётся?

Я никогда не работала. Не зарабатывала. Не выбирала что-то сама.

Я умею молиться. Умею служить. Умею слушаться. Иногда — думать. Иногда — говорить.

Если убрать всё это... Что от меня останется?

Ответ всплыл сам.

Ничего.

Маленькая, дрожащая точка в темноте, которую держала на месте только ниточка веры. И если её перерезать — я исчезну.

Я отвела взгляд. Не потому что испугалась — потому что не смогла смотреть на Шеола. Он уже знал. Увидел это раньше, чем я. Он просто подождал, пока я дойду до этой мысли сама.

— Вот оно, — проговорил он, почти ласково. — Тишина, в которой слышен самый честный ответ.

Я вновь посмотрела на него, но не знала, что сказать.

— У тебя острый ум, Лариэль, и он бы стал прекрасным лезвием. Но ты слишком долго точила его о мягкое дерево. Молитвы. Ритуалы. Песнопения...

Он замолчал. Не глядя на меня, будто что-то прикидывал — не торопясь, не играя. А потом снова заговорил, и голос его был на редкость спокойным. Почти тихим.

— Но на самом деле ты уже начала делать первые шаги к поиску себя.

— Какие?

— Ты спрашиваешь, размышляешь, не спешишь с выводами, допускаешь, что даже среди шедов не все жестокие убийцы, а ещё... — он сделал небольшую паузу, как бы давая понять, что сейчас будет самое главное. — А ещё ты ни разу не молилась с тех пор, как оказалась в Бездне.

Он был прав. Я не молилась. Ни тогда, когда сбежала с шедом. Ни тогда, когда покинула Шентели. Ни тогда, когда оказалась в Бездне. Ни тогда, когда Шеол пытал Ровена. Ни тогда, когда оказалась на балконе. Ни сейчас...

Я спорила. Думала. Искала. Сомневалась. Но не просила. Лишь один раз, когда поняла, что не знаю дорогу с балкона, я вспомнила Господа, но и это нельзя было назвать молитвой.

Вот только...

— Откуда вы знаете?

Это было невозможно. Его не было рядом со мной всё это время, а даже если бы и был... Не обязательно молиться вслух, можно обращаться к Господу и мысленно. И всё же он говорил так, будто знал точно. Без вопросов. Без допущений.

— Когда люди говорят, что я знаю всё, что происходит в Бездне, — проговорил он, чуть склонив голову набок, — они не преувеличивают.

И почему-то я поверила ему. Я не понимала, как такое возможно, но не сомневалась — он знает обо всём и обо всех. И он знал обо мне до того, как мы с ним встретились. Знал, когда я только пересекла границу Невеи и Бездны. Возможно, Наама не сдавала нас. Или, возможно, сделала это, потому что тоже понимала — он уже всё знает, и если она не расскажет, то просто потеряет ещё больше людей.

— Вот незадача, — произнёс он так, словно до этого мы разговаривали о сущей ерунде. — Мы с тобой столько всего обсудили, но так и не поели. А спать на голодный желудок... удовольствие ниже среднего.

Я бросила взгляд на стол. Еда почти остыла, но всё ещё выглядела слишком... аппетитно. Мясо с хрустящей корочкой. Белый хлеб. Ягоды, в которых блестела влага.

— Ешь, пока не остыло окончательно. Это не приказ. Хотя, если хочешь, можешь воспринимать и так.

Я медлила, но всё же вновь взяла кусочек хлеба. Он был чуть тёплым и всё ещё мягким.

— Мясо тоже хорошее, — добавил он. — Не из Бездны. С юга Невеи. Говорят, пастух, выменял на него свою дочь.

Я чуть не поперхнулась куском, который как раз жевала.

— Не волнуйся. Девочка уже вернулась домой. Живой. Даже с подарками.

Дальнейшая трапеза прошла в полной тишине. Когда я закончила, Шеол встал и жестом указал на полог у дальней стены:

— Спи здесь. Завтра начнём новую игру. Или продолжим старую. Посмотрим, кто ты на рассвете: пророчица, безумная или простая послушница.

У меня не было сил спорить, да и какой смысл? В Бездне даже умирать нельзя без его разрешения, что уж говорить про выбор места для сна.

— Вы правда не станете ничего делать?

