Крылья. Песнь Бездны

Шеол говорил про казнь и смотрел на Ровена. Был ли это намёк на то, чья именно голова сегодня должна лечь на плаху?

— Кого вы хотите казнить? — всё же спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получилось.

— Хм... — протянул Шеол. — А кого бы ты сама казнила на моём месте?

— Что?..

— Ну подумай. Вчерашний день был богат на события. Таллия вела себя крайне дерзко с тобой. Та старуха завывающая свою песнь в западном квартале уже давно раздражает меня. Содержать твоего ангела скоро будет проблематично, ведь большинство шедов желают просто повыдёргивать его пёрышки... И, конечно, Ровен — герой ночи. Остаётся только выбрать.

Шеол подался вперёд, глядя прямо в глаза.

— Ну так что, Лариэль? Кого бы ты выбрала?

— Я не хочу, чтобы сегодня кто-то умирал.

— Совсем? Ну как же так, душа моя. Ты упускаешь шанс продемонстрировать свою власть.

— Я не хочу.

— А если бы пришлось? Если бы от этого выбора зависела твоя жизнь?

— Тогда заберите её. Казните меня, — удивительно, но в этот момент мой голос наконец-то не дрогнул.

Я не хотела умирать, но была уверена в своём решении. Лучше пусть закончится моя жизнь, чем я стану причиной чужой смерти. А ещё, где-то в глубине души, там, куда я старалась никогда не заглядывать, тлел огонёк надежды. Он был слаб, ведь зародился совсем недавно, и я сама с трудом верила в это, но его питала лишь одна мысль — я нужна Шеолу, и так просто он меня не убьёт.

Шеол же смотрел на меня несколько мгновений, а потом медленно откинулся на спинку кресла, сцепив пальцы перед грудью.

— Вот как, — протянул он. — Какой благородный поворот. Героиня предлагает свою голову, лишь бы спасти остальных.

Он усмехнулся, но без прежнего веселья. В этой усмешке чувствовалась усталость. Или же... разочарование.

— Ты всё ещё думаешь, что сила — это жертва. Что самое великое, что ты можешь сделать, — это умереть с гордо поднятой головой.

Он посмотрел на потолок, будто бы разговаривал уже не со мной, а с пустотой над нами.

— Сколько же таких, как ты, я видел... И каждый считал себя уникальным.

Я молчала, ожидая вердикта.

— Ну хорошо, — сказал он после короткой паузы. — Пусть будет по-твоему. Сегодня мы казним Лариэль. Прекрасную, упрямую, немного исхудавшую. Не слишком полезную, но безусловно запоминающуюся.

Я ошиблась. Конечно же, я ошиблась. Глупо было даже на мгновение допустить мысль, что я какая-то особенная. Он с самого начала не верил в то, что я знаю что-то полезное. Шеол просто играл со мной пока мои действия забавляли его. Но я ошиблась и сделала неверный выбор, и теперь...

— Честно говоря, я ожидал, что ты поторгуешься. Или хотя бы попробуешь предложить казнить кого-нибудь из преступников. Разочаровываешь, душа моя. Учись мыслить прагматичнее.

Неужели я и правда умру? Вот так? В Бездне? И никто меня не спасёт?

— Шеол... — заговорил Ровен. — В этом нет никакого смысла. Если она надоела тебе — просто отпусти.

— Просто отпустить? И даже не предложишь свою голову взамен на её?

Шеол ещё что-то говорил Ровену, а я просто смотрела на его лицо, но не слышала слов. Что снаружи, что внутри было тихо. Не паника, не отчаяние, а простая тишина. Я была, словно пустое помещение после пожара. Все стены закопчены, но огонь уже прошёл, и теперь остаётся только собирать пепел.

До этого момента я думала, что боюсь смерти. Что убегаю от неё, инстинктивно, как загнанный зверёк. Но когда она действительно подошла близко, не как абстракция, а как назначенное событие — я просто приняла это.

Странно, но в этот момент больше всего я боялась не за себя, а за Ровена, который сейчас упрямо спорил с Шеолом. Он считал себя виноватым. Думал, что предал себя, перешёл границу, воспользовался мной. И теперь готов был сражаться, жертвовать собой — чтобы хоть как-то это искупить. Чтобы доказать, что он не чудовище.

Но если кто и был чудовищем в этой истории — так это я.

Я могла бы попробовать спасти себя. Посмотреть в единственный глаз Шеола и сказать, что он не хочет никого убивать. Но какой в этом смысл, если из-за этой же способности страдают другие?

Может, Светлейший Самуил не так уж и ошибался, наказывая меня? Может, мир станет чуточку лучше, если в нём не будет людей с подобным даром?

А значит... всё просто.

— Вы позволите мне увидеться с Лейтаном перед казнью или поведёте меня на эшафот прямо сейчас?

Я сказала это спокойно. Как полагается правительнице, которая сама выбирает, как ей уйти. В трапезной воцарилась тишина. Даже Ровен замер, не договорив фразу. А Шеол... он явно наслаждался этим зрелищем.

