Крылья. Песнь Бездны

— Ты с ума сошёл, — только и смогла прошептать я, услышав про побег.

Ровен опустился передо мной на одно колено, его ладони легли на мои — горячие, напряжённые. Он смотрел прямо в глаза.

— Не сошёл. Мы всё подготовили. Шеола не просто так до сих пор нет и не будет ещё около часа. Наама всю эту неделю наблюдала за охраной Лейтана, и как только я дам ей знак — поможет ему сбежать. Мы отвезём вас в Невею и сами останемся там же.

— А как же твоё племя? Он же поймёт, кто именно помог мне сбежать, и тогда...

— Если я и могу сказать что-то хорошее про Шеола, так это то, что он не мстит невиновным. Никто не пострадает, поверь. У нас всё получится.

Мир начинал раскачиваться — то ли от вина, то ли от слов Ровена.

Побег... Уйти из этого мрачного места вместе. Вернуться в Невею, стать Гласом Лейтана. Жить так, как я и мечтала... Но что-то останавливало меня.

Странная уверенность, что этот побег обречён на провал.

— Всё уже готово, черноглазка. Пойдём.

Я смотрела на него — такого близкого, понятного, правильного. Он не играл, не манипулировал, не давил.

Но...

Шеол уже всё знает. Я была в этом уверена. Он всегда всё знает. Если он и позволил увести себя с праздника, то лишь для того, чтобы подыграть плану Ровена и подарить тому надежду. И если я хочу однажды стать по-настоящему свободной от его плена, для начала мне нужно будет выяснить, в чём же заключаются его способности.

— Нет, Ровен. Каким бы ни был твой план, он всё равно нас переиграет. И потом спокойно казнит вас всех.

— А если мы останемся, то тебе уже не выбраться отсюда. Понимаешь? Ты уже никогда не увидишь голубое небо, не услышишь пения птиц, не почувствуешь тепла солнца на своей коже. У тебя останется только Бездна с её пеплом, пылью и лавой.

Я ведь всё это время верила, правда? Где-то глубоко, под страхом, под покорностью, под этими чужими одеждами — жила маленькая, упрямая вера, что всё это временно. Что вот ещё немного, и меня выведут отсюда. Что это просто кошмар, в который я попала случайно. Что я проснусь.

Что я вернусь домой.

В Невею. Где воздух пахнет цветами и свежим хлебом. Где улицы выложены светлым камнем. Где есть храмы, и книги, и утренние песнопения, от которых щемит в груди. Где есть я — та, прежняя. Послушница, что служит Господу.

Я подняла глаза на Ровена. Он всё ещё ждал, и в его взгляде не было ни давления, ни требования. Только надежда. Такая, что на миг захотелось крикнуть: «Да! Бежим! Увези меня отсюда!».

Но я не могла.

— Нет, я не пойду с тобой.

Он не удивился. Только коротко кивнул, словно услышал то, что ожидал.

— Конечно, — произнёс он устало. — Если бы ты могла сбежать, рискуя чужими жизнями, я бы не вытаскивал тебя из подземелий церкви.

Ровен стремительно, прежде чем я успела что-либо понять, обхватил меня за талию, притянул к себе, и в следующий миг я взлетела. Он просто закинул меня к себе на плечо, как мешок с зерном.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула я, не сразу сообразив, как реагировать. — Ровен! Поставь меня!

— Прости, черноглазка. У нас мало времени. Твоя благородная глупость никому не нужна.

— Ты с ума сошёл! Ты не имеешь права! — я забилась в его хватке, но он держал крепко.

— Может, и сошёл, — пробормотал он. — Но я не собираюсь оставлять тебя здесь. Даже если ты сама этого хочешь.

Он шагнул к двери. Мир снова начал раскачиваться — на этот раз не только от вина, а ещё от бессилия, страха и осознания, что всё это может быть по-настоящему.

Я понимала: если он вынесет меня за порог, пути назад уже не будет. Меня, возможно, Шеол пощадит, а вот Ровена... Его будет ждать смерть. В лучшем случае. Этого я... не смогу вынести.

— Хорошо, Ровен, я пойду. Только... поставь меня на ноги.

Он остановился. Секунду-другую не двигался, а потом всё же медленно опустил, не выпуская из рук. Я стояла, но его ладони всё ещё держали меня за плечи. Тепло. Упрямо.

Я не смогу убедить его словами. Но и позволить забрать меня тоже не могла.

Оставалась всего одна возможность спасти его... И ради этого мне снова придётся применить на нём свой дар.

От этой мысли стало противно. Я снова собиралась переступить черту, которую не хотела пересекать. Ровен этого не заслужил. Но я смотрела в его глаза — алые, решительные, полные чувств — и понимала: иного выхода нет.

Если я просто скажу ему сейчас уйти, в итоге он всё равно вернётся. Завтра, послезавтра, через неделю, но он повторит попытку. Нужно было не просто приказать уйти, нужно было найти причину его желания спасти меня и устранить её.

— Ровен, — тихо произнесла я, глядя прямо ему в глаза. — Зачем ты это делаешь?

Кажется, он не хотел отвечать, но никто не может противостоять моему дару.

— Потому что ты мне небезразлична. Именно поэтому я лучше умру в попытке сбежать с тобой, чем продолжу смотреть, как Шеол меняет тебя.

Он нахмурился ещё сильнее, явно не понимая, почему озвучил всё это.

Я опустила взгляд. Он не просто хотел спасти меня. Он любил меня. И, хотя круговорот событий последних дней не давал мне возможности задуматься об этом, но я тоже чувствовала к нему... что-то. Не ту тёплую заботу, как к Лейтану. Не тот страх и трепет, что вызывал Шеол. С Ровеном всё было иначе. С ним я чувствовала себя живой и свободной.

С ним я впервые оказалась за пределами родного города.
С ним впервые села на лошадь.
С ним бежала из горящего трактира, преследуемая Стражами Веры.
С ним я целую ночь ехала и болтала обо всём на свете, чтобы он не уснул.