— Интересно, сколько ещё раз мне нужно повторить, что ты не в моём вкусе, прежде чем ты в это поверишь? И даже твой новый цвет волос ничего не изменил.

И правда, ведь когда мы встретились впервые, мои волосы были русыми. Это Таллия велела смыть с них краску, вновь явив миру этот странный, чужеродный цвет.

Я встала. Ноги чуть дрожали. Но не от страха, а от опустошения. Я подошла к пологу, откинула тяжёлую ткань.

И перед тем, как исчезнуть за ней, я всё же сказала:

— Благодарю.

— За ужин? — насмешливо отозвался он.

Я сделала паузу.

— За то, что не соврали. Ни разу.

— Поверила даже в то, что мы вернули девочку за кусок мяса?

— Думаю, будь это иначе, вы бы во всех подробностях рассказали мне, что именно сделали с ней на глазах у её отца. Ведь вы не хотите, чтобы я видела в вас свет, вы хотите, чтобы я привыкла к тьме.

И я скрылась за пологом.

Ткань, едва колыхнувшись за моей спиной, отрезала меня от комнаты, от стола, от его взгляда. Осталась только эта половина пространства — и я. Комната была невелика. Стены — гладкий камень, без гобеленов и украшений. Только свечи в нишах, слабое мерцание их огня и... кровать. Такую кровать я, наверное, не видела никогда в жизни.

Она была широкой, застелена чёрным, мягким покрывалом, в котором, казалось, можно утонуть. Подушки — тяжёлые, из тех, что принимают форму головы и не отпускают до самого утра. На прикроватном столике — кувшин с водой и бокал. Всё продумано.

Я подошла ближе, коснулась покрывала. Ткань под пальцами была гладкой, прохладной и будто зовущей. Я не стала раздеваться — просто разулась и осторожно легла, подтянув ноги и обняв себя руками.

Я всё ещё была в Бездне. Всё ещё в покоях Шеола. И всё же... здесь, в этой комнате, было... тепло.

Сон подступил не как спасение, а как логичное завершение трудного дня...

...и я вновь стояла на краю, а за моей спиной было шесть белоснежных крыльев.

Мир внизу был всё тем же: живым, тёплым, шумным. Люди всё ещё бежали по улицам, всё ещё ссорились, любили, верили, теряли.

И рядом — тот же ангел с лицом Лейтана.

— Ты говорила... у них есть душа, — он произнёс это так, словно это слово жгло ему язык. — Что это?

Я — не я — опустила взгляд на живой, беспокойный мир внизу.

— Душа, это не знания. Не магия. Не дар. Это то, что болит, даже если тело не ранено. И то, что поёт, даже если весь мир молчит.

— Я пытался почувствовать её... — тихо сказал он. — Среди людей. Иногда кажется — вот-вот пойму. А потом... ускользает.

Я кивнула.

— То, что было когда-то единым целым, всегда будет тянуться друг к другу. Изъян, который уже не исправить.

— Ты хочешь сказать... — начал он, — что мы нарочно были созданы неполными?

— Нет, — ответила я. — Не неполными. Разными.

Он собирался что-то ответить, но не успел. Позади нас раздался голос, которого я раньше не слышала, но ей он был знаком.

— Эмоции — как ржавчина. Они медленно разъедают то, что должно быть цельным.

Мы обернулись, и всё исчезло. Мир под ногами — растворился. Ветер — стих. Свет — погас.

Я открыла глаза. Тёмный потолок. Каменные стены. И что-то странное на моей талии. Чья-то рука. Вторая — под плечом. За спиной — чьё-то дыхание.

Шеол обещал, что ничего со мной не сделает, но теперь обнимал меня. В том, что это он, я не сомневалась.

Словно почувствовав, что я проснулась, он убрал руку с моей талии. Я сразу же отодвинулась от него и повернулась, собираясь возмутиться.

— Что вы... — начала я.

— Теперь я знаю, почему ты решила спрыгнуть ночью с балкона, — перебил он. — Ты ходишь во сне.

Удивилась ли я этому? Не особо. Хотя не буду отрицать, надеялась, что подобное больше не повторится.

— Просто встала и пошла с закрытыми глазами. Я несколько раз тебя окликнул, но ты просто проигнорировала меня. Пришлось поймать и уложить тебя силой.

