Крылья. Песнь Бездны

Шеол не остановил меня сразу, тем самым дав надежду на то, что сегодня я узнаю этот небольшой секрет. Но стоило ткани немного сдвинуться, как он резко поймал моё запястье.

Его хватка не оставляла сомнений — дальше нельзя.

— Не стоит, душа моя, — произнёс он тихо. — Иначе мне придётся тебя убить.

Я замерла, глядя в его открытый глаз. Свет от камина играл на мужском лице, подчёркивая резкие черты, но сейчас в нём было что-то иное — усталость, сосредоточенность... и странное напряжение. Будто всё его тело было готово отреагировать, если я ослушаюсь.

— Почему? — прошептала я.

Он отпустил мою руку и поправил повязку.

— Потому что некоторые вещи обо мне не должна знать даже ты.

Это было так странно. Он не стеснялся демонстрировать остальные шрамы, но этот решил скрывать. Почему? Что такого страшного он мог прятать под повязкой?

Соблазн ослушаться и всё же быстро сдёрнуть её был велик. Но я сдержалась — не хотелось проверять, правда ли он готов убить меня за это. А значит, всё, что мне оставалось — размышлять.

— Выходит, вы соврали мне?

— Соврал? О чём же именно?

— О том, что возлюбленная оставила вас без глаза.

— Я правда так говорил? Какой же я, оказывается, болтун, — насмешка в его голосе дала понять, что я где-то ошиблась.

Выходит, он не говорил этого? Но с чего я тогда это взяла? Или же он сказал это не прямо, а намёком, и я сделала из намёка наиболее очевидный вывод?

К сожалению, я уже не помнила, когда и как именно он поведал мне об этом. В голове остался только вывод — это сделала его возлюбленная, которая была... А кем же она была? Я так и не распутала этот клубок загадок даже с его подсказкой «шесть». Стоило ему назвать меня правительницей, как события понеслись вперёд, совершенно не давая мне возможности остановиться и подумать обо всём этом.

— Вы спокойно показываете остальные свои шрамы, — начала размышлять я. — След на животе, ожог на спине... Вряд ли вы боитесь, что я посчитаю вас страшным, если увижу то, что под повязкой. Но что ещё вы можете там скрывать?

— Ты считаешь, что мне настолько всё равно, каким меня видят окружающие?

Представить, что Шеол прячет увечье, только чтобы его не посчитали некрасивым... было сложно.

— Вам проще отрубить голову тому, кто осмелится сказать что-то нелестное про вас, чем прятать свой шрам от мира. Нет, дело в чём-то другом... — продолжила я размышлять. — Но у меня почти нет вариантов.

— Почти?

— Вы можете скрывать, что ваш глаз цел... Но зачем?

Мне вспомнился один из воинов Стражей Веры. У него, как и у Шеола, не было глаза. И он много тренировался, чтобы его «слепой зоной» не смог воспользоваться противник.

— Чтобы иметь преимущество в бою, потому что враг будет вас недооценивать?..

Звучало логично, но я ни разу не видела, чтобы Шеол сражался мечом. Даже не была уверена, что он им владеет, ведь зачем утруждать себя размахиванием железкой, когда можешь управлять какими-то магическими силами.

— Ваши способности! — вдруг осенило меня. — Это как-то связано с вашими магическими способностями, поэтому вы скрываете свой глаз ото всех!

Он чуть склонил голову, будто разглядывал меня под новым углом. И снова в его взгляде было это странное, ленивое восхищение — как у взрослого, наблюдающего за ребёнком, впервые сложившим кубики в ровную башню.

— Звучит почти как разгадка, — медленно сказал он. — Почти.

— Значит, не угадала?

— Ты задала слишком прямой вопрос. А я не люблю давать прямые ответы.

— Потому что правда страшная? Или потому что она личная?

Он чуть усмехнулся.

— Потому что правда не для всех. Даже не для тебя, душа моя. Пока не для тебя.

— А когда будет «для меня»?

— Ты знаешь, а ведь я терплю тебя с удивительным благородством... Но сейчас ты начинаешь вести себя, как стая попрошаек с рынка, приставших к прохожему с золотом. Раз у тебя ещё осталось немного энергии, которую ты так жаждешь потратить, я могу предложить более интересное занятие.

— Например? — спросила я, понимая, что ничего хорошего он мне не предложит.

— Например, мы так и не завершили то, что должны были сделать в нашу первую брачную ночь. Помнишь, душа моя? Ты тогда так смело раздразнила меня, а потом решила, что можно не идти до конца.