Ровен во многом стал для меня первым, и именно поэтому я должна была остановить его сейчас, чтобы он не стал ещё и «первым, кто погибнет ради меня».

Я подняла голову, вновь встретившись с его взглядом.

— Тогда прости, — прошептала я. — Ты не любишь меня, Ровен. Между нами ничего не было. Та ночь в темнице тебе приснилась. Тебе не за что испытывать чувство вины, нет причин жалеть меня. Я — правительница Кальвариса и супруга Шеола, которая выбрала всё это добровольно и не нуждается в спасении.

Он вздрогнул, и его взгляд на секунду затуманился.

Ни разу в жизни я не воздействовала на кого-то настолько сильно, не пыталась с помощью своего дара изменить чьи-то чувства. Не навредит ли это Ровену?

— Я... — начал он, но не договорил. Просто отступил на шаг. Потом ещё на один.

Его руки опустились. Он стоял посреди комнаты, потерянный, будто только что проснулся и не понимал, как сюда попал.

— Подожди... — пробормотал он. — Зачем я...

Он прижал ладонь к виску, поморщился, словно от боли. Я видела, как в нём что-то меняется. Плавно, тихо, но необратимо.

— Я... — он замолк, окинул меня растерянным взглядом, как будто не узнавая. — Прости. Не понимаю, что на меня нашло.

Он снова потрогал виски, помотал головой.

— Я ведь... мы ведь... — он начал, но остановился. И вдруг совершенно иным, чужим голосом, в котором не осталось ни пламени, ни желания, ни боли, произнёс: — Это была ошибка. Мне не стоило вмешиваться.

Сработало. Он больше не смотрел на меня как на ту, кого надо спасти. В его взгляде не было ни любви, ни надежды — даже сожаления не осталось.

— Прости за вторжение, госпожа, — тихо сказал он, шагнув к двери. — Я... не знаю, зачем пришёл.

Он вышел. Не обернулся. Не колебался.

А я осталась стоять, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Потому что только что лишила себя единственного шеда, что хотел забрать меня отсюда не ради власти, не ради выгоды, а просто потому, что... любил.

А теперь — нет.

Я села на кровать и закрыла лицо руками. Всё внутри было будто выжжено, выскоблено дочиста. Я добилась своего. Остановила его. Сохранила ему жизнь. Всё сделала правильно...

Только вот почему так тяжело дышать?

Почему хочется разрыдаться так, чтобы содрогнулись стены этой проклятой башни?

Он ушёл. Не потому что сдался, не потому что понял, что я права, а потому что больше не чувствует. И даже если я спасла ему жизнь, возможно, я уничтожила часть его души. Пусть даже говорили, что у шедов её нет — после знакомства с Ровеном я больше не верила в это.

А вот у меня... Может, это у меня нет души? Как иначе объяснить то, что я сделала с Ровеном? Да, тогда в темнице я думала, что это сон, но недавней ночью... Никакое опьянение не может быть оправданием за мой поступок. Может, я просто плохая? Может, моё место и правда рядом с таким, как Шеол?

Теперь мне оставалось только ждать, когда в эту комнату войдёт её настоящий хозяин.

Я вытерла лицо ладонью — он не должен увидеть мои слёзы. Они не помогут. Ни мне, ни Ровену, ни Лейтану. Всё уже сказано, сделано, решено. Всё, что оставалось — играть свою роль до конца.

Я поднялась с кровати, подошла к зеркалу. Моё отражение смотрело на меня пустыми глазами. Макияж чуть размазан, щёки бледные. Вид у новой правительницы был не особо торжественный. Я поправила волосы, вдохнула глубже, и вновь вернулась на кровать.

И в тишине, что сейчас окутывала меня, я ясно ощутила: он идёт.

Не услышала, а именно ощутила чьё-то присутствие, надвигающееся, как холод.

Щелчок. Дверь открылась. И в проёме — он.

Спокойный, собранный. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на мне. Я не вздрогнула, только выпрямилась, пытаясь придать себе более уверенный вид.

Он закрыл за собой дверь, медленно подошёл, но не сказал ни слова.

Я не знала, чего ожидать. Прикосновения? Насмешки? Боли?

Но он просто остановился передо мной. Склонил голову чуть набок, будто разглядывая что-то непонятное, и тихо — слишком тихо — произнёс:

— А я думал, ты сбежишь.

Он знал. Как я и думала, он знал и просто подыгрывал плану Ровена, чтобы потом сделать это поводом для казни. С каким-то странным, почти злым спокойствием я ответила:

— А я думала, вы придёте раньше.

— Люблю, когда ожидания не оправдываются. В этом есть особое... очарование.

Он усмехнулся. Беззвучно, уголком губ — как будто в этом признании было что-то, что его по-настоящему позабавило.

— Но всё же, почему ты не ушла вместе с ним? — продолжил Шеол, обойдя кровать и остановившись у окна. — Ровен так старался, организовывая всё это.

— А зачем? — я чуть пожала плечами. — Вы всё равно бы его остановили.

— Верно, — кивнул он. — Но ты могла попытаться, но не стала этого делать. Почему?

— Из-за безграничной любви к вам, конечно же, — я даже не пыталась скрыть сарказм в своём голосе. — Лучше расскажите, за что вы так ненавидите Ровена?

— Ненавижу? — он удивлённо приподнял бровь.

— Вы отправили его в Невею с практически невыполнимым заданием, в нашу первую встречу вы избили его... потом приставили моим охранником, а сейчас позволили поверить, что его план сработает. Вы не хотите его убить, иначе бы не тянули с этим и просто бы казнили, найти повод для вас не проблема. Вы хотите, чтобы он страдал.

— Интересное наблюдение, вот только ты ошибаешься, душа моя.

Он отошёл от окна и сел в кресло, не сводя с меня пристального взгляда.

— Я не убиваю Ровена не потому что хочу, чтобы он страдал, а потому что, несмотря на своё непослушание, он всё ещё слишком ценен для меня и Кальвариса. Ты сказала про невыполнимое задание, но он отправился туда добровольно, я не заставлял его.

