Крылья. Песнь Бездны

Она вошла спокойно, уверенно — не как рабыня или претендентка на милость, а как человек, привыкший держаться прямо, даже если знает, что впереди — яма. На ней было тёмное платье, простое, но подчёркивающее фигуру, волосы распущены, лицо — непроницаемое.

Наама.

Та самая, что помогла нам, когда мы с Ровеном только пересекли границу между Невеей и Бездной. Та, что хотела убить Лейтана, но не сделала этого. Та, кто помогла его спрятать... и, возможно, выдала нас Шеолу.

— Вот она, — произнёс Шеол, явно довольный произведённым впечатлением. — Кандидатка, которую я выбрал лично. Умна, вынослива, преданна. Хорошо знает наш народ. А ещё лучше знает, кому служить.

Наама остановилась в центре зала и опустила взгляд в пол, ожидая, какое же решение я приму.

— Вы хотите, чтобы я...

— Одобрила, — подтвердил Шеол. — Или же вынесла приговор.

Я удивлённо посмотрела на него, но по лицу Шеола никогда нельзя было сказать шутит он или нет.

— Что же ты так на меня смотришь, душа моя? Или ты уже забыла, что это благодаря ей я нашёл вас тогда и лишил тебя возможности вернуться в Невею?

Я всё прекрасно помнила. А судя по тому, что Наама никак не отреагировала на его слова — это была правда. Но я уже немного знала Шеола, и понимала, что у неё, скорее всего, просто не было тогда выбора.

А сейчас выбора не было уже у меня. Если я скажу «одобряю», то тем самым просто отдам её в руки Шеола. И почему-то мне казалось, что вряд ли про неё он тоже скажет, что она ему не интересна, как женщина.

Если же я скажу, что «не одобряю», вполне возможно, что не спасу её, как не спасла Алмею. Шеол может просто решить, что раз она не подходит ему, значит, можно её хоть из окна выбросить, и стражники тут же исполнят его волю.

Мне нужен был другой вариант. Третий. Которого мне не давалось изначально... и, кажется, такой вариант у меня был.

Сначала я думала встать, чтобы мои слова звучали убедительней, но поняла, что слишком сильно дрожу от страха. Поэтому я осталась сидеть, только чуть сильнее сжала подлокотники, чтобы мои трясущиеся руки были не так заметны.

— Это несправедливо, — я хотела, чтобы мой голос звучал громко и уверенно, но... Что ж, мы не всегда получаем то, что хотим.

— И что же в этом несправедливого, душа моя? Что твоё правление начинается с выбора моей любовницы? Или ты думаешь, что эту девушку привели сюда против её воли?

— Я думаю... что вы крайне лицемерны.

Надо отдать должное Шеолу, он даже бровью не повёл на это заявление.

— Только вчера вы рассказывали, как же сильно принижали бы мои заслуги в Невее, потому что я девушка. Сделали меня правительницей, говорили сладкие слова о том, как вам интересно общение со мной. Но всё это оказалось ширмой. Вы ничуть не лучше тех, кого так презираете, ведь и вы не относитесь к своей правительнице, как к равной.

Шеол всё ещё сидел так же непринуждённо, словно я и не говорила вовсе.

— Лариэль, не всё же сразу. Тебе ещё нужно научиться управлять городом, прежде чем ты начнёшь решать более серьёзные вопросы. Потому я и начал с задания попроще.

— Вы так и не поняли. Меня задело не то, что я выбираю вам любовницу.

Только теперь я поднялась. Медленно. Неуверенно. Ноги будто налились свинцом, но я заставила себя выпрямиться. Сердце билось в горле.

— У меня есть условие. Если вы хотите себе ещё одну женщину, то я тоже выберу себе мужчину.

Я услышала, как кто-то резко втянул воздух. Даже Наама приподняла голову.

— Повтори, — тихо произнёс Шеол.

— Я сказала: если вы не ограничиваете себя, то и я не обязана это делать.

— Значит, ты хочешь равенства?

— Я хочу честности. Если вы называете меня своей правительницей, то я хочу быть ею не только на словах.

Он по-прежнему сидел, почти не шевелясь, но в воздухе что-то изменилось. Как будто по тонкому льду прошла первая трещина. Даже стражники — эти молчаливые декорации — затаили дыхание. Наверное, они чуть ли не впервые в жизни видели, как кто-то спорит с Шеолом. Или же просто знали, что ждёт впереди таких безумцев, как я.

Сам Шеол не улыбался, но и не злился. Он просто смотрел на меня, словно взвешивал сказанное только что.

— Хорошо, душа моя...

Он медленно поднялся.

— Я откажусь от всех своих женщин. От старых, от новых. От их улыбок, от их тел, от того, как они стонут, подчиняются и замолкают. От запаха их кожи на своих простынях. От возможности менять их, когда надоедают.