— И никаких всхлипов и угроз? — прищурился он, чуть склонив голову. — Ни попытки пронзить меня взглядом, чтобы я, переполненный раскаянием, отменил казнь?

— Вы же всё равно не отмените, — ответила я, всё так же спокойно. — Не раньше, чем захотите сделать это сами. А значит, бессмысленно упрашивать.

— Какое всё-таки прекрасное утро... — протянул он.

Шеол долго смотрел на меня, а потом обратился к слугам.

— Принесите вашей правительнице ещё еды.

Служанка тут же поспешила исполнить приказ правителя Кальвариса.

— Вместо того, чтобы отрубить мне голову — отравите?

— О, душа моя, ты бы знала, сколько отравлений мне приписывают, но нет. Сегодня без яда. Твоя казнь будет намного изощрённее.

Он поднялся из-за стола, подошёл ко мне и склонился, заглядывая в лицо.

— Пока ты не съешь всё, что я прикажу подать, — отсюда не уйдёшь.

Я моргнула.

— Простите?

— Ты всё правильно расслышала. Тебя, душа моя, я приговариваю не к смерти, а к жизни. Всё, что принесут, ты съешь до последней крошки.

— Вы... издеваетесь?

— Конечно, — отозвался он с удовлетворением. — Раньше я этого не замечал из-за твоих платьев, но вчера, когда ты встала передо мной в полной красе, мне открылось страшное зрелище.

Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть драматизм момента, и затем с деланным ужасом прошептал:

— У тебя торчат рёбра.

Он выпрямился, глядя на меня с тем самым хищным прищуром, в котором теперь сквозило нечто странное — почти тёплое.

— Мне не нужна мученица, жизнь в которой держится на добром слове. Мне нужна правительница, которой хватит сил жить, приказывать, сжигать города при необходимости.

В этот момент в комнату робко вошли слуги, неся блюда — мясо, ещё фруктов, горячий хлеб, сладкий корень. Всё благоухало, пар поднимался лёгкими клубами. Я посмотрела на это, и желудок сжался — не от голода, от чего-то большего.

— Это забота, душа моя, — тихо произнёс Шеол, — что, по сути, и есть самая изысканная форма пытки.

Он уселся обратно, положив ногу на ногу, и жестом указал слугам расставить всё на столе.

— Ешь. Медленно. Я хочу насладиться зрелищем.

Передо мной поставили жареное мясо, запечённые фрукты, аккуратные лепёшки, сдобренные специями, и густой ароматный бульон. Порции были не очень большими, — самое оно, чтобы потом не было плохо.

Хотя всё равно это казалось мне излишним.

— Я не голодна...

Он закатил глаза.

— Прекрасно. Я не удивлён. Ты, конечно, готова выдержать угрозы, пытки, даже собственную казнь — но миска бульона ставит тебя в тупик.

Он был прав, этого я не могла понять. Да, я замечала, что женщины Шеола более... фигуристые, и я на их фоне смотрюсь чуть ли не подростком, но при этом я была не настолько худой, чтобы об этом нужно было беспокоиться. По крайней мере мне так казалось...

— Почему вам вообще есть до этого дело? — спросила я, глядя на него поверх блюд. — Что вам с того, сколько я вешу?

— Ещё один вопрос, и я распоряжусь принести ко всему этому десерт.

Он подался вперёд, положив подбородок на сцепленные пальцы.

— Знаешь, в чём проблема таких, как ты, душа моя? Вы умеете жертвовать собой, но не умеете заботиться о себе. Вам проще умереть, чем остаться. Проще гордо пасть, чем просто поесть.

— Вы превращаете заботу в наказание.

— А ты пытаешься выдать голодовку за добродетель.

Похоже, я и правда не уйду отсюда, пока не съем всё... или хотя бы большую часть.

— Начни с бульона. Он с корнем растения, которое успокаивает нервы.

— А если не начну?

— Тогда я начну кормить тебя с рук. При всех. Как птенца.

Я вздохнула, взяла ложку и попробовала бульон. Он оказался горячим, пряным, с лёгкой горечью на языке. Видимо, про успокаивающие травы он не врал.

Шеол молчал. Несколько минут он просто наблюдал, оперевшись локтем о подлокотник. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы.

Когда я доела половину, он внезапно заговорил.

— А теперь, душа моя, самое время нам с тобой немного обновить условия нашего договора.

Моя рука с ложкой замерла на полпути от тарелки ко рту.

— Я оставил тебя, Ровена и того ангелочка в живых не просто так.

— Мы помним, Шеол, — вмешался Ровен.

— Очень рад, но сейчас я не с тобой разговариваю. Либо молчи, либо выйди за дверь.

Ровен резко вдохнул, но больше ничего не сказал.

— Так вот, я не просто должен был оставить вас в живых, но и помочь оправиться крылатому, Ровену, впустить племя в город, и после всего этого — отвезти вас на границу с Невеей, где ты поделилась бы интересующей меня информацией, и потом вместе с ангелочком вернулась бы в Шентели. Верно, я ничего не упустил?