— Вы не оставили ему выбора, поставив условие.

— Верно, я поставил ему условие. Но это он пришёл ко мне с просьбой впустить его племя в город. Знаешь, сколько таких племён скитается по Бездне? Всем не укрыться за стенами городов. И ты своими глазами видела, что принять новых жителей, это не просто выйти им навстречу и сказать пару приветственных слов. Нужно делить с ними воду, пищу, кров, следить, чтобы не было драк, внутренних распрей, заразы, которая часто приходит вместе с кочевниками. Разве не естественно, что за подобное я назначил цену? И что она была достаточно высока, чтобы компенсировать все будущие трудности? Ровен мог и отказаться, я не принуждал его.

— Но он не мог отказаться, — тихо сказала я. — Не потому, что вы его заставили, а потому, что он не такой. Он бы всё равно пошёл — даже если бы цена была выше. И вы это знали.

— Душа моя, ты говоришь так, словно я назначил эту цену только Ровену, но это не так. Каждому, кто просил впустить его людей в город, я ставил это условие. Согласился только Ровен, вот и всё.

Шеол чуть наклонился вперёд, положив локти на колени. На его лице больше не было привычной усмешки. Только усталость, сквозящая сквозь холод.

— Ты всё ещё не понимаешь, где находишься, Лариэль. Это не Невея, где каждый второй молится, а каждый первый уверен, что его молитва будет услышана. Это — Бездна. Здесь нет богов. Только я. И мне приходится быть тем, кто решает, кто выживет, а кто нет.

— Тогда почему вы не пресекли этот план с побегом раньше? Почему позволили зайти ему так далеко, раз всё равно знали?

— Потому что тогда мне пришлось бы наказать Ровена, а так... Ты здесь, ангел тоже, а наказывать Ровена за то, что он пришёл проведать тебя будет слишком мелочно. Так что скажешь, душа моя? Всё ещё считаешь, что я ненавижу его?

Я не знала. Его слова звучали логично, на каждый мой аргумент он дал своё объяснение и свою версию. Но что-то внутри подсказывало — всё не так просто. Может, Шеол и правда не хотел убивать Ровена, но и не мог позволить ему быть свободным.

Словно он не видел в окружающих врагов, а только фигуры, который нужно переместить. Одних — ближе к трону, других — к краю доски. Ровен для него был ценным, полезным, надёжным, наверное, даже уважаемым. Но в какую сторону он пытается подвинуть его фигуру?

— Возможно, ты права. Но если хочешь обвинить меня в бессердечии, то для начала подумай, как часто тебе приходилось выбирать между жизнью одного и выживанием сотен?

Он закончил фразу, но не дождался моего ответа. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом — ниже. На мгновение застыл. Он нахмурился, резко выпрямился в кресле. И, не произнеся больше ни слова, встал и вышел из комнаты.

Я даже не успела спросить, куда он идёт. Дверь закрылась за ним почти бесшумно, и в этой тишине я осталась одна. Снова.

Я не поняла, что произошло. В его взгляде не было ни угрозы, ни раздражения, ни желания прервать разговор. Только внезапная, сосредоточенная тревога, которую он не стал объяснять. Это было странно. Нет, не просто странно. Непривычно. Потому что Шеол почти никогда не терял нити разговора. Не уходил просто так, не закончив свою партию.

Но не прошло и пары минут, как дверь снова открылась.

Шеол вошёл быстро, не глядя по сторонам. В руках он держал невысокую плошку из чёрного стекла и свернутую ткань. Не дожидаясь вопросов, подошёл ко мне и опустился на колено.

— Нужно остановить кровь, — сухо сказал он, будто не мы только что говорили о судьбах людей, о власти, о ненависти и боли.

И тут я поняла, что именно он увидел. Два пореза, что он оставил мне во время ритуала, вновь закровоточили.

Он смочил пальцы в густом содержимом плошки — оно было почти чёрным, с лёгким серебристым отливом — и аккуратно, без суеты, начал наносить мазь на порезы. Я вздрогнула от прохлады и неожиданной мягкости его прикосновений.

— Мой просчёт. Нужно было использовать обычный кинжал, — немного растерянно пробормотал он. — Всегда забываю, что вы, люди, крайне хрупкие создания.

— Вы способны признавать ошибки? — почему-то это немного удивило меня.

— Если не буду признавать свои ошибки, не смогу в будущем избежать их. А для правителя, душа моя, крайне опасно жить в иллюзиях.

Я стала внимательно наблюдать за ним. Лицо Шеола было сосредоточенным, резким в тенях, но в этих чертах не было жестокости. Только сила — упрямая, непоколебимая. И красивая. Пугающе красивая: как заточенное лезвие или же пламя на пепелище.

«Наверное, это всё ещё вино», — подумала я, и тут же поняла: нет. Опьянение давно прошло. А он всё ещё казался...

Я прикрыла глаза, пытаясь сбросить это странное наваждение.

Шеол закончил с мазью. Положил плошку на край кровати и развернул ткань. Пальцы его были ловкими, быстрыми — ни одного лишнего жеста. Но, дойдя до перевязки, он вдруг остановился.

Я знала, что должно произойти дальше. И он знал.

Шеол не стал спрашивать, просто потянул ткань платья. Тяжёлый верх легко соскользнул вниз. Я затаила дыхание, а потом, почти неосознанно, выпрямилась — не от стыда, а наоборот. От напряжения. От странного чувства, что вспыхнуло внутри, когда я осталась перед ним почти обнажённой.

Он не отводил взгляда, но и не задерживал его там, где я ожидала. И снова его лицо не дрогнуло. Никакой оценки, никакого вожделения. Только практичное внимание к ране. Он делал то, что считал нужным. Не более.

А меня это... задело. Опять.

Я не ждала от него желания. Не хотела страсти. Но в этот миг мне вдруг захотелось, чтобы он хотя бы посмотрел. Не как целитель на рану, а как мужчина на женщину.