Я не знала, что ответить.

— И остаться рядом, чтобы ты вновь не попыталась самоубиться.

— Значит, вы просто так меня держали, — пробормотала я.

— Конечно, — отозвался он, не меняя выражения лица. — Разве я похож на того, кто станет пользоваться случаем?

— Похожи, — честно ответила я.

Он усмехнулся. Даже не обиделся — как будто этого ответа и ждал.

— И всё же не воспользовался, — спокойно сказал он. — Представляешь, какой силой воли я обладаю.

Я села, опустив ноги на холодный каменный пол. Волосы растрепались, одежда смялась, но мне было всё равно. Просто хотелось побыстрее покинуть эту комнату, чтобы... заняться хоть чем-то. Может, мне снова разрешат пойти в библиотеку? Может, там я смогу найти какую-то информацию про эти странные сны?

— И что дальше? — спросила я, решив сразу узнать свою судьбу у того, кто теперь ей распоряжается.

— Сейчас узнаешь, — как-то странно улыбнулся он в ответ.

И тут дверь открылась.

В комнату вошла Таллия, но почти сразу замерла на пороге. Её взгляд задержался на мне. На моих растрёпанных волосах, сбившейся одежде, на том, как я сидела на краю постели, а за моей спиной, в тени, по-прежнему лежал Шеол. И если я легла спать прямо в своём платье, то он, как я запоздало поняла, переоделся ко сну и сейчас на нём были лишь тонкие штаны и что-то вроде удлинённой рубашки, распахнутой на груди.

Таллия не проронила ни слова, но её глаза сказали достаточно. Она была потрясена, и это меня удивило. Конечно, между мной и Шеолом ничего не было, но Таллия явно решила иначе. Но почему её реакция была именно такой? Разве он не спит со всеми своими женщинами?

Но Таллия быстро взяла себя в руки.

— Господин, — проговорила она, уже не глядя на меня. — Вы просили сообщить, когда будет готова ванна.

— Уже? — лениво отозвался Шеол, поднимаясь с кровати.

— Да.

— Хорошо. Тогда проводи её в купальни, потом на завтрак, а потом... Куда же отправить тебя потом, милая Лариэль?

Он сделал вид, будто всерьёз задумался об этом, но все в этой комнате знали — всё уже решено.

— Этой ночью ты была великолепна, так что заслужила небольшой подарок: можешь навестить своих друзей. И ангела, и Ровена.

Я застыла.

Что?..

Я не знала, что меня поразило больше. Что я «была великолепна» или что мне разрешили навестить Лейтана и Ровена.

— Идём, — проговорила Таллия, не давая мне времени обдумать услышанное.

Я поднялась, чувствуя себя как-то... странно. Как будто оказалась в пьесе, репетиции которой пропустила.

Шеол между тем потянулся, зевнул и бросил мне напоследок:

— Не забудь надеть что-нибудь красивое. Сегодня на тебя будут смотреть иначе.

Таллия уже стояла у двери. Я молча прошла мимо неё. Впереди — ванна, завтрак, и... встреча с теми, кого я уже и не мечтала увидеть.

Мы шли молча. Таллия не оборачивалась, не задавала вопросов, не бросала на меня враждебных взглядов.

Я не пыталась оправдаться или как-то прояснить ситуацию. Просто шла, размышляя и пытаясь найти причину его слов. Ведь не просто же так он это сказал. Но какую цель преследовал?

Мы свернули в знакомый коридор, ведущий к купальням. Воздух стал чуть влажным, пахло паром, травами и тёплым камнем. Перед дверью Таллия всё же остановилась и впервые за всё это время посмотрела на меня.

— Он никогда не оставлял ни одну из нас у себя до утра, — сказала она без выражения. — Даже тех, кто действительно... заслуживал его внимания.

Одно мне стало ясно: Шеол захотел сделать меня «особенной» в глазах окружающих. Теперь я знала его цель, но не понимала мотив. Зачем ему это?

— Посмотрим, что из этого выйдет.

И с этими словами она открыла дверь.