— Ничего... — тихо ответила я, пока не понимая, к чему именно он ведёт.

— Я уже выполнил большую часть своих обещаний: Ровен здоров, ангел тоже. Племя в городе и обустраивается. Осталось дело за малым...

— Вы хотите сказать, что... отпускаете нас?

— Я хотел бы так сказать, но не могу. Ведь ты, душа моя, ничего не знаешь о теле, которое я ищу.

— Почему вы так в этом уверены?

— Это было понятно с самого начала, а шрамы на твоей спине только подтвердили мои догадки. Никто не будет делиться такой информацией с девочкой, которую избивают из года в год.

Слова были сказаны без злобы, почти задумчиво, как будто он просто размышлял вслух.

— Поэтому теперь у тебя есть два варианта. Первый — я отпускаю тебя в Невею, но Ровен и ангел остаются здесь. Их я всё же казню.

— Тогда почему отпустите меня?..

— Разве не очевидно? Ты моя правительница, и это даёт тебе некоторые привилегии.

— А какой второй вариант?

— Ангела мы вернём в Невею, Ровен... может делать всё, что хочет. А ты — остаёшься здесь, со мной, и становишься правительницей не просто на словах, а по законам шедов и людей. Если говорить более привычными тебе словами — выходишь за меня замуж.

Я не сразу поняла, что он только что сказал.

Может быть, дело было в его голосе — всё том же ленивом, насмешливом, почти вкрадчивом. Может — в самом предложении, в котором не было ни капли романтики, только сухая, чёткая альтернатива, сказанная с той же интонацией, что и «выпей чай» или «не мешай мне наслаждаться утренней тишиной».

— Вы... — я сглотнула, — вы предлагаете мне брак?

— Верно. Нужно было сделать это с самого начала, чтобы ты серьёзнее воспринимала свой новый статус, а то ведь ты до сих пор думаешь, что это просто мой каприз, не так ли?

Я только кивнула, не в силах произнести ни слова. Ведь что ещё это могло быть, как не каприз скучающего садиста?

— Да и праздник я тебе обещал, но так и не устроил, — продолжил он. — Надеюсь, ты простишь мне это, душа моя — дел в последнее время было слишком много. Но теперь я исправлюсь. Будет пир, цветы, песни, танцы. Попросим ангела провести церемонию по законам людей, а если откажется — отправлю кого-нибудь в Невею за священником.

Я сидела в оцепенении. Всё происходящее казалось дурным сном: казнь, шутка, еда, теперь — брак. Он выстраивал из моих страхов, слабостей и нужд изысканный лабиринт, в котором каждый поворот вёл только к нему. Шеол не уговаривал и не убеждал. Он создавал условия, при которых любое решение, кроме желаемого им, вело к гибели — моей или тех, кто был мне дорог.

— Вы сошли с ума, — прошептала я, прежде чем успела остановиться.

Он усмехнулся, не оскорблённо — снисходительно, как взрослый, слушающий глупость от ребёнка.

— Возможно. Но это не мешает мне быть правителем.

Я сжала руки на коленях, пытаясь удержать дрожь. Ровен ничего не говорил, но я чувствовала его взгляд — он прожигал меня насквозь. Там были и ярость, и мольба, и невыносимое молчаливое «не делай этого».

А я — я не знала, чего хочу. Только в одном была уверена наверняка: в этой комнате нет спасения. Здесь можно лишь выбрать, сгореть ли самой или сжечь кого-то другого.

— Забавно... сначала вы высмеиваете моё желание пожертвовать собой, а потом даёте выбор, в котором жертва — единственный правильный вариант.

— Жертва? Душа моя, ты опять всё путаешь. Это не жертва, а сделка. Причём весьма выгодная. Ты получаешь власть, свободу передвижения, защиту для своих людей... и меня в придачу. Разве это не щедро? И даже если вдруг случайно решишь влюбиться в меня — я не возражаю.

— А что получаете вы? — спросила я, сев ровнее. — Уж не скажете ли, что моё обаяние не даёт вам покоя?

Он тихо рассмеялся, без веселья, но и без злобы.

— Ты права, моя зацикленность на тебе выглядит довольно странной. Ты совершенно не похожа на женщин, что были до тебя. Ты не являешься значимой фигурой в Невее. Ты умна, но не настолько, чтобы сильно выделяться на фоне других неглупых девушек. Так что же я в тебе нашёл?..

Он сделал паузу. Долгую, наполненную каким-то опасным раздумьем. Его пальцы постукивали по бокалу, а взгляд медленно скользил по мне.

— Ты очень похожа на девушку, которую я когда-то давно любил. Такая причина подойдёт?

Была ли это правда? Я не могла понять. Он вполне мог выдать мне истинную причину, а мог просто назвать первую пришедшую ему в голову, чтобы закрыть эту тему. Но если он не соврал, то любовь, о которой он говорил, не выглядела как чувство — скорее как инфекция, которая однажды поразила, оставила шрамы и теперь заставляла искать... замену.