Шеол подошёл ко мне ближе, и я еле сдержала желание сделать шаг назад.

— Я откажусь от всех, но взамен... ты займёшь их место. Будешь проводить со мной каждую ночь. Встречать каждое утро. Как и положено настоящей правительнице.

Я не могла дышать. Не могла говорить. В груди — огонь и лёд одновременно. Я слышала только собственное сердце.

— Согласна?

Я смотрела в его единственный глаз и знала: если сейчас я скажу «да» — мне уже никогда не позволят сказать «нет».

Я вдруг поняла: всё рано или поздно закончилось бы этим. Неважно, как именно я играла бы. Неважно, как много слов произнесла. Всё шло именно к этому моменту и этому выбору.

Наверное, я была даже немного удивлена, что он не потребовал этого раньше.

Он дал мне место рядом с ним. Титул. Город. Свободу говорить... до тех пор, пока ему это интересно. Я пыталась быть умной, дерзкой, пыталась переиграть, но теперь видела: у всего этого есть предел.

И этот предел — его постель.

— Хорошо, — самым ужасным было то, что мой голос не дрожал, пока я произносила это роковое слово.

Шеол же не улыбнулся, не наклонился ко мне, не сказал «молодец». Он просто медленно кивнул, а потом самым обычным будничным тоном произнёс:

— Тогда на этом, думаю, и закончим сегодняшний приём. Уведите её, — он кивнул в сторону Наамы. — Отдыхай, девочка. Ты мне больше не нужна.

И в этот момент Наама подняла голову. Она посмотрела на меня, но не как на ту, что спасла, а как на ту, что отняла. В её взгляде было всё: и ярость, и горечь, и разочарование.

Но она ничего не сказала. И явно не потому, что не хотела, а потому что понимала, что Шеол не простит ей дерзости. Потому что я, похоже, была единственной, кому разрешалось говорить настолько прямо... но я уже не была уверена в том, что это привилегия.

Когда дверь за Наамой закрылась, Шеол подал мне руку.

— Пойдём, душа моя. У нас с тобой появилось много дел.

Я вложила свою ладонь в его, как в капкан, который беззвучно защёлкнулся, не оставляя никаких сомнений: я принадлежу ему.

— И какие же нас ждут дела? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Формальности. Для начала нужно определиться, что же теперь делать с моими... бывшими. Казним их?

— Вы же это не серьёзно?..

— Как тебе сказать, милая Лариэль... Так было бы безопаснее для тебя.

— Вы готовы так легко казнить тех, кто служил вам годами, ради девушки, которую знаете всего несколько дней?

— Служили... — медленно протянул он. — Забавно, как легко мы произносим это слово, не задаваясь вопросом: что стоит за ним? Страх? Уверенность? Надежда на награду?.. Или просто инстинкт выживания?

Не отпуская моей руки, он вложил её в изгиб своего локтя, и мы пошли вперёд к выходу из зала. Ровен тихо последовал за нами, как верная тень, что не способна существовать без того, кто её отбрасывает.

— Люди — и шеды тоже, — продолжил Шеол, — редко служат просто потому, что верят. Они служат, потому что боятся. Или потому что не видят другого пути. Или потому что думают, будто это и есть их путь.

— И всё же... — я чуть ускорила шаг, чтобы поспевать за ним. — Вы говорите, что служение — это страх или удобство. А как же преданность? Любовь?

Он остановился. Посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни скуки. Только — усталость. Та, что копится годами, как пыль в забытом храме.

— Преданность — самая коварная из иллюзий, Лариэль. Когда ты видишь, как тебя предают — не враги, а те, кто клялся в верности, — ты начинаешь понимать: никакая преданность не вечна. Ни любовь, ни вера, ни даже клятва, скреплённая кровью. Всё — вопрос времени или обстоятельств.

— Тогда зачем вы вообще позволяете кому-то быть рядом? Если всё это — ложь, иллюзия... зачем держать при себе кого-то ещё?

— Потому что иногда, даже зная что скрывается под всеми масками, хочется поверить хотя бы в одну. Пусть и ненадолго. Пусть и зная, чем это закончится.

Он снова пошёл вперёд, и я почувствовала, как внутри что-то отзывается — не болью, не страхом, а чем-то гораздо ближе. Пониманием.

Хотя могла ли я по-настоящему его понять? Сравнится ли то, через что прошла я, с тем, через что пришлось пройти ему? Да, я практически ничего не знала о его прошлом, но разве лёгкая и беззаботная жизнь порождает таких чудовищ?

Может, если слишком долго видеть, как всё разрушается — вера, близость, доверие, — в какой-то момент ты просто перестаёшь искать это в окружающих? Перестаёшь ждать искренности, и тогда остаётся не тот, кто ближе, а тот, кто подчиняется. Не любовь, а контроль.

