Крылья. Песнь Бездны

Песнь Бездны.

Название, которое заставило меня вздрогнуть, но совершенно не приблизило к разгадке.

Я перевела взгляд на Ровена, но тот лишь пожал плечами, явно давая понять, что он об этой песне тоже слышит впервые в жизни.

— Что это значит? О чём в ней поётся? Откуда вы её знаете? — у меня было ещё множество вопросов, но я не была уверена, что получу ответы хотя бы на эти.

— Песня поётся не для того, чтобы её понимали, — произнесла негромко старуха. — Она звучит, потому что должна. Потому что не может молчать.

Ответ старухи чем-то напоминал проповеди в церкви. Когда ты задаёшь вопрос и вместо ответа него тебе дают набор высокодуховных слов, которые складываются в не менее высокодуховные предложения, которые вроде как имеют некий смысл, но настолько абстрактный, что под него можно подогнать чуть ли не любую мысль.

— Откуда вы знаете её? — я надеялась, что хотя бы на этот вопрос получу не абстрактный ответ.

— Всё просто, душа моя, — раздался за спиной голос Шеола. — Эта мелодия передавалась в её семье из поколения в поколение.

Я обернулась. Он стоял чуть поодаль, как всегда — в нужный момент, в нужной позе, будто просто был там с самого начала, терпеливо дожидаясь своего выхода.

— Её бабка пела её, — продолжил он, делая шаг вперёд. — До того — прабабка. Кто-то — у костра, кто-то — на смертном одре. Кто-то — шёпотом младенцу. А кто-то — себе, чтобы не сойти с ума.

Старуха повернула голову в его сторону. Морщинистые губы дрогнули, но не в приветствии. Скорее в горькой усмешке.

— А ты всё ещё бродишь по улицам, будто они принадлежат тебе, самоуверенный мальчишка.

— Милая, — протянул Шеол, будто бы ласково, но с каплей яда, — они действительно принадлежат мне. А ты... ты просто забыла, где твоё место.

— Моё место было рядом с ним. И он бы до сих пор сидел на троне, если бы ты не...

— Если бы я не перерезал его глотку, — перебил Шеол, без всякой театральности, буднично, как будто описывал погоду за окном. — И, честно говоря, думал, что ты давно уже воссоединилась со своим мужем там, куда такие, как вы, отправляются после смерти.

Старуха не дрогнула.

— Ты убил его потому что он был лучше тебя.

— Лучше? Он был упрямым, уставшим и без воображения. Старым правителем с пустыми мечтами.

И сразу же потеряв интерес к старухе, Шеол повернулся ко мне.

— Душа моя, а что ты здесь делаешь?

Интуиция подсказывала, что Шеолу не следует знать об этой песне в моём сне.

— Я просто услышала, что кто-то поёт, и решила проверить, — ответила я, про себя радуясь, что это чистая правда. Просто не вся. — А что это за Песнь Бездны? Откуда она?

Шеол скользнул взглядом по мне, чуть прищурив свой глаз — не угрожающе, скорее оценивающе.

— Понятия не имею, — небрежно бросил он. — Она пела её не замолкая, после того, как я стал управлять Кальварисом. Сначала и мне было любопытно, но потом просто стало раздражать. Потому я сказал ей не попадаться мне на глаза, иначе отправлю следом за мужем.

После этих слов он просто развернулся и пошёл к выходу из дома. Когда его силуэт скрылся за углом, старуха заговорила снова. На этот раз — тише, но увереннее:

— Когда кто-то слишком велик, чтобы исчезнуть бесследно, но слишком слаб, чтобы остаться, вот тогда в мире появляется Песня.

— Вы про своего мужа, который правил до Шеола?

— О нет, девочка. Он был славным шедом, но не великим.

— Тогда чья это Песнь?

— Мне тоже это неизвестно. Но она жила очень-очень давно, и при этом была настолько сильна, что Бездна всё ещё помнит её.

— Её?..

Но вместо ответа старуха просто снова запела, и я поняла — разговор окончен. Она сказала всё, что могла, словами и без них.

Ровен осторожно коснулся моего локтя.

— Нам пора, — тихо сказал он.

Я кивнула, нам и правда было пора. Иначе Шеол мог заподозрить, что я не так просто интересовалась этой мелодией, хотя... Наверняка он и так это заподозрил.

Когда мы вышли на улицу, песня всё ещё звенела у меня в ушах. Шеол уже вновь был занят проблемами новых жителей Кальвариса, и остаток дня я была предоставлена самой себе... но оставалась в зоне его видимости, конечно.

Большую часть времени я молчала, прогуливалась по кварталу и размышляла: что же это за женщина, которую Бездна всё ещё помнит.

Я не знала, кто она, но понимала: это важно. Всё это как-то связано.

С этим городом.

С моими снами.

С Шеолом.

Особенно с ним.

Хотя как он мог быть связан с той, которая жила века назад? Может, связь с ним я уже додумываю сама, потому что в Кальварисе создаётся ощущение, что с Шеолом связано буквально всё? Тем более он показался таким равнодушным к этой песне... Вот только он мог всего лишь играть в незнание, так же искусно, как играет в безразличие, жестокость и щедрость.

А если не зацикливаться на связи с Шеолом, то что остаётся? Могущественная женщина, что жила очень-очень давно и оставила свой след даже в Бездне. Я не знала героев шедов, но знала одну женщину из ангелов, что была напрямую связана с Бездной, потому что была одной из тех, кто создала её.

Лайла.

Серафим мглы и единственная девушка среди них. Серафим, чьи силы каким-то чудесным образом оказались у Ровена... или же у него был просто похожий дар.