— Вы хотите, чтобы я жила её жизнью?

— О, нет, — покачал он головой. — Ты не она, и никогда не станешь ею. И именно в этом вся прелесть.

Передо мной сидел не монарх, не победитель, не палач, а мужчина с раной внутри. Глубокой, незаживающей, которую он сам скорее всего не осознавал. И он хотел, чтобы я залатала её собой. Чтобы стала той версией его возлюбленной, что осталась с ним.

— Так какой вариант ты выберешь, Лариэль?

На самом деле никакого выбора не было. Это знала я, это знал Ровен, это знал сам Шеол. С тем же успехом он мог просто объявить новые условия сделки, не разыгрывая этот спектакль с выбором. Но без театральности он словно жить не мог. Видимо, теперь у меня будет достаточно времени, чтобы понять, что именно он прячет за этим своим поведением.

Всё, что мне оставалось — принять условия и попытаться найти выгоду.

— Я хочу сама проводить Лейтана до границы с Невеей.

— Понимаю, не доверяешь мне. Это можно устроить — сразу после церемонии поедем все вместе.

— Церемония... никакого священника брать в плен не надо. И что ещё означает «по законам шедов»? У вас как-то иначе заключаются браки?

— Мудрый и своевременный вопрос. Хотя даже немного жаль, что ты сразу перешла к торгу, лишив меня восхитительной сцены отрицания.

Я сдержалась, хотя желание опрокинуть на него тарелку с остатками бульона вспыхнуло очень ярко.

Шеол продолжил, делая паузу между фразами, будто нарочно смаковал их:

— По законам людей всё просто. Церемония, свидетель, кольцо, поцелуй, первая брачная ночь. А вот традиции шедов... куда интереснее. В первую очередь это союз крови и воли.

Он указал на свою грудь.

— Каждый оставляет на теле другого шрам, здесь, чуть выше сердца. Метка, что куда надёжнее колечка, которое можно просто снять.

— Но раны на шедах заживают без шрамов, кроме самых опасных...

— Верно, душа моя, поэтому эта рана наносится кинжалом из обсидиана. Знаешь о таком?

Я кивнула. Это был тот самый материал, из которого был сделан наконечник стрелы Ровена, которую он пустил в Лейтана. Значит, он не только блокировал магию, но и мог ранить шедов сильнее, чем обычный металл... Это нужно было запомнить.

— После того как оба сделали свой выбор и кровь пролилась, — продолжил он, — приходит время отказаться от прошлого. Нужно будет сжечь символ чего-то, что было важно для тебя, и от чего ты отказываешься. Книга, одежда, украшение — всё, что угодно. Главное, что оно для тебя важно, и что ты это в итоге потеряешь.

— А если у меня ничего нет?

— У всех есть. Ведь предмет — это в первую очередь символ, и ты можешь вложить в него тот смысл, который тебе дорог.

— И кто будет присутствовать на церемонии?

— Странный вопрос, душа моя. Я — правитель Кальвариса, так что всё пройдёт в центре города на глазах у всех его жителей.

Я отвела взгляд и уставилась на несчастные остатки бульона, которые уже давно остыли. Что ж, ритуалы шедов не звучали сильно страшно. К шрамам я привыкла, а возможность вырезать что-то на теле Шеола даже немного радовала.

— А первой брачной ночи в традициях шедов нет?

— Конечно же, есть. Куда без этого, — с улыбкой ответил он.

— И как же вы это переживёте? Ведь я совсем не привлекаю вас как женщина.

— Ах, Лариэль, — наигранно вздохнул он. — Зачем же ты разрушаешь столь красивые моменты суровой правдой?

Он наклонился вперёд, сцепив пальцы перед собой, и продолжил тише:

— Вот только влечение — это... переменчивая вещь. Бывает, что оно возникает внезапно. А бывает — вырастает. Иногда — вопреки. Так что не торопись с выводами. Возможно, через пару недель тебе придётся отбиваться от меня с куда большим рвением, чем сейчас.

Что ж, по крайней мере я останусь живой. И Лейтан с Ровеном тоже. А пока я жива — всё можно исправить.

— У тебя будут какие-то пожелания к церемонии, душа моя?

Я подняла взгляд. В этом вопросе не было издёвки — наоборот, он прозвучал почти уважительно. Шеол внимательно наблюдал, как я обдумываю ответ, и, кажется, действительно собирался учесть мои слова.

Вот только мне ничего не было нужно.

— Нет, никаких пожеланий.

Он чуть приподнял брови, будто ожидал иного ответа. Но не стал спорить.

— Как скажешь. В таком случае, подготовка начнётся уже сегодня. Через неделю ты станешь моей женой.

Эта весть, как ни странно, взбудоражила город. Кальварис, мрачный, угрюмый, словно вырезанный из пепельного камня, вдруг ожил. Слуги стали шептаться за моей спиной, но уже не со страхом, а с каким-то восторженным трепетом. Стражники, раньше молчаливые и мрачные, теперь улыбались, стоило мне пересечься с ними взглядом. Глаза — раньше настороженные или равнодушные — теперь странно сияли. Словно в них вспыхнула искра, которую я не могла распознать. Не страх, не злорадство, а... надежда.