— Так вот зачем вам власть, построенная на страхе? Чтобы никто больше не посмел предать?

— Ты правда думаешь, что меня никто не предаёт? Уже забыла о том, что сотворила Алмеа? Предательство не исчезает, когда ты сильнее. Не исчезает, когда ты страшнее. Его просто стараются спрятать глубже.

— Тогда зачем это всё? Если преданность — иллюзия, страх — ненадёжен, а ложь — повсюду... Зачем вы правите этим городом?

— Потому что когда я пришёл сюда, здесь царил хаос. А я, знаешь ли... лучше всех управляюсь с ним.

— То есть вы считаете себя мессией, что пришёл и навёл порядок?

Конечно же, мои слова только насмешили его.

— Порядок? В Кальварисе? Душа моя, если ты увидела здесь порядок, нужно срочно что-то делать с твоими глазами. Хотя, признаю, не ты одна заблуждаешься в своих выводах.

— Раз не порядок, то что тогда?

Я мало видела улицы Кальвариса, но даже тех минут мне хватило, чтобы понять — в городе всё достаточно хорошо организовано... по меркам Бездны, конечно же. Проезжая, я видела торговые ряды, видела обычных шедов, что ходили по улицам, видела стражников, что спокойно патрулировали город... Да, моя точка зрения не объективна, но цари в городе хаос, это бы сразу бросалось в глаза.

— Вот ты мне это и расскажешь, после того, как мы осмотрим западный квартал, а пока что...

Мы остановились перед дверью, и я только сейчас поняла, куда же мы шли.

— ...пришло время объявить девушкам о том, что для них здесь больше нет места.

Шеол кивнул стражникам, что шли всё это время рядом с нами, и те сразу же открыли двери, ведущие в общую комнату женщин правителя Кальвариса.

Тепло, пахнущее благовониями и вином, ударило в лицо сразу, как только двери распахнулись. Женщины подняли головы почти одновременно. Кто-то сразу отвёл взгляд. Кто-то, наоборот, смотрел, не мигая, будто пытаясь угадать, зачем мы здесь.

Шеол не спешил говорить. Он просто вошёл и остановился в центре. Я почувствовала, как Ровен замер позади, но не подошёл ближе. Стражники остались у входа, не вмешиваясь.

— Всё имеет свой срок, — произнёс Шеол, наконец нарушив молчание. — Даже привилегии.

Он говорил спокойно, без насмешки, но и без сочувствия.

— Я благодарен вам за дни, проведённые со мной. За преданность, мнимую или настоящую, — какая разница? Вы играли свои роли. Некоторые — превосходно.

На этих словах Таллия, что тоже была в комнате, поднялась.

— Но пьеса окончена. С этого дня у меня будет только одна женщина. Не рабыня, не любовница, не украшение, а правительница. И этого достаточно.

Он повернулся к ближайшему стражнику.

— Передай распоряжение: вещи этих девушек собрать. Если кто пожелает покинуть город — снабдить всем необходимым для жизни за стенами. Кто останется — пусть найдёт себе дело. В Кальварисе бездельников не держат.

Некоторые из женщин всё ещё смотрели на него. Другие — уже на меня. И в этих взглядах я увидела всё: недоверие, обиду, злость, растерянность.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать — хоть что-то. Но остановилась. Что я могла бы им сказать? «Простите?» За что? «Я не хотела?» Это будет ложью. «Я тоже не знаю, как так вышло?» — они только усмехнутся. А если промолчу — воспримут это как надменность.

— Вы просто... выбросите нас, господин? — впервые в голосе Таллии звучали столь яркие эмоции. Жаль, что это была обида, перемешанная с недоумением.

Шеол медленно повернулся к ней. Его лицо осталось спокойным, но что-то в глазу сверкнуло — не ярость, не сожаление, а что-то гораздо опаснее: равнодушие.

— Нет, Таллия, я не выбрасываю вас. Я просто решил перестать делать вид, что вы мне нужны. Вы были красивым фоном, создавали иллюзию тепла, любви и жизни. Но я больше не нуждаюсь в этом спектакле.

Эти слова окончательно расставили всё по местам. Кто-то опустил взгляд. Кто-то, наоборот, выпрямился, будто приняв вызов. Но ни одна не пошла к выходу. Пока.

— Думаете, все мои чувства к вам были ложью?! — голос Таллии дрогнул.

— Нет, не думаю. Но даже на искренние чувства никто не обязан отвечать взаимностью. Ты много лет служила мне, и именно поэтому, вместо того, чтобы отрубить тебе голову за дерзкие речи, я поддерживаю этот диалог.

Таллия побледнела, но не отступила. На её лице появилось осознание. То, что приходит слишком поздно, чтобы изменить судьбу, но слишком рано, чтобы смириться.