Сюда даже хорошо вписывалась подсказка Шеола про «шесть», ведь серафимы были шестикрылыми, вот только...

Как она со всем этим может быть связана? А ещё интереснее, как со всем этим связана я? Почему именно я услышала во сне эту Песнь? Разве не логичнее, чтобы её слышал Ровен, как обладатель схожей силы?

Что я упускаю? Почему детальки упорно отказываются складываться в красивый узор с ответом?

Я знала слишком мало, но где узнать больше?

Сны. Я вижу их от лица женщины-серафима с шестью крыльями... А что, если это она и есть? Та самая, которую ещё помнит Бездна, именно поэтому Песнь во сне привела меня к ней.

Мне нужно лечь спать. И не умереть, упав с очередного балкона в процессе.

А может ли быть так, что во сне я подсознательно шла сюда? К этой женщине, что знает Песнь? Звучало логично, хотя не мешало бы в итоге проверить...

Мы вернулись в башню, когда солнце уже садилось... Хотя какое солнце, здесь его не было видно, но судя по тому, как я устала, и что шедов на улицах становилось всё меньше, где-то за пыльными облаками и правда был закат.

День вымотал меня до предела — не столько физически, сколько морально. Мысли не давали покоя. Я настолько погрузилась в них, что даже не заметила, когда служанки меня помыли и переодели. Только сидя на кровати в своей комнате я поняла, что уже ночь.

А значит, скоро придёт Шеол. Ведь теперь я его единственная женщина.

Ровена в комнате не было. Я вспомнила, что он вышел за дверь вместе со служанками и сказал, что будет там. Думаю, одна из дрожащих теней, отбрасываемых свечами, была его и следила за мной. Я не была против, наоборот, чувствовала себя даже как-то увереннее... До тех пор, пока не подумала, продолжит ли он присматривать за мной, когда в комнату придёт Шеол...

Я сидела, подтянув ноги к груди, завернувшись в тёплую накидку, и ждала.

Прошёл час, или больше, а его всё не было.

Я вставала. Садилась. Ходила кругами. Потом снова садилась. Хотелось, чтобы он уже открыл дверь, и чтобы всё закончилось. Или не началось. Или случилось хоть что-то, вместо этого гулкого, нарастающего «ничего».

Зачем он тянет? Наслаждается моим ожиданием? Заставляет гадать, сомневаться, надеяться?

Я не надеялась.

Я боялась.

Мой страх был не такой, как у людей, что бегут от пожара. Это была не паника, а вязкая, выматывающая тревога, с которой обычно ждут вердикта целителя, который скажет будешь ли ты жить или умрёшь.

Я не знала, что сделает со мной Шеол. Даже предположить не могла. Таллия сказала, что он жесток, но в чём это выражается?.. Наверное, если бы так сказали про любого другого мужчину, я бы сразу поняла, что он привык бить женщин, но вот Шеол... он умел делать больно по-другому.

К тому же Ровен сказал, что все девушки оказались здесь добровольно, знали, на что идут, а ещё заплатили за это высокую цену...

Но как такое возможно? Как можно согласить на боль добровольно? Зачем?

Да, иногда Шеол казался красивым. Иногда — харизматичным. Но больше всего — страшным. Тем, на кого нельзя смотреть долго, и рядом с кем нельзя расслабиться ни на минуту.

Возможно, потому что у меня он не вызывал никаких иных чувств и желаний, мне было любопытно — что же такого в нём нашли они? Ради чего всё это терпели? Ради него или просто привилегированной жизни в этой башне?

Я вернулась к кровати. Легла, уставившись в потолок. Потом посмотрела на дверь в его покои. Снова на потолок. Минуты ползли. Я не знала, чего бы мне хотелось. Чтобы он быстрее и пришёл и всё закончилось? Или чтобы не приходил вовсе?

Я снова встала, подошла к смежной с его комнатой двери, и прислушалась.

Тихо.

Может, он всё ещё чем-то занят? Или уже спит? Или вспомнил, что я не привлекаю его как женщина, и теперь жалеет о своём решении?

Рука неосознанно потянулась к ручке, но я тут же отдёрнула пальцы, как от раскалённого металла. Сердце застучало в груди, будто за дверью меня ждал не просто правитель Кальвариса, а смертный приговор.

Я сделала вдох. Ещё один.

И всё же открыла дверь.

Темно.

Свет из моей комнаты пролился вперёд, слегка освещая его покои. Очертания Шеола были едва различимы — он сидел у окна, в кресле, полускрытый в тени. Босой. В чёрной рубашке, расстёгнутой на груди. Бокал в руке. И тишина.

Он прекрасно слышал, что я вошла, но никак не отреагировал, даже не повернулся.

— Я... — мой голос слегка дрогнул. — Я думала вы придёте.

Он молча сделал глоток.

— Вы передумали?

— Любопытство, душа моя, однажды может тебя сгубить. Но раз ты пришла сама, скажи, что по-твоему сейчас должно произойти?

Он смотрел на меня не как мужчина, который ждёт ласки, и не как зверь, что собирается рвать. Скорее как охотник, что пытается понять, зачем добыча сама вошла в капкан. Я не видела в нём ни гнева, ни желания, только холодное внимание.

— Я не знаю, — честно сказала я. — Я ждала... слишком долго. И не выдержала.

Держа в руке бокал, Шеол медленно поднялся с кресла и подошёл ближе. Свет из моей комнаты слегка коснулся его лица, высветив скулу, лоб, волосы, в которых, казалось, шевельнулась сама тьма.

— Душа моя, не такой ответ я от тебя ожидал. По-твоему, другие женщины просто приходили в мою комнату, стояли тут, хлопая глазками, а потом уходили? Может, в твоём воображении, мы с ними по душам тут разговаривали?