Вместо Таллии мне теперь помогала пожилая женщина по имени Сайра с мягкими чертами лица и тихим голосом. Она не задавала лишних вопросов, но всегда угадывала, когда мне нужно побыть в одиночестве, а когда — выпить чашку горячего настоя. Она называла меня «девочка моя», и делала это без высокомерия, по-деревенски просто, как будто и правда заботилась. Эта забота не грела — она сбивала с толку.

Я хотела думать. Хотела запоминать лица, изучать маршруты, составлять планы. Прикидывать, что можно будет сделать после свадьбы, куда бежать, кого обмануть. Но чем больше вокруг становилось этой... странной радости, тем труднее было держать в голове мысли о побеге. Веселье — пусть мрачное, с налётом безумия, но настоящее — как будто отодвигало всё важное на второй план.

На третий день улицы стали украшать. На них появились флажки — чёрные с тонкой серебряной нитью. Кто-то даже украсил фонари цветами — высушенными, мрачными, но цветами. Музыканты начали репетировать нечто похожее на свадебный гимн.

Я шагала по этим улицам и чувствовала, как мир вокруг меняется. Я больше не была чужачкой. Я становилась... частью Кальвариса. И от этого мне было не по себе. Потому что этот город вдруг начал в меня верить. Несмотря на то, что я была человеком, они всё равно принимали меня.

Однажды я осмелилась спросить у Сайры, почему так происходит? Почему, когда я только прибыла сюда, все относились ко мне пренебрежительно или равнодушно, а теперь словно увидели во мне кого-то большего, чем простую человеческую девчонку.

— Никто из нас не любит Шеола, — ответила она. — Но никто не хочет, чтобы он исчез. Потому что монстр, который следит за порядком — лучше, чем хаос без монстра. Мы всегда боялись, что однажды он просто уйдёт, решив, что город больше недостоин его внимания, но теперь всё иначе. Шеды верят, что раз он решил связать себя узами крови с тобой, значит, и с городом тоже.

Я не знала, что ответить. Потому что всё было не так. У Шеола не было ко мне никаких серьёзных чувств. Я просто оказалась рядом в тот момент, когда он решил, что ему скучно. Или одиноко. Или просто надоело убивать. Но шедам вокруг было важно верить. А я, как никто другой, знала, что вера — странная штука. Её не интересует правда.

Ровен всё ещё охранял меня, но мы почти не говорили. Он держался чуть поодаль, как будто боялся разрушить хрупкое равновесие между нами. Иногда в его глазах я читала беспокойство. Иногда — вину. Он не одобрял моего выбора, но и не осуждал. Он, как и я, понимал, что выбора попросту не было.

Только один раз, когда в комнате никого кроме нас не осталось, он подошёл ко мне и сказал тихо, почти неслышно:

— Мы всё ещё можем сбежать. Если ты захочешь.

Я только поблагодарила его, но точно не собиралась никуда бежать. Не потому что не хотела, а потому что знала — сейчас это ничего не решит.

Лейтан видел, что город к чему-то готовится, но мне не хватило смелости рассказать ему правду. Однако теперь его не держали взаперти, а разрешали прогуляться по башне и во дворе. Я в эти дни была слишком загружена приготовлениями и не могла часто составлять ему компанию, но в один день из окна своей комнаты увидела, что рядом с ним прогуливается Наама. Я была удивлена такому повороту, но очередная примерка платьев отвлекла меня, и я забыла об этом... до следующего утра.

Тогда я снова увидела их — Лейтана и Нааму — на том же самом месте. Она что-то говорила ему, размахивая руками, а он смотрел на неё с лёгкой, осторожной улыбкой. Впервые за долгое время он был похож на себя, а не на безликую тень в заточении. Я не знала, зачем она к нему пришла, и с чего вдруг решила быть рядом, но не стала вмешиваться. Если бы у Наамы были дурные намерения, уверена, Ровен давно бы вмешался в это.

Шеол всё это время не появлялся, но я не сомневалась, что он внимательно следит за всем происходящим.

Каждое утро начиналось одинаково: запах мятного настоя, лёгкое прикосновение Сайры к плечу, её мягкое: «Девочка моя, пора...», а потом... примерки, выбор цветов, бесконечные обсуждения символов, музыки, шрама, предмета для жертвенного сожжения. Я думала, что остановлюсь на бумаге со своим именем или куске ткани, но ни одно из предложений не казалось достаточно важным. А потом Сайра просто положила мне в ладонь перо. Маленькое, белое, почти невесомое. Перо ангела. Я не спрашивала, откуда оно у неё, но поняла: лучше символа прошлого, от которого я откажусь, было не придумать.

И вот, наступил день свадьбы.

Я проснулась в полумраке своей комнаты, и в ту же минуту в дверь постучали. Вошла Сайра — как всегда, тихо, как всегда — первая.