Я замерла. Его слова ударили, как холодная вода. Он рассчитывал, что я отпряну, покраснею или начну возражать. Но сейчас я не хотела бежать. Его влажные волосы, шрамы, которые он выставлял напоказ, и это проклятое полотенце, которое, казалось, держалось на одном лишь его желании, разжигали во мне тёмное, почти болезненное влечение. Слухи о том, как он звал всех своих женщин одновременно, о его жестокости и ненасытности, пугали до дрожи. Но эта дрожь была не только страхом — она была и желанием. Я не хотела признавать, что меня к нему тянет, это было бы слишком унизительно. Но я устала бояться. Я хотела знать, с чем имею дело, хотела пройти через это, чтобы больше не мучиться мыслями о том, что он может со мной сделать.

— Хорошо, — мой голос прозвучал неожиданно твёрдо, даже для меня самой. — Давайте завершим это. Прямо сейчас.

Шеол замер. Его бровь медленно приподнялась, а в глазу вспыхнуло что-то тёмное, почти пугающее — смесь удивления и хищного восторга. Он явно не ожидал, что я приму его вызов.

— Помни, что ты добровольно на это согласилась.

Он рывком потянул меня к себе, и я оказалась сверху, сидя на его бёдрах. Полотенце соскользнуло полностью, и его твёрдость, горячая и пульсирующая, прижалась к моему бедру. Его руки сжали мои ягодицы, ногти впились в кожу, и я невольно вздрогнула. Он заметил это, и его улыбка стала ещё более хищной.

— Ты дрожишь, душа моя. Страх? Или ты уже представляешь, как нам с тобой будет хорошо?

Я попыталась ответить, но мне не дали шанса. Шеол схватил меня за затылок и притянул к себе. Его губы накрыли мои с такой силой, что я задохнулась. Горячий язык вторгся в мой рот, жадный, почти жестокий, а зубы прикусили нижнюю губу до крови. Вкус железа смешался с жаром поцелуя, и тело стало предавать меня, поддаваясь его напору.

Он перекатился, и теперь я была под ним, прижатая его весом к простыням. Коленом он раздвинул мои бёдра, и его рука сразу же скользнула вниз к моему лону. Я знала, что сейчас произойдёт, и была не просто готова, а с ужасом осознала, что хочу этого. Хочу, чтобы его пальцы проникли дальше, чтобы он вошёл в меня, потому что я уже была влажной внизу. Я закрыла глаза, готовая к проникновению, но Шеол внезапно застыл.

— Бездна! — выругался он и отпрянул, освобождая меня из своего плена.

Я приподнялась на локтях, ничего не понимая. Почему он передумал? Со мной что-то не так? Ему что-то не понравилось? Или...

И тут я услышала: за дверью моей комнаты царапались Искорка и Пепелок, попеременно громко попискивая.

— Эти твари живут, чтобы портить мне жизнь, — прошипел Шеол, поднимаясь на ноги, совершенно не удосужившись прикрыться.

Я только и успела заметить, как его член гордо качнулся в воздухе, прежде чем он рванул к двери, намереваясь, судя по всему, в буквальном смысле встретить незваных гостей лицом... и всем остальным.

— Подождите! — закричала я, вскакивая и хватая полотенце. — Вы не можете так... в таком виде!

— Ты серьёзно? — обернулся он раздражённо. — Боишься, что твои зверушки увидят меня во всей красе и обидятся?

Мой взгляд, несмотря на все усилия, невольно опустился. Его возбуждённый член гордо выделялся на фоне более привычных мне частей тела, и я замерла, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Секунду назад я была готова отдаться ему, лежала под ним, желая, чтобы он продолжил, чтобы его руки и тело завершили то, что мы начали. Но теперь, когда он стоял передо мной, совершенно открытый, без малейшего намёка на стыд, я почувствовала, как меня захлёстывает странная волна смущения.

Царапанье за дверью стало громче, а писк Искорки и Пепелка ещё более настойчивым, почти отчаянным. Они чувствовали — что-то происходит, и явно не собирались успокаиваться, пока не ворвутся сюда.

— Я... Я не хочу, чтобы они увидели вас... вот так!

Шеол фыркнул, но в его глазах мелькнула искра веселья. Он шагнул ближе, и я невольно отступила. Его присутствие, даже без прикосновений, казалось, обжигало меня.

— А если я скажу, что мне нравится, когда ты так краснеешь? Может, я хочу посмотреть, насколько ещё ты можешь покраснеть.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но в этот момент дверь содрогнулась от особенно громкого удара. Кто-то из теневоров, судя по звуку, решил, что царапанье — это слишком мягко, и теперь пытался выбить дверь своим маленьким, но упрямым телом. Второй вторил ему пронзительным визгом.