Он усмехнулся, как над чем-то особенно наивным.

— Скажи, Лариэль, как ты думаешь, что происходило здесь? В этой комнате. Ночами. Между мной и теми, кто называл себя моими женщинами?

Сердце стучало так громко, что я не сразу осознала, что он ждёт ответа.

— Я... не знаю, — прошептала я. — Думаю, всё... всё было по-разному.

— Хитро. Значит, ты уже представляла себе это. И что именно рисовало тебе воображение? Крики? Мольбы? Или, может, восторг?

Я отвела взгляд. Но он продолжал, мягко, почти ласково:

— Расскажи мне, что ты увидела. Что я делал с ними?

В голове всплыли обрывки. Необъективные, неполные, смазанные, как картины в тумане.

Наверное... наверное, он приказывал им раздеться. Медленно. Без слов. Только взглядом. А может, наоборот — говорил всё до мелочей: как повернуться, как встать, куда положить руки. Так, чтобы было стыдно, страшно и... невозможно ослушаться.

Он точно касался их. Шеи, губ, между бёдер...

Наверное, он говорил, что делать — и они делали. Несмотря на дрожь и страх... хотя был ли там страх?

Может, они и правда хотели этого с самого начала? Быть покорными, чтобы он распоряжался их телами, как своей собственностью. Может, они хотели этой боли?

— Я... не знаю точно... Но, наверное, они делали то, что вы говорили.

Он слегка кивнул.

— Ну так покажи, душа моя, что, по-твоему, они делали?

Можно ли было сейчас быть дерзкой и отказаться играть по его правилам? Наверное... Но проверять мне не хотелось. По крайней мере так я это себе объяснила. Моё сердце забилось так громко, что я ненавидела себя за эту слабость. Руки медленно потянулись к лямкам ночного платья. Ткань скользнула по плечам, и лёгкий холод обнял тело. Я еле сдержала свой порыв прикрыть грудь, но всё же осталась стоять прямо, полностью открытой перед ним.

Я ждала, что он скажет что-то, приблизится, прикоснётся... сделает хоть что-то. Но Шеол лишь смотрел, и в его взгляде не было ни жадности, ни похоти, ни даже того ядовитого веселья, которое так часто мелькало в его словах. Я чувствовала себя уязвимой, но не желанной. Словно открытая книга, в которой он не нашёл ничего интересного для себя. Мои щёки горели от смеси стыда и злости, пальцы дрожали, а сама я не знала, что хочу сильнее — прикрыться или доказать, что во мне есть нечто большее, чем он видит.

— Как я и думал, душа моя, — наконец проговорил он, почти с нежностью. — Ничего примечательного. Кожа, кости и остатки гордости, что заставляют тебя держать спину прямо и не закрываться руками.

Его слова почему-то больно резанули. Он уже не раз говорил, что я не интересую его как женщина, но слышать это снова, стоя перед ним обнажённой, было словно пощёчина.

И при этом он не усмехался и не издевался — просто констатировал. И это было ещё хуже.

Шеол сделал шаг — не ко мне, а мимо, как будто я больше не представляла интереса. Он прошёл и остановился у меня за спиной.

— И всё же у тебя есть то, чего не было у других.

Я вздрогнула. Мои шрамы.

— Кто-то оставил на твоей коже свои принципы, надеясь, что боль очистит. Очистила?

Он сделал паузу, будто ждал моего подтверждения, но я молчала.

— Что же именно некто пытался из тебя выбить? Гордыню? Дерзость? Или же тебе просто не повезло встретить на своём пути какого-то ублюдка?

Он медленно обошёл меня и снова оказался лицом к лицу.

— Познакомишь нас с ним как-нибудь?

— Нет, — прошептала я. — Он живёт в самом центре Шентели.

— Превосходно, — усмехнулся Шеол. — Всегда хотел посмотреть на этот город.

— Правда? — вырвалось у меня прежде, чем я успела остановить себя.

Вопрос прозвучал глупо, почти по-детски — и слишком искренне.

— Нет, но теперь хочу. Ради того, чтобы вырвать его сердце... Или, может, вспороть живот? Так он будет умирать дольше и мучительнее... Или хочешь сделать это сама?

— Я... не уверена, что хочу, чтобы он умирал.

Шеол посмотрел на меня так, будто я только что сказала нечто поистине абсурдное.

— Не хочешь? Как странно... Неужели, ты до сих пор веришь, что была в чём-то виновата?

Я опустила глаза. Слова застали меня врасплох. Я не думала об этом... Или, точнее, не позволяла себе думать. Иногда легче жить с мыслью, что ты заслужила наказание. Тогда можно объяснить себе всё. И боль. И страх. И то, почему всё это происходит именно с тобой.

— Кто же он такой? Судя по шрамам, всё это длилось не один год, а значит, это кто-то из твоего близкого окружения...

Он сделал глоток из бокала, при этом не сводя с меня пристального взгляда.

— Твой отец? Нет, ты же была послушницей... Вас держат взаперти в ваших храмах до тех пор, пока не решат, что достаточно выдрессировали. А значит, он из церкви. Вряд ли это кто-то из таких же послушников... Точно не ангел. Им, с их ограниченным воображением, такое и в голову не придёт... Значит, кто-то из старших священников.

Я молчала, понимая, что рано или поздно он придёт к верному выводу.

— Значит, придётся убить их всех. Даже ваш Верховный священник не смог бы творить такое без молчаливого согласия остальных. И выходит, что виновны все.

Он сделал ещё один глоток.

— Поверь, это приятное чувство, когда не нужно вычленять виновника, и можно просто сжечь всё до основания. Грех вместе с храмом, а пепел пусть уносит ветер.