— Девочка моя, — сказала она мягко. — Время пришло.

За ней вошли другие. Много других. Женщины в тёмных накидках — мастерицы по тканям. Парфюмер с деревянным ларцом, украшенным резьбой. Две служанки с коробами, в которых я узнала обрывки лент, венки, какие-то сосуды.

Меня усадили перед высоким зеркалом, и началась работа. Пряди волос укладывались сложными волнами, переплетались тонкими серебряными нитями. На губы нанесли тёмный оттенок, в уголки глаз — крошечные искры пепельной пудры. Всё выглядело чуждо, но... гармонично. Я уже не была собой.

Платье я всю эту неделю выбирала сама, среди сотен других — и всё равно, когда его надели, оно оказалось совсем не таким, как на примерке. Гораздо тяжелее. Гораздо мрачнее. Ткань — как жидкий пепел, струилась по телу, но не грела. На груди — шёлковая вышивка в форме распадающихся крыльев. По подолу — вкрапления алого. Я глядела на своё отражение и не понимала, нравится оно мне или пугает. Но одного я не могла отрицать — сейчас я и правда выглядела словно правительница... или жена чудовища.

— Готово, — сказала Сайра и отступила назад.

Двери распахнулись. Я шагнула в коридор и почувствовала, как десятки пар глаз скользят по мне. Стражники и служанки выстроились вдоль стены и молча смотрели на меня. В их взглядах не было жалости, презрения или неодобрения, наоборот, я видела лишь уважение и радость. Я не была одной из них, но скоро это изменится, ведь сегодня я стану сердцем Кальвариса. Правда, возможно, ненадолго...

Слева ко мне подошёл Ровен. Он был в чёрной броне с серебряной перевязью, строгий, молчаливый, как прежде.

— Ты всё ещё можешь... — начал он.

— Нет, — перебила я. — Не могу.

Он кивнул. Лицо его было словно высечено из мрамора. Ни боли, ни упрёка — только принятие. А может быть, и прощание.

Путь вниз был долгим. Сперва по коридорам, потом по ступеням. Я почти не чувствовала ног. Всё словно происходило не со мной.

Когда я наконец покинула башню и вышла в город, то увидела непривычную картину. Кальварис больше не был пепельным. Он дышал, шумел, жил. Жители высыпали на улицы. Зазвучали барабаны и флейты. Их мелодии уходили корнями в старые племенные ритуалы. На главной площади возвели помост — резной, украшенный ветками сухих деревьев, серебром и алыми лентами.

Я шла по каменным плитам и чувствовала, как каждый шаг запечатывает мою судьбу. Ровен сопровождал меня до последнего, но у помоста остановился. Мы встретились взглядом, и он медленно кивнул.

Наверху меня уже ждал Шеол.

Он стоял под чернеющим пологом, раскинутым между шипастыми арками из железа и кости, словно между крыльями мёртвой птицы. Ветер трепал его плащ, ленты развевались, словно языки пламени. Он не улыбался, но во взгляде у него было что-то похожее на торжество. Или триумф. Или предвкушение. Трудно было сказать.

— Прекрасно выглядишь, душа моя, — сказал Шеол, когда я поднялась по ступеням и встала рядом с ним.

Толпа замерла. Музыка стихла. Церемония началась.

Первой частью обряда было кровное клеймо — символ союза, вырезанный над сердцем.

Шеол поднял обсидиановый кинжал обеими руками, как символ, и громко, отчётливо произнёс:

— Кровь за кровь. Воля за волю. Связь, которую не разрушить ни временем, ни смертью.

Он подошёл ко мне и, не отводя взгляда, осторожно коснулся ладонью ткани на моей груди, чуть выше сердца.

— Ты стоишь передо мной добровольно? — спросил он.

— Да, — ответила я, не узнав свой голос.

Он слегка опустил ткань платья, обнажая участок кожи. Я слышала, как кто-то в толпе затаил дыхание.

— Я выбираю знак равенства, — сказал он. — Чтобы каждый знал: ты не моя пленница или добыча, а та, кто стоит рядом со мной плечом к плечу.

Легко, почти нежно, он провёл лезвием по моей коже.

Я сжала губы, но не вскрикнула, только резко вдохнула. Слёзы выступили сами, без разрешения. Я зажмурилась на мгновение, чтобы не позволить им упасть.

Он оставил на моей коже две параллельные линии. Не слишком глубоко, но достаточно, чтобы выступила алая кровь и потом остался шрам.

— Так будет видно всем, — произнёс он, — что ты теперь равная мне.

Он вложил кинжал в мои руки и расстегнул рубашку.

Теперь он стоял передо мной, обнажив грудь. Кожа над сердцем была чистой, без отметин. Уязвимой. Я смотрела на это место — и на кинжал. На тёмное, холодное лезвие, что лежало у меня на ладони.

«Его сердце так близко... Одно движение, и всё кончится».