Тепло и пар окутали меня сразу. Вода в купели была тёмной и спокойной, уже ждали служанки, чтобы помочь раздеться, умыться, привести в порядок волосы. Они помогали мне только в первый раз, но теперь, похоже, у меня появился некий «статус», о котором уже знали все вокруг... И потому всё происходило иначе. Всё ещё без слов, но с намного большим вниманием. Каждое прикосновение — бережное, ни одного резкого движения.

Тёплая вода расслабляла. Я закрыла глаза, когда пальцы служанки мягко провели расчёской по волосам, распутывая тонкие пряди. Небольшая передышка, во время которой мне не хотелось ни о чём думать. Просто... немного расслабиться.

После купальни — короткий переход в трапезную, где меня уже ждали. Завтрак оказался куда проще ужина, но всё же роскошнее всего, что я когда-либо ела в Шентели. Сладкие фрукты, хлеб, мягкий сыр, крепкий чай с чем-то пряным — наверное, корень, растущий в Бездне. Всё это я ела не торопясь, но и не растягивая.

Таллия вернулась ровно в тот момент, когда я сделала последний глоток. Ни слова. Только кивок.

Я встала и пошла за ней.

Мы поднялись по винтовой лестнице. Узкий коридор впереди пах железом и горечью — смесью крови и трав. Таллия, не произнося ни слова, остановилась у двери с серебряной руной и повернулась ко мне.

— У тебя мало времени, — сказала она тихо. — Используй его с умом.

Дверь открылась, и я шагнула внутрь. Она захлопнулась за моей спиной почти бесшумно.

Лейтан сидел у дальней стены. Глаза были закрыты, лицо — спокойное. Руки лежали на коленях, скованные всё теми же кандалами. Он открыл глаза, когда услышал шаги. Взгляд — спокойный. Без удивления. Как будто знал, что я приду.

— Лариэль, — тихо произнёс он. — Ты цела.

Я замерла, а потом стремительно подошла и обняла его. Крепко. Словно только это и удерживало меня от падения в бездонную пропасть.

Он слегка вздрогнул от боли, морщась, но всё же поднял скованные руки и, перекинув цепь от кандалов за мою спину, обвил ими меня. Медленно, осторожно, притянул, заставляя сесть к нему на колени. Сердце бешено забилось — от неожиданности, от близости, от чувства, которое ещё не имело названия.

— Ты живой, — прошептала я.

Он кивнул, и уголок его губ дрогнул.

— Насчёт «живой» — спорно. Но, по крайней мере, не мёртвый.

— Как твоя рана? — я чуть отстранилась, всё ещё оставаясь в его объятиях.

— Пока не зажила из-за этих кандалов.

Я открыла рот, чтобы попросить у него прощение, но внезапно вспомнила его слова в пещере. Чтобы я не винила себя за чужие решения, в том числе и за то, что он пошёл за мной в саму Бездну.

А ещё вспомнила поцелуй... И почувствовала, как мои щёки начинают гореть.

— Этот Шеол... — заговорил Лейтан, явно почувствовав смену моих эмоций. — Он ничего с тобой не сделал?

— Нет, можешь не волноваться.

Он кивнул, чувствуя, что в моих словах нет лжи.

— Это хорошо, потому что, боюсь, мы здесь в ловушке, — устало произнёс он. — Слишком далеко от границы. Слишком хорошо укреплён город и... мы с тобой представляем слишком малую ценность для церкви.

Я понимала к чему он ведёт. Можно не рассчитывать на помощь из Невеи. После разговора с Шеолом я даже почти не удивилась этому. Если только совсем капельку, поскольку считала, что жизнь каждого ангела — важна.

— Может, всё не так плохо, — попыталась я возразить. — Может, они ищут способ вытащить нас... просто ещё не нашли.

— Может, — согласился он, хотя я видела, что он сам не верит в свои же слова.

— Лейтан, скажи, твоя сила... Это же наследие серафима Думы? — может, сейчас было не время для таких вопросов, но другой возможности у меня могло и не быть.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты сама к этому пришла?

Я кивнула. Неуверенно, но всё же кивнула.

— Я всегда знал, что у тебя исключительный ум, — он слабо улыбнулся. — Верно, Дума был моим предком.

— А ещё силы Ровена очень похожи на...

— ...силу серафима Лайлы, — закончил он за меня. — Я тоже об этом размышлял. Мне здесь, в целом, больше и нечем заняться, кроме как размышлять.