Его слова ошарашили меня. Но не из-за их жестокости, а из-за логичного вывода: это делалось с молчаливого согласия остальных. Но другие не знали о моём даре, не знали об истинных причинах этих наказаний... и если Шеол прав — они просто позволяли избивать меня. Вот только...

— Зачем вам это? Зачем мстить за меня людям, которых вы даже не знаете?

— Странный вопрос, душа моя. Ты теперь правительница Кальвариса, и если кто-то и смеет оставлять шрамы на твоей кожи, то это я... с твоего согласия, конечно.

Он снова обошёл меня по кругу, не касаясь, не спеша. Словно проверяя, как ведёт себя птица, если распахнуть клетку — вылетит ли, или останется сидеть, не веря, что может.

— А ещё я знаю, каково это, носить на своём теле шрамы, что вечно будут напоминать о несправедливости этого мира.

Одной рукой он всё ещё держал бокал, а второй стал расстёгивать рубашку. Пуговица за пуговицей. Не торопясь.

Я не понимала, зачем он это делает, пока ткань не разошлась, обнажив живот. И вот тогда я увидела его.

Шрам.

Он шёл по центру живота, аккуратный, ровный, пересекая то место, где должен быть пупок и теряясь ниже под поясом брюк.

— Кто это сделал?.. — я даже не пыталась скрыть удивление.

— Я.

— Вы сами проткнули свой живот? Зачем?

— А что, может быть много вариантов?

Я смогла придумать лишь один — он хотел умереть.

Вот только представить Шеола настолько отчаявшимся я не могла. В моих глазах он был тем, кто скорее сожжёт весь мир в попытке отомстить за боль, чем попытается умереть сам.

Да и шрам выглядел как-то... неправильно.

В детстве я видела, как девочка упала с лестницы и распорола себе бок — шов потом был кривой, неровный. У паломника, которого приютили в храме, шрам от меча рассекал грудь так, что сразу было понятно, как именно ему нанесли удар. Даже мои были неровными, перекошенными, с буграми.

А этот... Я не понимала, что именно в нём кажется лишённым логики. То ли место — слишком по центру. То ли отсутствие боли в глазах Шеола, когда он его показал. То ли то, с какой лёгкостью он сказал: «Я».

— Молчишь, потому что не можешь придумать причины? Не удивлён. Ведь ты всё ещё мыслишь как девочка, которую били. Хотя я уже столько раз повторил тебе, что твоё слово здесь равно моему. Что ты теперь можешь приказывать другим, решать их судьбы, дерзить мне... И при этом ты добровольно пришла сюда в своей старой роли — жертвы, изгнанницы, послушницы, которую можно унизить. Почему, Лариэль? Что заставляет тебя возвращаться в неё, снова и снова? Привычка? Убеждения? Или так тебе просто удобнее? Неужели, роль жертвы даёт тебе ощущение морального превосходства? Тебя бьют, но ты выше того, чтобы наказывать обидчика. Тебя унижают, но ты чиста. А если вдруг начнёшь отвечать, то ты уже не жертва, а значит, вся твоя праведность рассыплется в прах.

Он вновь остановился передо мной. Его взгляд без особого интереса скользнул по моему обнажённому телу.

— Если ты разделась, как правительница Кальвариса, которая желает меня — то можешь остаться здесь на ночь. Если же ты обнажилась, потому что решила пожертвовать своё тело чудовищу, которое будет его истязать — то одевайся и возвращайся к себе.

Теперь я чувствовала холод не только кожей. Он просочился внутрь, в кости, в сердце.

Почему я и правда пришла сюда? Почему разделась?

Я могла бы сказать — потому что так поступали другие. Потому что думала, что этого от меня ждут. Потому что хотела доказать ему, что смогу выдержать. Что не дрогну. Что не буду слабой.

Но всё это — лишь удобные объяснения.

Правда была в том, что я не знала, кто я теперь. Ни здесь, ни с ним, ни в этой башне, ни в своей собственной голове. Я всё ещё цеплялась за образ послушницы, которую учили подчиняться, и одновременно пыталась быть кем-то новым — той, кто может сама принимать решения. Но чтобы принимать их, нужно сначала знать, чего хочешь. А я... я не знала.

Я не хотела быть жертвой. Но и властной женщиной, уверенной, решительной, желающей этого мужчину... я тоже не была. Я не чувствовала влечения к нему, только страх, растерянность, уязвимость — и странное, цепкое желание понять.

Понять, почему другие женщины оставались. Почему приносили себя в жертву. Что они в нём видели, чего не видела я? Неужели в его власти действительно была какая-то притягательность, или они просто обманывали себя, как обманывала сейчас и я?

Может ли быть так, что человек привыкает к роли жертвы настолько, что всё остальное пугает сильнее боли?

Если я сейчас надену платье и уйду — проиграю. Если лягу в его постель — тоже проиграю. Но я не хотела быть ни жертвой, ни любовницей. Я хотела остаться собой, насколько это возможно... Вот только что это значит?

Медленно, почти не веря в происходящее, я сделала шаг к нему и, не отводя взгляда, потянулась к бокалу. Он позволил мне забрать его.

Не отводя от него взгляда, я поднесла бокал к губам. Я никогда раньше не пила, но всё же сделала глоток. Потом ещё. И ещё.

Глотать было больно, вино обжигало, но я не остановилась, пока не выпила всё. Как будто хотела тем самым сжечь что-то внутри: стыд, дрожь, покорность.

Я вернула ему бокал, так и не поняв, что же такого все находят в алкоголе. Горло неистово жгло, голова закружилась, и мир будто на миг пошатнулся... Или это я пошатнулась...

Неважно.

Я развернулась.

И ушла.