— Значит, всё это ничего не значило? — тихо сказала она. — Годы, ночи, кровь... У вас совсем нет сердца.

— Ты ошибаешься. Оно у меня есть. Просто, когда ты держишь его открытым, все вокруг начинают думать, что могут туда войти. А потом ещё и оставить в нём след. Непозволительная роскошь для правителя Кальвариса.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел из комнаты.

Я окинула взглядом женщин, которых даже не знала по именам. Было ли мне их жалко? Немного. Они стояли, как статуи, каждый взгляд — тяжёлый, острый, как гвоздь, и все они вбивались в меня. Я не знала, кем они были до того, как попали к Шеолу. Рабынями? Свободными? Есть ли у них иной дом? Родные? И были ли у них мечты, кроме постели Шеола?

Я не знала. И, может, не хотела знать. Потому что знание обязывает, а мне сейчас хватало своих долгов.

Развернувшись, я пошла вслед за Шеолом. И за мной бесшумно двинулся Ровен.

В коридоре было тихо. Я ожидала увидеть Шеола — его спину, силуэт, тень, хотя бы отзвуки шагов. Но коридор был пуст. И в этой пустоте я почему-то почувствовала себя брошенной... до тех пор, пока за моей спиной не остановился Ровен. Шед, что и до этого старался оберегать меня, даже если не мог быть рядом.

— Я правильно поступила? — спросила я, не оборачиваясь, словно разговаривая с пустотой передо мной.

— Ты сделала выбор. А правильный или нет, покажет только время.

В его голосе не было осуждения. Только знание — то тяжёлое, неподъёмное знание, что бывает у тех, кто давно понял цену решений.

— Что с ними теперь будет?

— Как и сказал Шеол: желающих выпустят из города, другим найдут работу, если они умеют что-то делать.

— А если всё, что они умели — быть рядом с Шеолом?

Я услышала, как Ровен медленно выдохнул. Без раздражения, без насмешки. Так, как вздыхают те, кто давно разучился удивляться чужой беспомощности.

— Им придётся чему-то научиться. Шеол сказал правду: в Кальварисе не держат бездельников. Если ты не приносишь пользу или же вредишь городу — оказываешься за воротами.

Я так мало знала об этом городе, что мне стало любопытно. Повернувшись к Ровену, я спросила:

— А если кто-то не может? Если болеет? Или слаб физически?

— Черноглазка, не забывай, сейчас мы находимся в Бездне. Слабые здесь умирают еще в младенчестве. Взрослые шеды не болеют так, как люди, а раны на нас заживают очень быстро.

— А если кто-то лишится рук или ног? Или просто слишком стар?

Я ожидала услышать привычную жестокость. Услышать: «его выгонят», «он умрёт». Но Ровен сказал совершенно другое:

— В кочевых племенах таких чаще всего оставляют на произвол судьбы. Там каждый шаг — борьба, и если ты не можешь шагать, ты мешаешь. Но Кальварис — не караван. Это город.

Он перевёл взгляд вперёд, будто видел за каменной аркой не коридор, а весь город целиком.

— Здесь есть работа почти для каждого. Кто-то лечит, кто-то чинит стены, кто-то обучает детей, кто-то следит за подачей воды. Даже слепой может считать мешки или определять травы на вкус. Здесь за шеда держатся, пока он не предаёт.

Это было немного не то, что я ожидала от города, построенного в Бездне.

— Это... практично, — сказала я, немного помедлив. — Жёстко, но логично. И всё же... В Невее помогали даже тем, кто не приносил пользы. Попрошайкам, например. Они сидели у храма каждый день. Им давали еду и монеты. Нас учили, что нужно быть милосердными к тем, кто слабее.

Ровен чуть усмехнулся. Не зло, скорее с насмешкой — над самой идеей.

— Ты правда думаешь, что они не могли найти работу и зарабатывать себе самостоятельно?

— Они были слабыми... Кто-то не мог ходить. Кто-то был стар. Или просто... потерян.

— Потерян — не значит бесполезен. И старость — не болезнь. Может, кто-то из них и правда был немощен, но большинство просто привыкли сидеть. Потому что в Невее было кому бросить монетку и накормить просто так. В Бездне такой роскоши нет.

Я хотела возразить, что никто добровольно не выберет играть на жалости вместо обычной жизни, но сразу же поняла, как наивно это звучит.

Ровен, похоже, понял, что я хотела сказать, и сам продолжил:

— Милосердие — это хорошо, черноглазка. Но когда за него ничего не просят, оно быстро превращается в привычку.

И, возможно, Ровен был прав. Раньше я не задумывалась, но большинство попрошаек были вполне себе здоровы и не особо стары. И я не помню, чтобы хоть про одного из них слышала, что он исчез с улиц, потому что нашёл работу.