— Но как такое возможно?

— Я не знаю, — признался он. — Род Лайлы прервался несколько веков назад и, насколько мне известно, её сила ушла из этого мира.

— Ушла?..

— Сила серафимов переходит по наследству. И если ангел, обладающий ею, умирает, не оставив наследников — она просто исчезает.

— Могло ли случиться так, что кто-то из её потомков связался с шедами?..

— Исключено. У людей нет доступа к летописям ангелов, но, поверь, про каждого из нас есть подробные записи. Без прикрас. Если бы нечто подобное случилось — я бы знал. Каждый ангел знал бы.

— Каждый ангел? Но не люди?

— Люди знали бы только то, что им позволено.

Он отвёл взгляд, будто эти слова были неприятны даже ему самому. И от этого мне стало не по себе. У ангелов были свои секреты и, судя по его ответу, не только от простых послушников, вроде меня. Возможно, даже Светлейший Самуил не знал обо всём этом.

— Отношения между церковной верхушкой и ангелами... не такие, как все думают. Простые люди верят, что мы — святые посланники. Что церковь почитает нас, как продолжение воли Господа.

Он чуть усмехнулся, но без радости.

— Когда-то так и было, но теперь церковь не видит в нас святых вестников. Мы — меч. Щит. Инструмент. Им не нужно наше мнение, наши взгляды, наша воля. Только слепое следование приказам и, если понадобится, жертва во имя человечества.

Он опустил взгляд.

— Но ангелы видят, что решения церкви не всегда идут на благо людям. То, как с тобой обращался Самуил, только подтверждает это.

Я сжала ладони. Верховный священник причинил мне больше боли, чем все шеды вместе взятые. И я считала это правильным. Боялась, пыталась избежать, но не сомневалась в его правоте. Я смело разговариваю с Шеолом, страшным мужчиной, что убивает и пытает от скуки, но при этом, если сейчас передо мной появится Светлейший, я не смогу ему перечить. Это какая-то... выученная беспомощность, которую он годами вбивал в меня розгами. Так глупо, но всё равно сильнее меня.

— «Когда сломано тело, душа рвётся вперёд. Когда сломана душа — тело не двинется с места, как бы ни кричал разум», — процитировал Лейтан незнакомые мне строчки.

Я подняла на него взгляд.

— Это не из Книги ангелов.

— Верно, это из старого текста, по которому нас учат понимать людей.

Никогда об этом не задумывалась, но ведь у ангелов наверняка есть свои книги со знаниями, которые необходимы им. Это так логично и естественно, но почему-то всё равно стало для меня неожиданностью.

— Именно это хотел сделать Самуил, сломать твою душу, чтобы потом управлять телом. Но у него ничего не вышло.

Я кивнула. Неуверенно. Но всё же кивнула.

И в этот момент дверь открылась.

Таллия.

Она вошла почти бесшумно. Её взгляд — острый, точный — скользнул по комнате, задержался на мне. На том, как я сижу на коленях у Лейтана, как его закованные руки обвивают меня. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Или, скорее, на вывод. Холодный, уверенный и, как я поняла сразу, не в мою пользу.

Я уже собиралась встать, но Лейтан вдруг чуть подтянул меня ближе. Его губы едва коснулись моего виска — лёгкий, почти невесомый поцелуй. Не дерзкий, не страстный. По-ангельски невинный.

— Так делают люди, когда хотят, показать, что кто-то для них важен, — сказал он просто, будто повторяя выученное.

Как и тогда в пещере. Жест поддержки, который для него значил совсем не то, что для меня.

— Время вышло, — холодно сказала Таллия, напоминая о своём присутствии.

Я поднялась с колен Лейтана, размышляя о том, что если он прочитал о поцелуях в тех же старых текстах, то их явно надо обновить. Или хотя бы добавить примечание, что лучше не делать этого при посторонних.

Таллия стояла у двери, следя за каждым моим движением. Её лицо оставалось непроницаемым, но взгляд... Взгляд говорил слишком многое. Осуждение. Уверенность. Может быть — лёгкое разочарование. Не потому, что ей было до меня дело. А потому, что теперь, в её глазах, я окончательно вписалась в образ ветреной, непостоянной девчонки.

Прежде чем уйти, я вновь повернулась к Лейтану.