Голая. Не оглядываясь. Не ускоряя шаг. Не прикрываясь.

Оказавшись в своей комнате, я закрыла дверь, а потом прислонилась к ней спиной и тяжело вздохнула.

Дурацкое вино... или что это было. Теперь у меня не только кружилась голова, я чувствовала, как к горлу подбирается тошнота, а ноги совершенно не хотят меня держать. Или же дело было вовсе не в вине, а в страхе, который прятался где-то глубоко внутри.

Ещё раз тяжко вздохнув, я сползла вниз по двери и, усевшись на полу, обхватила колени руками, притягивая их к груди.

Я прикрыла глаза. В висках гудело. Словно кровь пела ту самую песню Бездны, но без смысла, без слов — только с нарастающим, тихим звоном.

Я не слышала шагов, просто рядом раздался знакомый голос:

— Черноглазка, всё хорошо?

Ровен стоял в дверях. Или нет, уже в комнате. Полутень, силуэт, силуэт с глазами. Красными. Вроде встревоженными.

— Ты пьяна? — тихо спросил он, хотя уже знал ответ.

Я кивнула. Или просто качнулась — сама не уверена.

Он подошёл ближе и опустился на корточки, не касаясь.

— Почему ты голая?

— Потому что так решила, — пробормотала я. — Нет, не потому. Потому что... хотела не быть собой. Или стать. Я... я не знаю. У меня всё плывёт.

— Он что-то сделал?

Я попыталась покачать головой, но поняла, что это плохая мысль.

— Ничего. Вот в том-то и дело. Я... ждала, что он сделает. А он смотрел. И говорил. Ровен, он так много говорит... Сначала кажется, что глупости, а потом... потом понимаешь... правду он говорит. Может, поэтому его никто не любит? Он сказал, что я... как же он сказал... я... что я хотела сказать, Ровен?

— Тебе лучше лечь. Я помогу.

Он аккуратно подхватил меня под локти и помог подняться. Я встала, и если бы не его руки, наверняка бы снова оказалась на полу.

— Не торопись, я рядом.

Я шагнула, потом ещё. Мир плыл, но благодаря Ровену казался чуть более устойчивым. Он помог дойти до кровати, и я легла, даже не заметив, когда на мне оказалось одеяло.

— Ровен...

— Я здесь.

— От алкоголя... всегда так плохо?

— Смотря что и сколько пить.

Я кивнула, как будто поняла его ответ. Но на самом деле ничего я не поняла. Да и что я вообще могу понять, когда даже не понимаю, кто я такая?

— Ровен... кто я?

Он сел на край кровати рядом со мной и чуть выше поднял одеяло, чуть ли не с головой укрыв меня им.

— Ты — это ты.

— Глубобомы... глугобо... глу... глубокомысленно, — всё же смогла выговорить я.

Он хмыкнул — тихо, почти неслышно.

— Прости. Это единственное, что пришло в голову.

Я усмехнулась в подушку, хотя в груди уже начинало подниматься какое-то странное чувство — хотелось то ли плакать, то ли смеяться, то ли просто исчезнуть.

Ровен был прекрасным шедом, который не заслужил всё то, через что ему пришлось пройти из-за меня. И при этом он всё равно был рядом, оберегал, и... с ним мне было спокойно.

— Ровен...

— Спи, черноглазка.

— Нет, Ровен, я должна сказать... — почему-то сейчас мне казалось крайне важным, что он должен узнать об этом. — Когда я предложила... нет, я не предложила... я, ну, тогда, с Наамой, когда я согласилась стать единственной Шеола, я... Я не хотела этого.

— Я знаю.

— Я думала, он согласится на... ну, на моё условие. Чтобы у меня тоже был... мужчина. И тогда я бы выбрала тебя... Ты же... не был бы против?

— Не был бы, для тебя я самый безопасный вариант. Я бы не тронул тебя.

— Нет!

Я резко поднялась на кровати. Голова снова закружилась, и я совсем не обратила внимание на то, что одеяло сползло, обнажая мою грудь.

Ровен отвернулся почти сразу, и я вдруг чётко поняла — он считает меня привлекательной. В отличие от Шеола, который смотрел абсолютно равнодушно на моё тело, Ровена оно волновало. И осознав это, я почувствовала... радость. Мне нравилась мысль, что Ровену я небезразлична. А ещё почему-то захотелось получить какое-то более весомое доказательство этого.

— Ровен... посмотри на меня.

— Черноглазка...

— Пожалуйста.

Он медленно повернулся, и наши взгляды встретились. Красные глаза. В них было напряжение, тревога и что-то ещё... что-то, от чего внизу живота стало тепло.

Я потянулась к нему, не думая, движимая каким-то смутным порывом, который алкоголь и усталость только усиливали. Моя рука коснулась его плеча, пальцы скользнули по ткани рубашки, ощущая тепло тела даже через неё. Он замер, но не отстранился.

— Черноглазка, не делай то, о чём потом пожалеешь.

— А если не пожалею?

— Один раз я уже сделал тебе больно.

Он говорил о той ночи в темнице. Нашей единственной ночи. Воспоминания о ней вспыхнули в моей голове — яркие, горячие. Его руки, его дыхание, его движения во мне... Тогда я не знала, чего ожидать, но боль, о которой он переживал потом, почти стёрлась из моей памяти. Осталось только тепло, дрожь удовольствия, и незнакомое, но такое волнующее ощущение наполненности. И сейчас, в этом пьяном тумане, эти воспоминания пробудили во мне жар желания.

Рука Ровена накрыла мою, убирая её с плеча. От этого прикосновения по телу пробежала волна дрожи, что заставила меня сжать бёдра под одеялом.