— Я не говорю, что это плохо. Просто в Невее у людей есть возможность быть бесполезными и не умереть. В Бездне же такой возможности нет.

Я чувствовала, как внутри меня сталкиваются два мира. Один — из молитв, тепла и идеалов. Другой — из камня, расчёта и выживания.

И то, что один из них был суровее, не делало его менее живым.

И то, что другой был мягче, не делало его более честным.

— Пошли, — сказал Ровен негромко. — А то Шеол уже, наверное, заждался. А терпение точно не его добродетель.

Мы уже собирались идти, когда за спиной раздался быстрый топот. Я обернулась — из распахнутой двери вышла Таллия. Неуверенным шагом, но с высоко поднятой головой.

— Он же всё ещё не спал с тобой, не так ли?

Таллия остановилась в паре шагов, даже не удостоив взглядом Ровена. Всё её внимание было приковано ко мне.

— Думаешь, это знак, что ты особенная? Что он влюбился?

Я смотрела на неё, не зная, хочу ли знать то, что она сейчас мне расскажет.

— Конечно, ты могла так подумать. Со всеми остальными он не ждал. Просто приходил, как приходит хозяин за своей вещью. Брал, что хотел и когда хотел. Без нежностей, обещаний и последующих титулов. А если кто-то пытался сопротивляться...

Она едва заметно усмехнулась.

— Поверь, у Шеола достаточно фантазии.

Я сглотнула, осознав, что именно кроется за столь простой фразой. У Шеола не только достаточно фантазии, у него ещё есть безграничная власть в этом городе. Что бы он не делал с девушками, никто не осмелится ему перечить, и уж тем более — наказать.

— Потому что жестокость — единственный язык, что доступен ему, — продолжила Таллия. — Только вот у нас... была передышка. Он менял нас, чередовал.

Следующую фразу она уже прошептала:

— А теперь ты у него одна.

— Довольно, — голос Ровена прозвучал резко, почти как удар. Он сделал шаг и встал между нами. — Ты же не предостеречь её хочешь, а запугать.

Таллия усмехнулась, глядя Ровену прямо в глаза.

— Я всего лишь хочу, чтобы она понимала, что её ждёт.

— Правда? Или же ты просто всё ещё надеешься остаться подле Шеола, хоть он только что выкинул вас всех на улицу? Думаешь, что она испугается и сбежит, а он потом вновь позовёт тебя?

Странно, но мне почему-то показалось, что эти двое давно знают друг друга. Было что-то не столько в их словах, сколько в интонациях, что выдавало какую-то общую историю, о которой я не знала.

— Что же в этот раз ты ограничиваешься всего лишь словами, — продолжал Ровен. — Не хватает копья, которым можно проткнуть соперницу?

Лицо Таллии тут же побелело.

— О чём ты, Ровен? — тихо спросила я.

Неужели Таллия уже когда-то устраняла кого-то из других девушек? Только ей, в отличие от Алмеи, это сошло с рук?

— Она может до самого вечера расписывать тебе ужасы Шеола, вот только каждая из них пришла сюда добровольно. И даже хуже — каждая из них заплатила высокую цену, чтобы попасть в его постель.

— Я просто хотела лучшей жизни, — прошипела Таллия.

— Каждый из нас хочет лучшей жизни, но не каждый ради этого протыкает копьём родного брата.

Таллия дёрнулась, как будто Ровен ударил её по лицу.

— Я сделала выбор, — проговорила она шёпотом. — И платила за него почти каждую ночь.

— Не смей строить из себя жертву, — голос Ровена оставался холодным. — Ты знала, что делала и кого предаёшь.

Таллия снова посмотрела на меня. И в этом взгляде не было уже ни злости, ни угрозы. Только пустота. Она развернулась и ушла.

— А вот теперь нам точно стоит поспешить, — пробурчал Ровен и, не дожидаясь моего ответа, пошёл вперёд.

Ещё пару секунд я стояла на месте, пытаясь осознать услышанное, а потом последовала за ним. Вот только вместо того, чтобы размышлять о жестокости Шеола, которую мне только предстоит увидеть, я думала совершенно о другом. Таллия, чтобы попасть к Шеолу, предала родного брата, проткнув его копьём.

И у Ровена на груди была рана от копья.

Оставшуюся дорогу до конюшен мы прошли в полном молчании. Стоило нам туда войти, как в нос сразу ударил запах сена, пота и кожи. Мне казалось, что все лошади в Бездне одинаковые, огромные, чёрные, с красными глазами, и только конь Шеола слегка отличается светлой каплей на лбу. Но стоило мне войти в конюшни, как среди десятка других красноглазых лошадей, я сразу же узнала Гермаэля.