Но он просто перевязал меня.

— Не понимаю, зачем вам было нужно столько женщин, если их тела вас абсолютно не интересуют?

Я выпалила это, не подумав, и тут же пожалела. Мой голос прозвучал слишком резко, почти обиженно, и я почувствовала, как щёки вспыхнули. Но отступать было поздно.

Шеол медленно поднял взгляд. В глубине его единственного глаза искрилось веселье, будто я только что подарила ему редкое развлечение.

— О, Лариэль, ты правда считаешь, что я не вижу женщину перед собой? Поверь, я вижу всё.

Его взгляд скользнул по мне, и я почувствовала, как моё тело невольно отзывается — предательски, не спрашивая моего согласия.

— Я вижу, как твои щёки пылают. Как дыхание стало неровным, когда платье соскользнуло, обнажая тебя.

Его взгляд опустился ниже.

— Вижу, как твоя грудь поднимается чаще, чем нужно, и как эти маленькие вершины напряглись, выдавая тебя, Лариэль, даже если ты молчишь.

Я сжала простыню так сильно, что пальцы заболели. Его слова жгли, как угли, и я ненавидела себя за то, что не могла отрицать их. За то, что моё тело действительно отвечало ему — неосознанно, неконтролируемо. Я хотела крикнуть, что он ошибается, что это всё ложь, но... он был прав. И это делало его ещё более невыносимым.

— Тогда почему... — я сглотнула, пытаясь окончательно не утратить самообладание. — Почему вы ничего не делаете?

— А зачем мне что-то делать?

Шеол поднялся на ноги, а потом сел на кровать рядом со мной.

— Если хочешь меня, Лариэль, — возьми сама.

Я не верила своим ушам. Его слова были вызовом, брошенным с такой уверенностью, что моё сердце заколотилось ещё сильнее. Я хотела возмутиться, сказать, что он ошибается, что я не поддамся. Но моё тело... оно кричало об обратном. Жар, дрожь, желание, которое я не могла подавить, — всё это было реальным. И в этот момент в моей голове родилась мысль. Коварная, дерзкая — если он играет со мной, я сыграю с ним.

Я сглотнула, собирая всю свою решимость. Мои руки дрожали, но я заставила себя действовать. Медленно, стараясь не выдать неуверенности, я поднялась с кровати. Платье, всё ещё спущенное до талии, обнажало мою грудь, и я видела, как его взгляд скользнул по ней, но я не стала прикрываться. Пусть смотрит.

Я шагнула к нему, и он чуть откинулся назад, опираясь на руки, словно давая мне пространство. Но его взгляд не отпускал меня, и в нём было столько силы, столько обещания, что я едва не отступила. Вместо этого я, повинуясь импульсу, забралась на кровать и уселась на него сверху, оседлав бёдра. Мои колени упёрлись в мягкую поверхность кровати, а руки легли на его плечи. Я чувствовала тепло его тела под собой, твёрдость его бёдер, но пока ничего больше — он казался спокойным, почти неподвижным, и это продолжало раздражать.

Я наклонилась ближе и прижалась губами к его губам, неумело, слишком резко, но с неожиданной решимостью.

Поцелуй был неуклюжим, слишком резким. Я не знала, как правильно, не знала, что должна чувствовать, но его губы были тёплыми, чуть шершавыми, и от этого прикосновения моё тело словно вспыхнуло. Я попыталась углубить поцелуй, но всё, что у меня получилось, — робкое движение губ. Я чувствовала, как мои щёки горят, как моё тело дрожит, прижимаясь к нему, и это было одновременно пугающе и... возбуждающе.

И тогда я ощутила его — твёрдость, начинающую проступать через ткань его брюк, горячую, пульсирующую, недвусмысленно выдающую, что он не так спокоен, как хочет казаться. Это открытие ударило в голову, как вино, и придало мне смелости.

Мои руки, всё ещё дрожащие, легли на его грудь, ладони неуверенно скользнули по ткани рубахи. Я запустила руки под его одежду и кончиками пальцев прошлась по линиям, что вырезала на нём несколько часов назад. Его раны уже зарубцевались и не кровоточили. Они стали тем, чем и задумывались — шрамами, что напоминали ему и всему миру о прошедшем ритуале.

Но этого было мало, чтобы он потерял контроль. И тогда я решилась. Мои пальцы скользнули ниже, к поясу его брюк. Я путалась в застёжках, мои движения были неловкими, но я справилась. Когда ткань распахнулась, я замерла, глядя вниз, и моё дыхание сбилось.

Сначала я прошлась взглядом по шраму, наконец-то увидев, где он заканчивается, а потом... Его член был передо мной — твёрдый, напряжённый, с гладкой кожей, чуть темнее, чем остальное его тело, с проступающими венами, которые я никогда раньше не видела так близко. Я не знала, на что рассчитывала, но это... это было ошеломляюще. Я никогда не рассматривала мужчину так открыто, если не считать тот случай с Ровеном в пещере, но тогда это было слишком быстро, и он не был возбуждён. Любопытство боролось со стыдом, и я не могла отвести взгляд. Он был больше, чем я ожидала, и от этой картины жар в моём теле стал почти невыносимым.

Моя ладонь медленно, неуверенно легла на него, и я провела по всей длине, чувствуя, насколько он твёрд и горяч. Я двигала рукой медленно, неумело, но с какой-то отчаянной решимостью, чувствуя, как его бёдра чуть дёрнулись, как его дыхание стало резче. Он реагировал, и это наполнило меня торжеством.

Я наклонилась ближе, мои губы снова нашли его, и на этот раз я поцеловала его глубже. Моя ладонь продолжала двигаться, неуверенно, но всё смелее, и я чувствовала, как он становится ещё твёрже, как его тело напрягается подо мной. Я хотела, чтобы он потерял контроль, и в то же время я боролась с собой: желание, которое разгоралось во мне, было почти невыносимым.