Вот только я понимала, что даже если мне хватит для этого смелости, у меня ничего не получится. Я не знаю, куда нужно бить, мне просто не хватит сил, чтобы закончить всё одним ударом.

Я подняла глаза. Шеол смотрел прямо на меня, спокойно, с лёгкой насмешкой во взгляде. Он знал... знал, о чём я подумала. И явно был этим доволен.

Что ж, я не могла его убить. Но могла сделать так, чтобы он хоть чуточку пожалел о своём выборе.

— Кровь за кровь. Воля за волю. Связь, которую не разрушить ни временем, ни смертью, — повторила я ритуальные слова. — Я тоже выбрала особенный знак.

Моя рука коснулась его груди — горячей, живой, слишком реальной. Под кожей билось сердце. Беззащитное. Открытое.

— Крыло, — сказала я и медленно, нажимая сильнее, чем требуется, провела кинжалом, вычерчивая три расходящиеся вверх линии: от одной точки над сердцем к плечу, словно три пера, раскрывающихся в полёте. — Потому что оно олицетворяет всё то, что вы ненавидите.

Он не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул. Только уголки губ чуть изогнулись — не в усмешке, а скорее в признании.

— Прекрасный выбор, душа моя, — сказал он, тихо, почти ласково. — Говорил же, влечение — вещь коварная.

Я отдала ему кинжал, и на мгновение наши пальцы соприкоснулись. Его кровь на моих руках. Моя — на его.

Толпа затаила дыхание. Где-то в глубине площади завыли рога — низко, протяжно. Глухо ударили барабаны.

Шеол поднял наши сцепленные руки выше.

— Свидетели — перед вами наша клятва, — громко произнёс он.

Толпа разразилась криками. Кто-то бросал в воздух пепельные лепестки, кто-то бил в железные чаши, создавая гул, от которого дрожали стены. Это было не веселье. Это был ритуал.

И когда шум достиг апогея, началась вторая часть церемонии — отказ от прошлого.

Шеол не отпускал моей руки, когда шагнул вперёд и жестом призвал стражников. Те принесли кованую жаровню на трёх изогнутых ножках, в которой уже горел огонь.

— Здесь сгорает то, что было. Чтобы не мешать тому, что будет, — торжественно произнёс Шеол.

Следом на помост поднялись две девушки. В руках они несли по одному ларцу, сделанному из тёмного дерева с инкрустациями из обсидиана и серебра.

Один из них поставили передо мной, другой — перед Шеолом.

— Каждый, кто вступает в союз, должен оставить за спиной то, кем он был, — произнесла одна из девушек.

Я медленно потянулась к своему ларцу, подняла крышку и увидела его — белое перо.

Взяв его, я подошла к жаровне.

— Когда-то я думала, что моё будущее будет связано с ангелами, теперь же они станут моим прошлым.

И бросила перо в пламя.

Оно не сгорело сразу. Сначала изогнулось. Потом медленно почернело. И лишь затем обратилось в пепел. А следом за ним в пепел обратились и мои мечты.

Я вдруг со всей ясностью поняла, что ангелы и правда стали моим прошлым. Даже если я смогу сбежать, даже если вернусь в Невею, мне уже не стать Гласом. Неважно, узнают ли там про этот ритуал. Даже если я вернусь — с честью, с победой — мне уже не стать прежней. Ведь я сама сегодня выбрала перо. Никто не принуждал меня к этому.

Подняв взгляд, я осмотрела площадь перед нами. Толпа казалась бесконечной — плотные ряды, расчерченные тенями флагов и колышущимися от ветра лентами. В них легко было затеряться. И всё же я искала его взгляд.

Лейтана.

Я знала, что его здесь не было. Сайра уверяла, что его оставят в башне до конца церемонии. Но всё равно боялась — вдруг он сбежал? Вдруг он видел то, как я сожгла ангельское перо?

Но всё же его здесь и правда не было. Я сделала медленный вдох, а потом посмотрела на Шеола. Ларец перед ним всё ещё был закрыт.

Он не торопился. Распахнул крышку — внутри на бархате лежало нечто, завёрнутое в белую ткань. Он развернул её, и у меня перехватило дыхание.

Это тоже было перо. Но не простое. Длинное, изогнутое, изначально белое, но по краю пробежался кровавый след.

— Удивительно, душа моя, как много у нас с тобой общего. Нам обоим, чтобы посмотреть в будущее, нужно сначала забыть нечто связанное с ангелами из прошлого.

Он приподнял перо — бережно, почти с благоговением. Оно колыхнулось в воздухе, и на миг мне показалось, что даже огонь в жаровне отшатнулся — словно узнал этот предмет, как узнают старого врага.

— Я хранил его слишком долго, — продолжил Шеол. — Оно напоминало мне о том, кем я был. О том, что когда-то чувствовал. И о той, чьё имя я не произношу.

Он повернулся к жаровне, но не торопился бросить перо в пламя. В этот момент он был не тем Шеолом, которого я знала — не чудовищем в мантии правителя, не хищником, играющим в театр власти. Он был просто мужчиной, несущим в себе слишком старую боль, которую не мог забыть.