— Я ещё вернусь, — обещание, которое мне очень хотелось выполнить.

Мы с Таллией вышли из комнаты. Она не сказала ни слова, только закрыла за нами дверь и шагнула в сторону.

— Отведи меня к Ровену, — попросила я негромко.

— Его нет.

— Что значит — нет?

По спине пробежал холодок. Я очень боялась услышать сейчас, что Ровен мёртв. Что Шеол всё же не простил его и решил исполнить свой приговор.

— Никто не знает, где он сейчас, — всё тем же ровным тоном отозвалась Таллия. — Шеол вчера разрешил ему свободно передвигаться по городу. Снял все ограничения. И он... исчез.

— Исчез? — я облегчённо выдохнула.

— Ровен — разведчик. Он исчезает, когда захочет. И появляется, когда считает нужным.

Я сжала губы. Это было похоже на Ровена — уйти без предупреждения, без лишних слов. И всё же... часть меня надеялась, что он где-то рядом. Что вот-вот появится из тени.

— Значит, если я хочу его увидеть... — начала я.

— Придётся подождать, — закончила за меня Таллия. — Или стать причиной, по которой он сам вернётся.

Это означало, что он ушёл не по приказу Шеола, а по собственным причинам. Просто бросил меня и Лейтана здесь? Нет, Ровен так не поступил бы. Может, он пошёл к своему племени, чтобы рассказать, что их ждут в городе? Это было вероятнее всего. Значит, нужно было и правда просто подождать.

— Тогда отведи меня в библиотеку.

Таллия не ответила. Лишь кивнула — коротко, сдержанно — и двинулась вперёд. Я пошла следом.

Библиотека встретила нас привычной тишиной. Мягкий полумрак, пыльный аромат древних страниц, каменные арки и бесконечные стеллажи с фолиантами, чей возраст, казалось, превышал возраст самой Бездны. Таллия остановилась у входа, не проходя дальше.

— Всё как и вчера: еду тебе принесут сюда, а потом проводят в покои Шеола.

— Поняла, — кивнула я, уже не удивляясь тому, что повелитель Кальвариса снова захотел видеть меня вечером в своих покоях.

Таллия ушла, оставив меня наедине с книгами.

Сегодня я поставила себе цель: найти ответ, какой силой обладает Шеол. Да, вчера я решила, что это сила Семиазы, раз он спас меня во время падения. Но его фраза о том, что он знает обо всём происходящем в Бездне, заставила меня задуматься. Что, если это правда? И что, если это часть его силы? Какой же серафим мог спасать и падающих с балконов девиц, и следить за всем происходящим на такой огромной территории?

Я нашла ту искажённую Книгу ангелов и решила поискать ответы в ней. Может, среди вранья, я смогу обнаружить зацепку?

Я только-только начала погружаться в текст, когда что-то изменилось.

Сначала я подумала, что показалось.

Шорох. Где-то в глубине зала. Почти неслышный. Но слишком... странный. Для слуг с обедом было ещё рано, да и они зашли бы через главный вход. А в той стороне... Я не была уверена, что там в принципе есть дверь. Выходит, кто-то был здесь с самого начала?

Я замерла, вслушиваясь.

Опять. Словно чьи-то шаги. Осторожные. Тихие. По плитам.

Я медленно закрыла книгу и поднялась.

— Есть кто-нибудь?

Ответа не последовало.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

Звук снова повторился — и теперь ближе.

Сердце застучало. Я свернула за один из рядов и увидела... ничего. Пусто. Только книги и полки. Но где-то там — за перегородкой, за дальним углом — кто-то был.

Я двинулась дальше.

И вдруг — резкий скрежет. Сначала глухой, будто кто-то сдвинул что-то тяжёлое. А потом — хруст, лязг, и грохот, который перекрыл всё.

Я обернулась.

Огромный книжный шкаф — высокий, массивный — падал на меня. Книги слетали с полок, в воздухе разлетались пыль и страницы, а дерево неумолимо неслось вниз.

Я замерла.

Ноги не слушались. Руки не двигались.

Тело будто не принадлежало мне.

Я смотрела, как шкаф приближается ко мне, как летят книги — и не могла сделать ни шага.

И только одна мысль звучала в голове: я не успею.