Он стоял, немного в стороне от остальных, как будто чего-то ждал. И когда я подошла ближе, он повернул голову и тихо фыркнул, вытягивая шею в мою сторону.

— Гермаэль, — выдохнула я, невольно улыбаясь.

Он ткнулся мордой мне в плечо так, что я чуть не потеряла равновесие, а потом, внезапно, лизнул мне щеку.

— А Ровен убеждал меня, что его конь к себе никого, кроме него, не подпускает.

Я резко обернулась. Шеол стоял у входа в конюшню, облокотившись на деревянную колонну, и, как всегда, выглядел так, будто наблюдает за игрой, которую сам же и устроил. Его взгляд был насмешливым, но за ним, как всегда, таилась куда более тёмная глубина.

— Вы что-то долго шли. Ничего не случилось? — поинтересовался он таким тоном, как будто уже прекрасно знал о нашем с Таллией разговоре.

— Ничего, я просто медленно хожу, — ответила я, слегка улыбнувшись. — Мы же сейчас направляемся проверить, как обустроилось племя Ровена?

— Верно, душа моя, и поскольку сегодня ты в платье, то поедешь на одной лошади со мной.

Я напряглась, но постаралась не показать этого. В платье и правда было неудобно ехать верхом, особенно мне, практически без опыта... Но ощущение, что выбор сделали уже за меня, совершенно не нравилось.

— Или ты хотела поехать с Ровеном? — спросил он будто бы невзначай.

Я хотела ответить ему что-то дерзкое, но передумала. Пора было начинать привыкать, что за мои слова могут расплачиваться другие.

— Пойдём, — сказал он, указывая на своего коня. — Я не кусаюсь.

И улыбнулся так, что стало понятно — это ложь.

И всё же я подошла к нему, гадая, как же буду забираться на лошадь в этот раз и надеясь, что мне не придётся на кого-то вновь наступать.

— Позволь, душа моя, — произнёс Шеол и обхватил обеими руками мою талию.

Он поднял меня с такой лёгкостью, словно я ничего не весила. Через секунду я уже сидела в седле, а ещё через одну за моей спиной уселся Шеол. Он обхватил меня рукой, чтобы я не свалилась... и чтобы напомнить, что я никуда уже от него не уйду.

— Ну вот и всё, — прошептал он мне на ухо. — Теперь поехали смотреть, как устроились наши новые подданные.

Лошадь тронулась вперёд. Я почувствовала, как седло качнулось подо мной, а спина Шеола за моей — напротив — осталась неподвижной, словно он был не человеком, а частью этой звериной мощи. Мы ехали медленно, почти степенно, и это дало мне время.

Я смотрела по сторонам. Но теперь, через призму того, что рассказал мне Ровен.

Мимо нас прошли шеды — не глядя, не задерживаясь. Кто-то нёс ящики. Кто-то чинил мостовую. Двое подростков катили бочку на тяжёлых колёсах, громко переговариваясь.

Мы проехали мимо кузницы. Жар от раскалённых углей ощущался даже здесь, на дороге. Шед в кожаном фартуке выковывал что-то тяжёлое, а его подмастерье держал щипцы с заготовкой.

Чуть дальше старик с пустыми глазницами ощупывал корень, вынимая его из мешка. Мальчик лет шести считал вслух, сколько горшков выставлено у стены. Девочка мыла руки в бочке, поливая ещё и рядом стоящее чудище — что-то вроде собаки, покрытой чешуёй.

Никто здесь не стоял просто так. Даже те, кто на первый взгляд казался бездельником, через минуту поднимались и шли куда-то с целью.

Я смотрела на всё это и не понимала. Разве это хаос, о котором говорил Шеол? Или это всё же порядок, просто иной?

Впереди, у края улицы, играла стайка детей. Разного возраста, босые, с исцарапанными коленками. Девочки и мальчики вперемешку. Они выстроились в круг, а в центре стоял один — с завязанными глазами. Остальные водили хоровод, медленно шаг за шагом, и в такт шагам тянули:

Раз — был Бог, он был закон.

Два — сидел на троне он.

Три — пришёл Шеол с мечом.

На четыре занял трон.

Пять — убит теперь Господь.

Шесть — утратил свою плоть.

Семь — он крыльев не просил.

Восемь — сам нам всем светил.

Девять — вот же наш Шеол.

Десять — он теперь закон.

На слове «десять» дети резко останавливались. Тот, что в центре, срывал с себя повязку и указывал пальцем на любого в круге. Указанный выбегал вперёд и они менялись местами. Игра начиналась заново.

Я смотрела, и мне было не по себе. Это была обычная детская игра, но слова... Слова казались чем-то большим. Не просто стишком.

На «Пять — убит теперь Господь» некоторые из малышей делали театральный жест — клали руки на грудь и «падали», будто подкошенные. А на «Десять — он теперь закон» поднимали руки вверх, будто к солнцу, но смотрели не на небо, а прямо перед собой.