Но я собрала всю свою волю. Резко, почти грубо, я отстранилась, убрав руку, и оттолкнула его назад, так что он опёрся на локти, глядя на меня с лёгким удивлением. Мои щёки пылали, моё тело дрожало от неудовлетворённого желания, но я заставила себя выпрямиться.

— Хватит, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо, хотя он дрожал. — Я взяла то, что хотела, а большего мне не надо.

Его бровь приподнялась, и на лице мелькнула улыбка, но не та, которую я ожидала, а холодная, почти зловещая, от которой по спине пробежал холод. Его единственный глаз сузился, и в нём вспыхнуло что-то тёмное, хищное, словно я только что разбудила зверя, которого лучше было не трогать.

— Хватит? — его голос был низким, с резкой, почти угрожающей ноткой, и каждое слово било, как хлыст. — Душа моя, опасно играть с огнём, особенно если не знаешь, как его укротить.

Я хотела ответить, сказать что-то дерзкое, но слова застряли в горле. Прежде чем я успела среагировать, его руки поймали мои запястья, и в следующий миг я оказалась на спине, прижатая к кровати его весом.

— Ты хотела играть... Так давай сыграем, Лариэль. Но по моим правилам.

Он сжал мои запястья одной рукой, прижав их над моей головой с такой силой, что я не сомневалась — на них останутся синяки. Другой рукой он рванул остатки моего платья, разрывая ткань с резким звуком, обнажая меня полностью. Он не спешил, его движения были медленными, рассчитанными, как у палача, наслаждающегося страхом жертвы. Его губы нашли мою шею, и он прикусил кожу так сильно, что я вскрикнула, чувствуя, как боль смешивается с жаром, который я не могла подавить.

Его бёдра прижались к моим, а всё ещё твёрдый член, освобождённый из брюк, коснулся внутренней стороны моего бедра. Он чуть сдвинулся, и я задохнулась, когда его член скользнул между моих складок, горячий, твёрдый, дразнящий. Он не вошёл в меня, нет — он двигался медленно, тёрся о мою кожу, о мою влажность, которую я не могла скрыть. Каждое его движение заставляло меня дрожать, выгибаться под ним, несмотря на все попытки держать себя в руках.

— Посмотри на себя. Ты дрожишь, Лариэль. Твоё тело умоляет меня, даже если твой разум кричит «нет».

Он сделал ещё одно движение, и я невольно застонала, чувствуя, как его твёрдость дразнит меня, скользя по самому чувствительному месту, вызывая почти мучительное желание.

— Ты хотела меня переиграть? Хотела оставить меня ни с чем? О, душа моя, ты слишком наивна.

Жар между ног был невыносимым, каждый его толчок, каждое прикосновение его члена к моей влажной коже доводило меня до края.

Но в момент, когда я уже была на грани, когда мои бёдра начали двигаться в такт его движениям, он вдруг отстранился. Резко, без предупреждения. Он больше не касался меня, и я осталась лежать, задыхаясь, с горящей кожей и пульсирующим желанием, которое он оставил неутолённым.

— Что... — выдохнула я, мой голос дрожал от смеси злости и разочарования.

Он поднялся с кровати, поправляя брюки с той же пугающей уверенностью, но я заметила, как напряжены его плечи, как его кулаки сжались на миг. Его взгляд скользнул по моему телу — обнажённой груди, дрожащим бёдрам, — и в его улыбке была смесь торжества и угрозы.

— Подумай, чего ты хочешь, душа моя. Потому что в следующий раз я не остановлюсь. И тогда ты узнаешь, что значит играть с огнём по-настоящему.

Он шагнул к двери, но остановился, бросив через плечо последний взгляд, полный тёмного обещания. Затем дверь закрылась, и я осталась одна, задыхаясь от смеси страха, стыда и неутолённого желания, которое он оставил гореть во мне. Мои руки дрожали, моё тело всё ещё пульсировало от его прикосновений, и я ненавидела себя за то, как сильно хотела его. За то, что он переиграл меня в моей же игре, оставив меня на краю, где я не знала, как справиться с этим огнём.

Я лежала на кровати, всё ещё обнажённая, с горящей от его прикосновений кожей и бешено колотящимся сердцем. Я хотела ненавидеть его, хотела стереть из памяти его прикосновения, его голос, его твёрдость, которую я всё ещё чувствовала, словно она отпечаталась на моей коже. Но вместо этого я чувствовала... пустоту.

Я завернулась в одеяло, натянув его на плечи, прикрывая обнажённое тело, словно оно могло защитить меня от того, что только что произошло. От того, чему я сама позволила случиться. Мои ноги, всё ещё слабые, подогнулись, когда я поднялась с кровати, и я чуть не упала, но заставила себя сделать несколько шагов к окну.

Я опустилась на холодный каменный подоконник, подтянув колени к груди и плотнее закуталась в одеяло. Сквозь окно открывался вид на Кальварис — город, окутанный тёмным маревом Бездны. Красноватое сияние от далёких огней отражалось в чёрных камнях, и город казался живым, дышащим, но таким же жестоким, как Шеол. Я смотрела на него, пытаясь найти в этом пейзаже что-то, что могло бы унять бурю в моей груди, но видела только тени, которые, казалось, смеялись надо мной.

Я прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как дрожь пробегает по телу. Шеол говорил, что я умна, но сейчас я этого совсем не чувствовала. Может, я и правда была чуть сообразительней сверстников, но мне слишком многого не хватало, чтобы этот ум стал оружием — знаний, опыта, житейской мудрости.

Зачем я это сделала? Зачем решила провоцировать его? Почему решила, что смогу оставить последнее слово за собой? И почему я была готова зайти настолько далеко?

Чувство вины. Как Ровен, ведомый им, пытался спасти меня из плена, так и я, ведомая им, пыталась наказать себя за сделанное. Решила, что заслуживаю только такого мужчину, как Шеол, и сразу же решила доказать себе это. И заодно наказать себя. Лёжа под ним я даже ни на секунду не задумалась о последствиях. От такой связи мужчины и женщины могут быть дети, а раз про Ровена говорят, что он полукровка — значит и у шеда с человеком это возможно. Тогда в темнице мне повезло, по крайней мере никаких последствий я до сих пор не ощущала... но повезёт ли также в следующий раз?