— Теперь я готов оставить прошлое, ведь у меня появилось настоящее.

Он наклонился к жаровне и опустил перо в огонь.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Не как у моего пера — безмолвно и покорно — а жадно и яростно. Будто в этом огне на миг ожила сама память о той, кого сегодня он решил оставить в прошлом.

Шеол выпрямился, взглянул на меня. Его лицо снова стало непроницаемым, властным. Он вновь был правителем — но теперь я знала, что под этим холодным фасадом живёт кое-что ещё. То, что когда-то горело светом, а теперь тлеет углями в глубине.

Толпа взорвалась. Крики, топот, звон ударов по чашам и щитам. Это было похоже на бой, на бурю. Нас с Шеолом повели вперёд — уже не торжественно, а в ярком, почти пьянящем хаосе. Нас встречали с ликованием: танцоры закружились по всей площади, кто-то запел, кто-то смеялся — и, самое поразительное, этот смех был искренним. В Кальварисе, где, казалось, даже свет был давно мёртв, вдруг стало живо.

Меня закружили в общем танце. Кого-то из шедов я раньше видела, другие были незнакомы. Женщины с наложенным пеплом на щёки вручали мне чаши с крепкими настоями, одаривали алыми лентами. Время потеряло очертания. Всё смешалось: музыка, тепло, огни, движение, шум... Словно меня втянуло в водоворот, и я даже не сопротивлялась. Потому что иначе пришлось бы думать.

Я не знала, сколько это длилось — час или всю вечность. Где-то между кубками с вином, куском запечённого мяса и ещё одним вихрем танца я вдруг поняла, что праздник начал рассыпаться.

И только когда музыка стихла, и кто-то, совсем рядом, сказал: «Ночь наступила», — я словно очнулась. Танец закончился. Толпа расступилась. Передо мной стояла Сайра. Без слов, только взглядом она дала понять: пора.

Я огляделась, но Шеола рядом не было. Лишь толпа шедов — кто-то смеялся, кто-то обнимался, кто-то ещё танцевал, а кто-то уже заснул прямо у костра.

Сайра мягко взяла меня за руку и мы пошли через площадь, по затухающим следам музыки, мимо факелов, что уже гасли один за другим, будто выдыхались от насыщенной ночи. Служанки кланялись, шеды склоняли головы. Кто-то произнёс: «Да благословит ночь союз». Кто-то — «Пусть боль будет лёгкой».

Дорога казалась длиннее, чем я помнила. Я шла по знакомым коридорам, но стены были будто дальше, а свет — мягче, как во сне. Мир слегка покачивался, и каждый шаг отдавался в висках отголосками барабанов, которые до сих пор гудели где-то внутри.

Сайра остановилась у дверей в покои Шеола.

— Девочка моя... — начала она, но не закончила. Просто посмотрела на меня. Тепло, жалостливо, но с уважением.

Я кивнула и уверенно шагнула вперёд, распахивая двери. В спальне ничего не изменилось: всё та же кровать, всё те же свечи, всё тот же вид из окна.

Только вот Шеола здесь не было. На кровати никто не сидел. В кресле у окна — тоже. Ни шелеста плаща, ни звона бокала, ни шороха шагов. Только мерное потрескивание фитиля в лампе да стук моего собственного сердца.

Я не сразу поверила в это, стояла и вслушивалась в окружающую тишину. Но всё говорило о том, что зрение не подводит меня — я одна в этой комнате.

Облегчение. Оно пришло неожиданно, как вдох после долгого нырка.

Он не пришёл и не ждал. Может быть, передумал. Или решил проявить великодушие. Или счёл, что ритуалов достаточно.

Я осторожно прикрыла дверь за собой, стянула с плеч тяжелую накидку и подошла к окну. Внизу город всё ещё дышал — костры догорали, несколько шедов пели где-то вдали, но весь Кальварис казался уже немного сонным, как и я. В голове гудело. Слишком много вина. Хотя после случая с Ровеном я обещала себе, что больше не притронусь к алкоголю, сегодняшний день всё же было бы трудно пережить без него. Я села на край постели, стараясь дышать медленно, размеренно, надеясь, что опьянение быстро пройдёт.

И тут дверь снова отворилась.

Я резко обернулась, сердце в груди стукнуло слишком громко.

Но это был не он.

В проёме стоял Ровен. Ни плаща, ни брони — только чёрная туника и напряжённый взгляд. Он шагнул внутрь и тихо закрыл за собой дверь.

— Ты не должна оставаться здесь, — сказал он.

Я не успела ответить. Он подошёл ближе, заговорил быстро, будто боялся, что времени не хватит:

— Я всё подготовил. Коней, проход через нижние залы, подкупленных стражей. Ты выйдешь через задний вход, где туман, и никто не заметит. Мы уходим — сейчас. Пока он не вернулся.

На меня будто вылили ушат холодной воды. Я сидела и смотрела на него, а в груди что-то болезненно дрогнуло: тревога, удивление, надежда. И... страх.