В Кальварисе даже дети помнили, кто здесь главный.

— Они правда думают, что это вы убили Господа? — спросила я, глядя, как дети с весёлым криком разбегаются по сторонам, закончив очередной круг.

— Дети верят в то, что звучит красиво, — усмехнулся он. — В считалки, в монстров под кроватью, в проклятые руны и великие жертвы. Кто-то им сказал — и этого достаточно. А потом они вырастут и будут повторять то же самое другим. Так и рождаются мифы. Или культы.

— Но кто им это сказал? Вы?

Шеол тихо рассмеялся.

— О, душа моя. Если бы я был настолько тщеславен, чтобы приписывать себе убийство Господа, то это явно было бы не детской считалочкой. Так что нет, это не я, а сами шеды. Им нужна была история, а я просто дал повод.

— Повод?

— Я пришёл в этот город, сверг власть, что вела свой народ в никуда и установил новые порядки. И всё это в одиночку. Естественно, что некоторые теперь считают, что я обладаю великой силой. Некоторые заходят в своих рассуждениях дальше, и предполагают, что такой силой можно было бы свергнуть даже Господа.

— Но у вас и правда есть какая-то сила.

— Как и у Ровена. Как и у твоего крылатика. Дело ведь не в самой силе, а в том, как ты её используешь. Именно поэтому Ровен — всего лишь телохранитель, ангел — пленник, а я — монстр из считалочки.

Он помолчал и добавил уже тише, почти задумчиво:

— Самые стойкие мифы, Лариэль, растут на почве молчания. Пока ты отрицаешь — они спорят. Пока оправдываешься — ищут слабость. А вот когда молчишь... начинают верить.

Мы ехали дальше. Лошадь мерно ступала, убаюкивая качающимся ритмом, но я уже не могла расслабиться. Я смотрела на улицы, дома, вывески, лица шедов... и думала о том, с чего начинается власть. С меча или мифа? С силы или веры? Один шаг — и ты уже образ. И никто больше не видит в тебе ни боли, ни сомнений, только легенду, которую сами же сочинили.

Пусть даже Шеол не убивал Господа.

Он и не должен был. Достаточно, чтобы в это поверили другие.

Западный квартал встретил нас гулом голосов и запахом пыли, жареного мяса и перегретого металла.

Дома здесь были грубые, приземистые, кое-где с выбитыми окнами, кое-где без крыш. Но у каждого что-то делали: заделывали трещины, укрепляли проёмы, перетаскивали брусья. Вдоль улицы горели жаровни, около них варили еду. Где-то слышался детский смех. Где-то — удары молотка. Всё было живым. Громким. Настоящим.

Ровен, ехавший немного сзади, поравнялся с нами.

— Они справляются, — сказал он. — Даже лучше, чем я ожидал. Есть дисциплина. Есть взаимопомощь. Пока ни одного конфликта.

— Неудивительно, — заметил Шеол. — Они помнят, каково это — жить без стен. А значит, готовы за них держаться.

Я оглядела улицу. Женщина в изношенном плаще таскала воду в двух вёдрах. За ней шёл мальчик и тащил ведро поменьше. В тени под навесом старик чинил корзины. Один из юных воинов резал доски, что-то вымеряя на глаз, и давал указания другим. Никто не стоял без дела. Никто не ждал приказа.

— Ну так что, Лариэль, ты видишь здесь порядок? — спросил Шеол, чуть склонившись ко мне.

Если под порядком понимать вычищенные мостовые, ровные ряды домов, расписание, графики и строевую выправку — то нет. Тут было грязно, шумно, уличные лотки мешались с кузницами, дети носились между бойцами, и никто не следил за тем, кто кому уступает дорогу.

Но если порядок — это когда каждый знает, что ему делать, когда никто не сидит, ожидая милости, и когда в глазах есть цель... Тогда, возможно, да. Но всё равно, я бы назвала это иначе.

— Это не порядок, но и не хаос... — проговорила я, подбирая слова. — Это... нужда, доведённая до единства. Когда выбора нет — люди перестают спорить. Просто делают.

— Не совсем, но ты близка к сути. «Нужда доведённая до единства» — очень точное определение.

— И всё же... — начала я, не зная, чем хочу закончить.

— Да, душа моя? — Шеол чуть повернул голову.

— А что будет потом? Когда они всё отстроят. Когда появится лишнее время. Когда страх уйдёт. Что тогда их удержит?

— Вера в то, что я убил Господа, — усмехнулся он.

Шеол спешился первым. Я осталась в седле, не зная, как именно буду слезать.

— Помочь тебе, душа моя?