— Ровен... — сейчас мне было жизненно необходимо развеять все его сомнения. Чтобы он больше не винил себя. Чтобы не избегал меня. — Тогда в таверне... когда ты мылся. Я... я подглядывала.

— Ты пьяна, лучше ничего не говори.

— Нет, ты должен знать, — настаивала я на своём, потому что была уверена, что это правильно. Он должен знать. Нужно было рассказать ему сразу, а не скрываться. — Я не просто подглядывала. Я... я касалась себя.

Слова вырвались с каким-то отчаянным облегчением, словно я наконец сбросила тяжесть, которую тащила слишком долго. Мой голос дрожал, но я не могла остановиться, чувствуя, как жар внизу живота разгорается сильнее.

— Я смотрела на тебя, Ровен. На твои плечи, на твою кожу... и касалась себя. Здесь.

Я откинула одеяло, схватила его руку и, не давая ему времени возразить, потянула её вниз, к своему животу, а затем ещё ниже, туда, где кожа была горячей и влажной. Мои пальцы дрожали, но я прижала его ладонь к внутренней стороне бёдер, раздвигая ноги чуть шире, чтобы он почувствовал, как сильно я его хочу.

— Черноглазка... — голос Ровена был хриплым, почти умоляющим, и я видела, как в его красных глазах мелькает борьба. Он попытался отдёрнуть руку, но я держала крепко, не позволяя ему отступить. — Это неправильно. Ты пьяна. Я не должен...

— Это правильно, — перебила я, глядя ему в глаза. — Я хочу тебя, Ровен. Хочу, чтобы ты коснулся меня... там, где я касалась себя, думая о тебе.

Его дыхание сбилось, и я видела, как его решимость рушится под моим взглядом, под моими словами, под жаром моего тела. Медленно, словно боясь переступить последнюю грань, он позволил своим пальцам скользнуть чуть дальше. Я выгнулась, не сдержав стона, когда его большой палец коснулся чувствительного комка нервов — лёгкое, почти случайное прикосновение, но оно отправило по телу волну удовольствия, заставившую мои бёдра дёрнуться навстречу.

— Вот так... — прошептала я, цепляясь за его плечо, мои ногти впились в ткань рубашки. Моя свободная рука скользнула к груди, пальцы сжали сосок, который уже был твёрдым и болезненно чувствительным. Я теребила его, слегка потягивая, и новый стон сорвался с моих губ. — Ровен... коснись меня здесь тоже... пожалуйста...

Его взгляд скользнул к моей груди, к моим пальцам, которые ласкали сосок, и я видела, как красные глаза потемнели, а дыхание стало тяжелее. Но он всё ещё колебался, рука Ровена между моих ног двигалась медленно, осторожно, словно он боялся сделать что-то не так. Тогда я взяла его за вторую руку и потянула её к своей груди, прижимая ладонь к напряжённой коже.

— Да... — выдохнула я, выгибаясь навстречу его ладони. Моя собственная рука скользнула вниз, к пальцам между моих ног, направляя их, показывая, как я касалась себя, думая о нём. — Здесь, Ровен... быстрее...

Я чувствовала, как влага течёт сильнее, как моё тело раскрывается под его прикосновениями, умоляя о большем. Он ввёл один палец внутрь, медленно, осторожно, и я ахнула. Его вторая рука сжала мою грудь чуть сильнее, пальцы теребили сосок, пощипывая и слегка потягивая, и это было именно то, чего я хотела — чтобы он ласкал меня там, где кожа горела от желания, где каждое прикосновение отзывалось волной по всему телу.

Второй палец присоединился к первому, растягивая меня, заполняя, двигаясь глубже, в ритме, который он подстраивал под мои стоны. Я чувствовала, как он находит самые чувствительные точки внутри, как его большой палец снова надавливает на чувствительную точку, лаская её быстрыми, уверенными движениями. Мои бёдра дрожали, и я не могла сдерживать стоны — громкие, откровенные, почти крики.

— Ровен!

Мышцы сжались вокруг пальцев, моё тело содрогалось от волн удовольствия, которые прокатывались одна за другой. Он замедлился, но не остановился, мягко лаская, помогая мне пережить последние судороги, пока я не обмякла, тяжело дыша, с гудящей головой и телом, которое дрожало от пережитого.

Он убрал руку, но не отстранился. Его вторая рука всё ещё лежала на моей груди, слегка сжимая, и я чувствовала, как его дыхание дрожит, как он сам едва сдерживается. Я потянулась к нему, прижимаясь к его груди, уткнувшись лицом в его шею. Моя кожа всё ещё горела, соски ныли от его прикосновений, а между ног пульсировала сладкая слабость.

— Зачем я это сделал?.. — пробормотал он сам себе.

И в тот же миг осознание почти моментально отрезвило меня, будто весь алкоголь исчез, оставив только сухую горечь во рту и тошноту под рёбрами.

Мой дар.

Неужели, я снова применила его к Ровену? Неосознанно, даже не желая этого... Я попыталась вспомнить, что говорила ему, глядя в глаза, но мысли путались.

Я сидела, прижавшись к нему, и не понимала, что мне теперь делать. Извиниться? Он не поймёт... Рассказать правду? А если он возненавидит меня за это?

Я чувствовала себя чудовищем. Мягким, тёплым, дрожащим в его объятиях чудовищем. Он думал, что делает это по доброй воле. А если нет?

— Если что, черноглазка, это всё тебе приснилось... — прошептал он, и от этого моё сердце только сильнее сжалось.

В глазах Ровена я снова стала жертвой его похоти. Но на самом деле всё было наоборот.