И тут появилась другая мысль. У Шеола было так много женщин с которыми он спал... Почему же у него нет детей? Невозможно, чтобы за всё время ни одна из них не забеременела... Может ли быть так, что те девушки, от которых он избавился, понесли от него? Или же всё проще, и они просто знают метод, как этого избежать?

Нужно будет спросить у Сайры... Потому что я была уверена — рано или поздно он дойдёт со мной до конца. Это было всего лишь вопросом времени, а не моего желания.

Этой ночью я так и не легла спать. Просто сидела на подоконнике, глядя на Кальварис. Но вскоре происходящее за окном заставило меня ненадолго отвлечься от размышлений.

Рассвет. Я впервые увидела, как в Кальварисе наступает рассвет.

Небо за окном оставалось всё тем же — тяжёлым, затянутым пепельной мутью, будто мятая серо-синяя ткань висела над городом, не пропуская ни солнца, ни звёзд. Свет не становился ярче, краски не менялись. Но там, где час назад было неподвижно и тихо, теперь появилось движение. Город медленно, но уверенно просыпался. Где-то отворилась дверь, из арки выехала телега, появились первые одинокие фигуры. Кто-то нёс ящики, кто-то закрывал ставни, кто-то просто шёл. Ни суеты, ни звона — только ровный, размеренный ритм.

Сигнальные фонари на угловых башнях погасли почти одновременно. Я наблюдала, как они потухают один за другим, будто по невидимому приказу. Не потому что стало светло — светло не было. Но утро пришло, и этого было достаточно.

За пепельной завесой ничего не изменилось, и всё же всё стало другим. Город знал, что наступил день. Шеды знали. Без солнца, без щебета птиц — им об этом говорило неведомое мне внутренне чувство. Возможно, когда-нибудь и я научусь его слышать.

Я ещё сидела на подоконнике, когда дверь отворилась. Вошли трое: две молодые служанки и Сайра.

— Пора, девочка моя, — только и произнесла она тихо.

Я молча кивнула и встала. Тело ныло — не от боли, а от воспоминаний.

Служанки готовили ванну, и пока вода наливалась, Сайра уже стояла рядом. В руках у неё — небольшой таз с каким-то настоем, чистая ткань и баночка с мазью.

— Позволь, — сказала она, показывая на повязку.

Я кивнула.

Она стала снимать её медленно, осторожно, почти церемониально. Раны под повязкой уже затянулись и не кровоточили. Две тонких розовых полоски, и слегка припухшая вокруг них кожа. Сайра промыла их тёплой водой, потом аккуратно втёрла мазь, пахнущую травами и дымом.

Лишь после этого меня подвели к ванне. Я опустилась в неё, позволив пару обволочь лицо, плечи, мысли. Сайра мыла меня сама, аккуратно, чтобы не задеть свежие шрамы.

После — мягкое полотенце, запах чистоты и трав. Волосы — расчёсаны, убраны в тугой узел с несколькими прядями у висков. Никаких украшений. Ничего лишнего.

Одежда уже была разложена на кровати.

Корсет был словно выкован из теней — чёрный, с полупрозрачными вставками и узором, похожим на дым. Грудь и ключицы оставались открытыми. Шрам на виду. Как надо.

Брюки — из плотной ткани, обтягивающей, но удобной для седла. Поверх — лёгкая накидка, почти невесомая, как пепел. Она струилась по спине и плечам, не закрывая шрам.

Я позволила Сайре затянуть шнуровку. Она делала это молча, с силой, которой я не ожидала от её рук. Потом — перчатки. Короткие, без украшений.

Перед зеркалом я застыла. Отражение смотрело на меня холодно, прямо. Ни страха. Ни стыда. Ни прежней девочки.

Служанки уже собрали все вещи и покинули комнату, оставив нас с Сайрой одних. Мы должны были последовать за ними, но я решила немного задержаться, чтобы расспросить женщину без лишних свидетелей.

— Сайра, скажи... Как шеды избегают... последствий? Я имею в виду... детей.

— О, девочка моя... Тебе нет нужды об этом беспокоиться, ведь ты — человек.

— Разве это имеет значение? Ведь про Ровена говорят, что он полукровка, а значит...

Сайра не стала спорить. Только вздохнула и медленно подошла ближе, будто собиралась поправить мою накидку, но остановилась, заглянув в глаза.

— Всё верно, — подтвердила она, всё так же мягко. — У обычного шеда и человека может быть ребёнок. Но наш господин владеет магией, а значит, зачать от него может только та женщина, что тоже обладает подобным даром.

Внутри всё похолодело. Можно ли считать мой дар «магией»? Я не знала и не могла ни у кого спросить.

— А почему тогда... Шеол не выбрал себе девушку, что смогла бы от него родить? У людей правитель всегда старается завести наследников, к которым потом перейдёт власть.

— Если ты беспокоишься за своё место правительницы, то не стоит. На тебе теперь метка господина, а на нём — твоя. Даже если среди шедов найдётся та, что владеет магией, ей не занять место рядом с ним.

— Почему? — тихо спросила я, немного боясь услышать ответ.

— Потому что эти знаки над сердцем — клятва. А за клятву у нас принято платить жизнью.

Я нахмурилась, не сразу поняв.

— Что ты имеешь в виду?

— Всё просто, девочка моя. Если один из супругов решает уйти — второй имеет право убить его.

Я резко выпрямилась. Это прозвучало спокойно, почти буднично — но от слов по спине прошёл холод.

— Но... это же... — я не договорила. Не смогла подобрать слово. Безумие? Жестокость? Или, наоборот, честность?

— Так что можешь не переживать, раз господин выбрал тебя — он не передумает. Иначе от него отвернётся весь город, и каждый шед будет считать своим долгом помочь тебе, чтобы восстановить справедливость.