Я кивнула — не потому, что хотела его прикосновений, а потому что не хотела падать лицом в грязь прямо перед своими новыми подданными.

Он снова взял меня за талию и медленно опустил на землю. Я почувствовала, как пальцы задержались чуть дольше, чем нужно, и от этого стало неуютно.

Но вот я уже стояла на земле, а вокруг, на улице, продолжалась жизнь. И шеды, хоть и косились на Шеола с почтением, не прерывали своих дел.

— Кто у них теперь старший вместо тебя? — спросил Шеол.

— Таур, — сразу же назвал имя Ровен. — Он возглавлял охотников, но уже осваивается в новой роли.

— Позови-ка его сюда.

Ровен махнул рукой какому-то мужчине, и тот сразу же подошёл к нам.

Таур был невысоким, жилистым, с загорелой кожей и внимательным, настороженным взглядом. Волосы его были заплетены в короткие косы, а плечи обнажены — на них красовались странные узоры, которых я раньше ни у кого не видела.

— Начнём с того, что важнее всего, — сказал Шеол, обращаясь к нему. — Вода, крыши, еда. Есть, где готовить? Есть, где спать?

— Да, — уверенным голосом ответил Таур. — Большинство уже под крышей. Остальные ночуют у жаровен. Пищи пока хватает, охотники ушли за новой дичью, вернутся завтра. Воду носят из колодца на южной стороне.

— Молодцы, — кивнул Шеол. — Торговлю начнёте через два дня. Пусть все, кто умеет делать хоть что-то, вынесут это на улицу. Обмен начнётся сам. Главное — дать ему место.

Шеол направился вперёд, к месту, где несколько шедов строили навес у входа в полуразрушенное здание. По дороге он задавал Тауру ещё вопросы: как часто меняют стражу, есть ли план на случай пожара, хватает ли инструментов.

И каждый раз он не просто выслушивал, но и предлагал решение. Приказал укрепить стену изнутри и заменить гнилые доски, подсказал, где взять больше вёдер и велел найти места беременным в более обустроенных кварталах.

Я шла рядом, наблюдая за ним, и вдруг поняла, что, несмотря на все свои угрозы и игру в чудовище, Шеол прекрасно знал, как устроено то, чем он правит. Он не просто вселял страх — он видел, кто где что делает, кто делает плохо, а кто — с перспективой. Он знал цену вещам и людям. Не потому, что ему докладывали, а потому что умел смотреть.

«Это и есть власть», — вдруг подумала я. Не крик. Не хлыст. Не титулы. А вот это: пройтись по кварталу и за пять минут увидеть то, что другие не заметят и за день.

Я знала, кем его считают. Монстром, убийцей, тираном. Таллия рассказывала, что он делает с женщинами. Дети пели, что он убил Господа. Да, он был ужасен. Но не был глуп.

Я шла, размышляя об этом, и вдруг замерла.

Сквозь скрип дерева и постукивание молотков, прорезался тонкий напев. Тихий, почти неуловимый, но до боли знакомый.

Именно эту мелодию я слышала во сне. Именно она привела меня к тому обрыву, где стояла одна из серафимов с двумя ангелами. Именно с этой песни начались мои странные сны.

Я медленно обернулась, пытаясь понять, откуда доносится этот напев. Все остальные звуки, казалось, затихли. Осталась только мелодия — зыбкая, звенящая, зовущая.

— Черноглазка? — окликнул Ровен, но я не ответила. Просто пошла вперёд, сквозь стройку, мимо навеса с подвешенными бурдюками, по неровной мостовой, туда, откуда, казалось, шёл звук.

Ровен следовал за мной, не говоря ни слова.

Мелодия становилась чуть громче. Она доносилась из полуразрушенного дома на окраине квартала — небольшого, с провалившейся крышей и выбитыми окнами.

Я шагнула внутрь.

Там, в дальнем углу, на каменном выступе, обложенном тряпьём, сидела старая женщина. Лицо её было морщинистым, волосы — седыми, как пепел. Она напевала вполголоса, раскачиваясь вперёд-назад. Пальцы перебирали воздух, словно нитки. Глаза были закрыты.

Но песня... песня была той самой. Той, что снилась мне. Той, что вела меня.

— Она из твоего племени? — спросила я у Ровена.

— Нет, — коротко ответил он.

Я сделала шаг к старухе.

Она вдруг замолчала и приоткрыла один глаз. Он был мутным, как затянутое льдом озеро.

— Кто здесь?

— Меня зовут Лариэль. Я... правительница Кальвариса.

— Правительница? Мальчишка, убивший моего мужа, наконец остепенился?

Слова о том, что Шеол кого-то убил, совершенно меня не интересовали.

— Что за мелодию вы сейчас напевали?

— Ты называешь себя правительницей и не знаешь, что это за мелодия? Это Песня Бездны, дитя.