— Ладно, ладно, — Шеол наконец отступил, беря полотенце из моих рук. — Но только ради тебя, — добавил он с лёгкой насмешкой, обматывая ткань вокруг бёдер. — Хотя, знаешь, эти твари всё равно не оценят мой жест.

Он всё же пошёл к двери и распахнул её. В комнату сразу же ворвались два теневора. Они замерли, втянув носами воздух, будто что-то почувствовали.

Шеол на секунду задумался, затем отступил в сторону, словно приглашая их войти.

— Добро пожаловать. Мы тут почти спаривались. Спасибо, что спасли моё ложе от бесчестия.

Искорка прошла мимо Шеола, не обращая на него ни малейшего внимания, и забралась на кровать. Пепелок последовал за ней, но на мгновение остановился между нами и настороженно вскинул голову. Его красные глаза сверкнули в полумраке — внимательные, почти осуждающие. Я чувствовала себя так, будто меня застукала мать-настоятельница.

— Я думала, они будут крепко спать до утра... — пробормотала я, наблюдая, как Пепелок присоединяется к своей подруге на кровати.

— Они бы и спали, — задумчиво произнёс Шеол, вглядываясь в темноту моей комнаты, в которой уже потушили все свечи, поскольку я не собиралась там ночевать. — Вот только что-то разбудило их.

— Мы?..

— До самой громкой части этой ночи нам так и не дали дойти, так что маловероятно.

— Значит, они почувствовали, что вы меня...

— Если ты полагаешь, что они пришли спасать твою добродетель, то ты переоцениваешь их нравственность. Но не забивай себе голову, разбудить их могло что угодно, даже собственное сопение.

Он захлопнул дверь и вернулся к кровати. Встав рядом с ней, он недовольно нахмурил брови, увидев, что два теневора чувствуют себя на его ложе также уютно, как и на моём.

— Может, пойдём спать в мою спальню? — робко предложила я. — Кровать там теперь свободна...

— Конечно, свободна. Но только мы займём её, и эти мелкие паразиты снова начнут ломиться в дверь, желая проникнуть к нам.

Он склонился над кроватью, словно собираясь согнать с неё непрошеных гостей, но замер. Пепелок уже свернулся калачиком у подушки, громко фыркнув, а Искорка устроилась в изножье, полуприкрыв глаза. И в этом было что-то удивительно домашнее. Даже трогательное. Как будто всё происходившее минуту назад — желания, жар, близость — было частью другого мира, а сейчас настал момент возвращения в тихую, обыденную реальность.

— Вы всё испортили, чешуйчатые хулиганы, — почти разочарованно сказал Шеол, выпрямляясь.

Он не стал выгонять их. Только молча покачал головой, будто окончательно примиряясь с абсурдностью своего положения, и отправился к шкафу. Я наблюдала, как он медленно снимает полотенце, даже не утруждаясь скрыться от моего взгляда, и вытаскивает из тёмной ниши тонкий чёрный халат из лёгкой, почти струящейся ткани. Он не выглядел особенно тёплым, но на нём сидел как влитой, подчёркивая ширину плеч, талию и то, что в обычной жизни редко бросалось в глаза: его грациозность. Движения Шеола были точны, без суеты, как у человека, для которого даже раздевание — акт, исполненный достоинства.

Я уже улеглась на свободный край кровати, осторожно отодвинув Искорку, и натянула на себя одеяло до подбородка. Сердце всё ещё колотилось, и я никак не могла понять, от чего сильнее — от неловкости, желания или мысли, что я только что добровольно позволила ему быть надо мной. И, возможно, позволю снова.

Когда Шеол вернулся к кровати, его взгляд всё ещё был хмурым, но в нём появилась какая-то тёплая усталость. Он бесшумно устроился рядом, лёг на спину и потянул меня за талию. Его ладонь была горячей, пальцы — крепкими, и когда он прижал меня к себе, моё сердце пропустило удар.

— Не шевелись, — проговорил он тихо. Его губы почти коснулись моей мочки уха. — Если пошевелишься — даже эти двое рядом не помешают мне взять тебя прямо сейчас. Медленно. Глубоко. До самого рассвета.

Моё лицо вспыхнуло жаром. Неужели он всё ещё хотел меня?

А он хотел. И я это чувствовала. Его тело, прижавшееся ко мне, не лгало: твёрдость под лёгкой тканью халата, напряжение в каждой мышце, жар, исходящий от него, — всё это обволакивало, будто второе одеяло, но куда более живое, угрожающее и соблазнительное.