Я стояла и чувствовала, как ткань накидки на плечах вдруг становится тяжёлой, почти удушающей. Как будто я только что надела не одежду, а кандалы. Мне не верилось, что Шеол мог легкомысленно заключить подобный союз. Либо ему не нужны были дети, либо... нет, он не мог знать о моём даре. Никто не знает. Но если вдруг он чувствует... если вдруг догадался... Если всё это — не случайность, не прихоть, а расчёт?

— Но ведь так нельзя... — я с трудом выдавила из себя. — Это ведь... ловушка.

— Бездна не прощает слабости или ошибок, не даёт вторых шансов. И мы, рождённые здесь, становимся такими же.

Между слов Сайры таилась одна простая мысль: единственный путь в Невею для меня лежит через труп Шеола. Потому что если он относится к этой клятве также серьёзно, как и Сайра, то даже если я сбегу, ему хватит безрассудства напасть на Невею.

Я впервые по-настоящему поняла, что метка на груди — не символ. Не романтическая прихоть. Это приговор, написанный на коже.

Сайра поправила мою накидку, как мать, что отпускает своё дитя в дальний путь.

— Помни, девочка моя, — сказала она тихо. — В Кальварисе не держат тех, кто хочет уйти. Но не выпускают тех, кто был назван своим.

Я медленно кивнула. Подошла к двери, и на секунду задержалась, сжав пальцы на ручке. По ту сторону начинался день. По ту сторону меня ждал Шеол.

Я распахнула дверь и вышла из комнаты Шеола, которая теперь, похоже, стала и моей. Но стоило мне сделать первый шаг, как я сразу остановилась.

Ровен стоял у стены напротив, чуть в тени. Увидев меня, выпрямился. На нём был дорожный плащ, простой и тёмный, без отличительных знаков, а в глазах... ничего.

Совсем ничего.

Не боль, не гнев, не надежда — просто вежливая пустота. И от этой пустоты меня пробрало сильнее, чем если бы он накинулся с упрёками.

Я смотрела на него, и всё внутри стягивалось в болезненный узел.

Ещё свежи были воспоминания, как его руки держали меня. Как он шептал, что не оставит. Как он был готов отдать свою жизнь ради меня. А потом он отступил.

Я сама это сделала.

Стёрла.

И теперь передо мной стоял мужчина, которого я знала, но который больше не знал меня.

Он кивнул — вежливо, формально. Как кивнули бы чужаку, которого нужно сопроводить.

— Госпожа, — произнёс он негромко. — Лошади готовы. Господин ждёт вас во дворе.

Больше я не была для него «черноглазкой». Госпожа. Правительница Кальвариса. Женщина Шеола... Кто угодно, но не черноглазка.

Я кивнула в ответ. Хотела что-то сказать — спросить, как он себя чувствует, сказать, что мне жаль... Но теперь в этом не было смысла. Он не поймёт моей обеспокоенности.

Поэтому я прошла мимо, но всю дорогу чувствовала, как за спиной идёт Ровен. Не как спаситель, не как друг, а как страж. Как доказательство того, что теперь я действительно часть Кальвариса.

Мы спустились вниз, к внутреннему двору. Стражники у ворот вытянулись, заметив меня. У коновязи ждал Шеол. Он держал повод своей лошади в одной руке, в другой — перчатки.

Ровен остановился, как положено охраннику: у края, вне круга значимых лиц. А я сделала шаг вперёд. Один. Второй.

Я больше не оборачивалась. В этом не было смысла, ведь то, что мы теряем ради выживания, редко поддаётся возврату.

Я подошла к Шеолу. Он бросил на меня взгляд, а потом протянул руку и обхватил мой подбородок, поднимая голову выше.

— Душа моя, — произнёс он, всматриваясь в лицо. — У тебя синяки под глазами. Ты не спала?

— А вы, похоже, прекрасно спали. Интересно, чьи стоны убаюкивали вас этой ночью?

Он наклонился ко мне так близко, что наши губы почти соприкоснулись.

— Удивительно, как быстро ты учишься говорить как правительница. Но не переживай, в эту ночь никто, кроме тебя, не стонал подо мной.

Он сказал это почти шёпотом и тут же отстранился, убрав руку от моего подбородка.

— Но ты всё равно выглядишь так, будто можешь уснуть прямо в седле, — заметил он, надевая перчатки. — Поедешь со мной. Так надёжнее.

— Нет, — отрезала я. — Я справлюсь.

Он чуть склонил голову, будто взвешивая, стоит ли настаивать, но в итоге только кивнул:

— Как хочешь. Тогда приведите ангела, нам пора выезжать.

Он бросил короткий взгляд в сторону ворот, и один из стражей тут же исчез в проходе. Шеол между тем повернулся ко мне и, прежде чем я успела отреагировать, обхватил за талию и с лёгкостью приподнял.

— Держись, — бросил он, и я — хоть и не сразу — ухватилась за седло, неловко закинула ногу и с трудом устроилась. Пальцы сжали поводья, сердце забилось чуть быстрее.

— Я могла бы и сама.

— Возможно, — отозвался он, поправляя подпругу. — Но мне нравится чувствовать, как ты напрягаешься от моих прикосновений.

Я сжала поводья чуть сильнее, не отвечая. Лошадь подо мной фыркнула, явно недовольная этим.

Я не поняла, почему. Может, я что-то сделала не так? Дёрнула поводья? Села слишком резко? Впрочем, я до сих пор понятия не имела, как вообще управлять лошадью. Все мои познания заканчивались на том, что у неё есть голова, круп и четыре ноги. И сейчас это огромное существо подо мной ощущалось не столько средством передвижения, сколько испытанием, в котором я снова заведомо проигрываю. Наверное, если я переживу сегодняшний день, нужно будет найти того, кто научит держаться в седле. Верховая езда, похоже, потихоньку становится неотъемлемой частью моей жизни, так что больше нельзя надеяться на то, что мне всегда будут попадаться лошади умнее меня.