Не знаю, что было в бокале Шеола, но я в жизни больше не притронусь к этому напитку. Разве сделала бы я подобное в трезвом виде? Разве осмелела бы настолько, чтобы рассказать Ровену о том постыдном подглядывании? А потом взяла бы я его руку и... Какой стыд...

— Прости... — совсем тихо произнесла я. — Ты не хотел, а я вынудила тебя... Прости...

— Не хотел?.. — горько усмехнулся он. — Если бы...

Эти слова немного облегчили то чувство вины, что свалилось на меня. Я не поселила в нём желание, я просто чуть ослабило его сопротивление.

— А теперь спи, нас ждёт не самое лёгкое утро.

Я не стала уточнять, о чём именно он говорил. Это было понятно — Шеол.

Он узнает. Или уже знает.

Эта мысль тревожила меня даже сильнее, чем произошедшее. Из-за моей пьяной прихоти Ровен снова может пострадать.

Но сейчас я не хотела думать о Шеоле. Рядом был Ровен, который всё ещё обнимал меня. Его рука соскользнула с моей груди, но он не отодвинулся, а только сильнее прижал меня к себе.

Наверное, в другом месте и в другой жизни, я бы сказал ему, что он мне нравится. Что он — единственный, рядом с кем мне по-настоящему не страшно. Но сейчас я не могла быть уверена — ни в себе, ни в нём, ни в том, что было между нами. За меня говорил алкоголь. За него, возможно, мой дар.

Хотя отрицать, что меня влекло к нему, я не могла.

— Я правда... хотела.

— Я знаю, — отозвался он. — Но пить ты больше не будешь.

Я бы рассмеялась, если бы не хотелось так сильно плакать.

— Ты же останешься до утра?

— У меня работа такая, быть рядом с тобой.

Он придвинулся ближе, обнял крепче. И в этой тишине, в этом тепле, где всё было слишком запутано и слишком хрупко, мне захотелось верить, что завтра утром всё будет хорошо.

Мне казалось, что теперь я от чувства стыда не смогу уснуть, но усталость оказалась сильнее. В итоге я провалилась в очередной сон...

На этот раз я... то есть та девушка-серафим, стояла у обрыва только с одним из ангелов. С тем, у которого было лицо Шеола. Мы с ним смотрели на мир людей, и я чувствовала, как в её груди зарождается беспокойство.

— Ты ошиблась, — уверенно произнёс он. — Они ничего не осознали, а он... Он заявил, что все мы несовершенны. И что он найдёт способ это исправить.

— И он найдёт... — с грустью произнесла я-она. — Ведь хаос — его суть.

— Тогда я могу остановить его, ведь моя суть — порядок.

— Ваши силы должны были дополнять друг друга, — вздохнула она, — но вы оба забыли об этом.

Он ничего не ответил. Только смотрел на горизонт — туда, где свет гас над миром. Где люди жили, любили, ошибались.

— Ты всё ещё веришь в них? — спросил он после нескольких минут молчания.

— Я не могу не верить, ведь это — моя суть.

— Тогда я стану твоим защитником, когда они придут за твоей головой.

После этих слов небо затянуло уже знакомыми мне пепельными облаками. Они скрыли солнечный свет, оставляя нас в полной темноте. Сначала я ничего не видела, но когда глаза привыкли, поняла, что стою уже в каком-то коридоре.

Я обернулась, но позади было пусто. Но почему? Ровен же должен был следить за мной... Как же вышло, что я ушла так далеко одна?

И тут я вдруг поняла — это не башня Шеола. Стены там были монолитными, ведь она практически вырастала из скалы. А здесь — кирпичная кладка. Красноватая, пористая, старая, с потёками извести и вкраплениями серого, как в некоторых кварталах Невеи.

Я шагнула вперёд. Что-то тянуло меня туда. Важное, но забытое.

За поворотом показалась дверь.

Старая, с потемневшими петлями, без каких-либо особых примет. И оттуда, словно из глубины мира, доносилась Песнь Бездны.

Я протянула ладонь к дверной ручки. Коснулась её.

И проснулась.

Не резко, просто закрыла глаза, а когда открыла — двери уже не было. Но всё ещё был коридор, только теперь более привычный. Я стояла в нём босая, с накинутым на плечи одеялом. Видимо, за то, что я была не полностью голой, благодарить следовало Ровена.

— Сегодня ты ушла чуть дальше, — раздался его голос из-за моей спины.

Я обернулась. Он смотрел на меня внимательно, но спокойно. Ни намёка на то, что произошло перед сном между нами.

— Возможно, теперь я знаю, куда иду.

— К той старухе в западном квартале?

— Нет. Это какое-то старое здание. И мне кажется, что оно находится в Невее.

— Почему ты так решила?

— Я шла по коридору, а его стены были выложены из кирпича. В Бездне я таких ещё не видела.

— Но это не означает, что их нет. Ладно, черноглазка, пора возвращаться в спальню. Скоро утро.

Я пошатнулась. Наверное, от усталости. Или от сна, который оставил после себя невыносимую тяжесть. И тут Ровен, не говоря ни слова, шагнул ближе и легко подхватил меня на руки.

— Нужно будет следить, чтобы ты ложилась спать одетая и в обуви. А то ещё простынешь, гуляя босиком по башне, — пробормотал он, но в голосе не было ни упрёка, ни насмешки.

Я уткнулась лбом в его шею, обняв за плечи. Он был тёплым, сильным и надёжным. Настоящим защитником.

Он нёс меня, пока башня потихоньку оживала. Где-то вдалеке скрипнули створки, донёсся голос стражника, запах свежей выпечки прокрался в воздух. Когда мы подошли к моим покоям, у дверей нас уже ждали две служанки. Они поклонились сразу, как только увидели нас. Одна из них шагнула вперёд и спокойно, будто не замечая, в чьих руках и в каком виде я нахожусь, проговорила:

— Госпожа, утро настало.