Пока я пыталась найти удобное положение, не выдать неуверенности и не врезаться лбом в гриву, взгляд зацепился за фигуру неподалёку — Лейтан.

Он уже был в седле. Лошадь под ним стояла неподвижно, словно выточенная из обсидиана. Цепи на запястьях чуть поблёскивали на свету. Он держался спокойно, с какой-то печальной величественностью. Стоило нашим взглядам пересечься, я сразу поняла — он знал. Он чувствовал всё, что произошло со мной этой ночью. Мою тревогу, моё унижение, моё желание. Я отвернулась первой.

Рядом с ним я успела заметить Нааму. Она тоже уже была верхом и, в отличие от меня, сидела в седле так, будто родилась в нём.

То, что она была здесь, слегка меня удивило. Раз Шеол знал о побеге, что готовил Ровен, то должен был знать и о роли Наамы в нём.

Может ли быть так, что он что-то задумал? Что наша поездка закончится совершенно не так, как я думаю? Что...

— В путь, — сказал Шеол, прерывая поток моих беспокойных мыслей.

Его лошадь шагнула вперёд. Моя сразу же двинулась за ним следом, явно осознавая, что от всадницы толку никакого не будет.

Мы выехали со двора — медленно, без лишней суеты, словно не везли пленника, а просто выехали на утреннюю прогулку.

Ровен ехал молча. Ни одного лишнего взгляда в мою сторону. Ни слова. Он был лишь тенью позади меня — частью охраны. И именно я сделала его таким.

Шеол впереди держался расслабленно. Его поза казалась почти небрежной, но в ней чувствовалась готовность — как в ястребе, что отдыхает на ветке, но в любую секунду может взлететь.

Сбоку, в паре шагов от колонны, двигалась Наама. Её глаза то и дело скользили по всей процессии, по небу, по каждому движению Лейтана. Она выглядела так, будто готова застрелить кого угодно — включая меня, — не моргнув.

А Лейтан... он сидел молча, как и положено пленнику. Как и подобает ангелу. Думаю, он уже знал, куда мы его везём, и знал, какая цена была уплачена за его свободу.

Пейзаж вокруг менялся медленно, лениво, как будто сам не был уверен, стоит ли ему меняться. Камень под копытами становился реже, уступая место треснувшей, иссохшей земле. Пыль висела в воздухе серыми слоями, перемешиваясь с пеплом, а редкие скрюченные кусты тянули к небу сухие ветви, будто в немом упрёке. Ни звуков. Ни запахов, кроме гари.

Где-то на этом отрезке я, кажется, всё же задремала. Тело ещё держалось в седле, пальцы сжимали поводья, но сознание провалилось в серую, вязкую дрёму, где всё смешалось: лицо Шеола, голос Лейтана, пепельные тени над Кальварисом. Только когда лошадь чуть встряхнула головой, я снова очнулась с едва уловимым ощущением, что что-то пропустила.

Без солнца сложно было судить о времени. Пепельная завеса скрывала небо, и я не могла сказать, утро сейчас, день или вечер. Может быть, с тех пор, как мы выехали из Кальвариса, прошёл только час. А может — полдня.

И вдруг процессия остановилась.

Я подняла взгляд и сразу поняла почему. Впереди поднималась песчаная буря, как щит между мирами. А за ней была Невея.

Место, откуда я пришла. И куда уже не могу вернуться.

— Какое трогательное завершение пути, — протянул Шеол с нарочитой лёгкостью. — Момент великой щедрости и официального прощания.

Он развернул лошадь, чтобы видеть всех сразу.

— Крылатик, можешь возвращаться к своим. Надеюсь, они оценят, что мы вернули тебя в целости. А ещё больше надеюсь, что это станет для всех уроком, и никого из твоего святого рода мы на наших землях больше не увидим.

Лейтан на его монолог никак не отреагировал.

— Наама, — продолжил Шеол с тем же напускным весельем, — проследи, чтобы он добрался до столицы. Не то, чтобы он мне нравился, но я никогда не нарушаю своих обещаний.

Наама молча кивнула. В её лице не было ни удивления, ни раздражения. Только привычная настороженность, как у того, кто всегда ожидает предательства.

Лейтан и Наама тронулись с места почти одновременно. Я же просто смотрела им вслед — на тёмные силуэты, растворяющиеся в сухом воздухе, на белые волосы ангела, чуть развевающиеся на ветру, на прямую спину Наамы, напряжённую, как тетива.

Что ждёт его там, за этой завесой пыли? Сумеет ли он вновь стать собой? Забыть всю эту боль, что пережил здесь? Забыть обо мне? Или, может, он продолжит искать способ вернуть меня?

— Не хочешь попрощаться со своим другом на землях Невеи? — раздался рядом голос Шеола.

Я вздрогнула. Он стоял ближе, чем я ожидала, и смотрел в ту же сторону, где только что скрылись Лейтан и Наама. В его тоне не было ни насмешки, ни язвительности, только тихий интерес.

— Не переживай, я подожду тебя здесь, дабы не стеснять вас своим присутствием.

— Вы правда позволите мне... пересечь границу?

— А разве я могу запретить тебе это? Ты же правительница Кальвариса и вольна делать всё, что тебе заблагорассудится.

Это была самая настоящая ловушка. Я ещё не понимала, какая именно, но не сомневалась, что он предложил это не по доброте душевной. Но всё внутри меня рвалось туда, в сторону этой песчаной бури за которой, я знала, есть голубое небо, солнце, леса и пение птиц. И сейчас, возможно, передо мной был единственный шанс увидеть всё это в последний раз.

— Спасибо, душа моя, — ответила я Шеолу на его же манер. — Я скоро вернусь, не скучай.

Я развернула лошадь, что далось мне не без труда: она фыркнула, недовольно дёрнулась вбок, словно чувствовала мою неуверенность и не спешила подчиняться. Но, в конце концов, я справилась и направила её туда, где только что исчезли фигуры Лейтана и Наамы.