Пальцы Ровена чуть сильнее сжали меня, но он ничего не сказал, только аккуратно поставил на пол, поддерживая, пока я не обрела равновесие. Одеяло тут же подхватили, а меня почти без слов повели внутрь.

Сначала — в купальню. Тёплая вода, ароматные травы, руки, что мыли мои волосы и тело, — всё происходило так, будто я была не человеком, а фарфоровой куклой, которую готовят к выставке.

Потом — халат, расчёсывание, укладка. Косы, закреплённые серебряными нитями. Крем для лица, лёгкий аромат на запястьях. Платье — чёрное, расшитое тонкими узорами.

Пока девушки занимались моим внешним видом, я воспользовалась передышкой и решила обдумать случившееся. Сложно было описать, насколько стыдно мне сейчас было за произошедшее с Ровеном. Раньше я не верила в то, что алкоголь способен развязать чей-то язык. Теперь же убедилась в этом на собственном опыте.

Но как до этого вообще дошло? Почему мне захотелось соблазнить Ровена? Я попыталась вспомнить, с чего всё началось... Одеяло упало, обнажая мою грудь, он отвернулся, а я подумала... что его привлекает моё тело, в отличие от Шеола.

Господи, неужели меня так задело отношение правителя Кальвариса к моему телу, что мне захотелось отомстить ему? Или утвердиться за счёт Ровена? Иначе почему я вообще вспомнила про Шеола?

Мысль о том, что это могла быть пьяная попытка отомстить одноглазому шеду за его равнодушие, причиняла почти физическую боль. Меня не влекло к этому мужчине. Наоборот, он пугал меня... Но почему во всех своих действиях я начинала чувствовать его влияние?

Точно ли мой гордый уход от него — это попытка остаться самой собой? Или же он сам подвёл меня к этому? Где заканчиваются его манипуляции и начинаются мои собственные действия?

А ведь ещё был сон. Вот только из него я мало что смогла узнать нового. Хотя... Серафим сказала, что вера — её суть. Но Лайла была серафимом мглы. Выходит, это была не она? И почему обычный ангел сказал, что его суть — порядок? Разве это не суть Муриэля, что был серафимом? Не мог же он быть именно им?

Ответы на эти вопросы я найти не успела. Девушки закончили приводить меня в порядок и мне пришлось прервать свои размышления.

Когда я вышла из спальни, увидела Ровена, что всё это время стоял за дверью и ждал. Спокойный, собранный, будто ночь ничего не изменила.

— Повелитель пожелал завтракать с вами, госпожа, — сообщила служанка.

Ровен встал чуть позади, как и положено телохранителю, и мы пошли. По коридору, сквозь тени, навстречу новому утру — и Шеолу.

Когда мы пришли в трапезную, завтрак уже был подан — фрукты, тёплый хлеб, сыр, дымящийся травяной настой в серебряном чайнике.

Шеол сидел за столом, откинувшись в кресле. Его взгляд скользнул по мне неторопливо, будто оценивая, получилось ли у слуг сделать из вчерашней пьяной девочки нечто, достойное утреннего приёма.

Я села напротив, стараясь держать спину ровно. Пальцы вцепились в ткань платья — чуть-чуть, чтобы он не заметил. Ровен остановился у стены, рядом с дверью, и больше не двигался.

— Чай? — спросил Шеол, наливая себе. Не дожидаясь ответа, разлил настой и в мою чашку.

Я осторожно взяла её обеими руками и сделала глоток. Чай был сладковатым, с нотками чего-то цитрусового. Наверное, мне понадобится ещё много времени, чтобы привыкнуть, что в Бездне не всё пахнет пылью и пеплом.

— Я боялся, что у тебя сегодня будет жуткое похмелье. Всё же тот напиток не предназначен для хрупких человеческих девушек.

На самом деле, я тоже так думала, но почему-то наутро мне не было плохо. Только стыдно за своё поведение и то, что случилось с Ровеном.

— Ещё я слышал, что твой верный страж этой ночью оказался особенно услужливым.

— Неужели? — я попыталась сохранить спокойствие, поставив чашку обратно на блюдце. — Если вы имеете в виду, что он донёс меня до спальни, когда я вновь ушла куда-то во сне, то да — вы абсолютно правы. Очень услужливый.

— Не сомневаюсь, что донёс. И что скрасил твоё одиночество этой ночью.

Он всё знал. Не было смысла изворачиваться и играть словами.

— Мне нужно было расслабиться, после не самого приятного разговора с вами. А что, правительнице это запрещено?

— Запрещено? — он усмехнулся, наклоняясь вперёд. — Я разве сказал «запрещено»? Напротив, я даже поощряю желание обрести... телесную отдушину, если душевную ты найти не в силах. Особенно если это помогает тебе чувствовать себя увереннее в новом статусе. Просто мне немного обидно, ведь я ради тебя отказался от всех своих женщин, а ты сразу же потащила в постель своего охранника.

— Вы можете также... расслабиться. Я не возражаю.

— О, душа моя, ты так великодушна.

Он протянул руку к блюду с фруктами, взял грушу — спелую, с золотистой кожицей, — и демонстративно откусил от неё.

— Ты права, — протянул он с ленивой задумчивостью, будто пробуя на вкус не грушу, а саму мысль. — Мне тоже стоит... расслабиться. Правителю нельзя держать всё в себе. Это вредно для душевного равновесия.

Он отложил грушу на край тарелки и вытер пальцы салфеткой, а потом посмотрел на Ровена и улыбнулся.

— Ничто не снимает напряжение лучше, чем хорошая, публичная казнь.