— Тогда, может, просто не нужно прижимать меня к себе? — сказала я, сама мечтая совершенно о другом. Но теневоры, захватившие нашу кровать, как бы намекали, что не позволят случиться ничему подобному. По крайней мере, этой ночью.

— Не то чтобы я так сильно хотел спать с тобой в обнимку, душа моя, но иначе нужно будет привязывать тебя к кровати. Или ты забыла, что любишь во сне падать с балконов?

Я не забыла. Просто так устала этим днём, что надеялась на спокойный сон. Например, прошлой ночью я хоть и видела то же сновидение, но никуда из спальни не ушла. И это внушало надежду.

— Вы преувеличиваете. До этого ни к чему меня не привязывали, и всё было хорошо.

— Согласен, мой недосмотр. Свою женщину нужно оберегать более тщательно. Будем считать это первым шагом.

И его рука осталась на моей талии. Тёплая, уверенная, будто говорящая: «Ты здесь. Ты моя». Пепелок уже тихо посапывал, Искорка перевернулась на бок, издав короткий довольный писк.

Комната погрузилась в полумрак, мерцающий от остывающих углей камина. Воздух был тёплым, пахнущим древесиной, кожей и чем-то совсем неуловимым — запахом Шеола. Я лежала в его объятиях, не двигаясь, прислушиваясь к его дыханию, к своему сердцу, к миру за стенами этой спальни.

А потом всё растворилось в темноте — и комната, и мысли, и напряжение. Осталась лишь тишина, разбавленная тихим посапыванием двух теневоров и спокойным биением сердца того, кто держал меня, не отпуская.

И, естественно, закрыла глаза я лишь для того, чтобы открыть их уже во сне. Я снова была той шестикрылой девушкой, перед которой теперь стоял...

Шеол.

Но не тот ангел с его лицом, которого я видела в одном из прошлых снов. Тот был просто похож на него, а этот... Этот казался Шеолом настоящим. Точнее, ангельской его версией — с двумя белоснежными крыльями за спиной, серыми глазами и улыбкой. Но не той опасной, которую я чаще всего видела на его лице, и не той холодной, что иногда мелькала на лицах ангелов.

Улыбка этого Шеола была тёплой, радостной... человеческой.

— Кажется, я только сейчас впервые осознал, насколько ты прекрасна, — сказал он тихо, почти благоговейно.

И в этом голосе не было насмешки. Ни тени привычной хищности. Он говорил это не как мужчина, добившийся желаемого, не как шед, играющий словами, а как кто-то, кто долго был слеп и внезапно увидел.

— Ты знаешь, почему я позвала тебя? — мой-её голос был холоден и безразличен, вот только в душе шестикрылой девушки пылал пожар эмоций: страх, горечь, разочарование, удивление, нежность... Слишком много всего для той, что была серафимом.

— Потому что я узнал самую великую тайну мироздания, — говоря это, он всё ещё тепло улыбался, глядя на меня. — Ангелы ущербны. Самый щедрый дар достался не нам, а людям.

— Ты ошибаешься. Это не самый щедрый дар, он просто иной. И он достался людям, потому что они способны с ним совладать, а ангелы — нет.

— Ты права... и ошибаешься одновременно. Большинство ангелов не смогли бы совладать с эмоциями, но не я. Ведь моя стихия — хаос.

Серафим хаоса. Именно его она просила привести в моём прошлом сне, и именно он сейчас стоял передо мной, подтверждая мою догадку — у серафимов было два крыла. И снова в моей голове возник следующий вопрос, ответ на который мне пока был неизвестен — кто же тогда эта девушка с шестью крыльями, глазами которой я смотрю?

— То, что ты говоришь, называется гордыней, — всё также холодно произнесла она.

— Может быть. Однако, это всё ещё правда. Я спустился туда и понял, почему ты оберегала нас и почему мы живём отдельно в Небесной Сфере. Эмоции людей могут оглушить, свести с ума, запутать... Но как же они прекрасны!

Говоря это, он почти театрально развёл руками, и в этот момент как никогда стал похож на Шеола, которого я знаю.

— Я ведь даже не осознавал, что раньше был пуст. Был сосудом, в который забыли налить что-то важное. Я жил в тюрьме, окружённой благословенными стенами, считая, что так и должно быть. Я не знал, что такое настоящий хаос, хотя должен был повелевать им.
Я не знал, что такое страх, пока не увидел, как старик сидит у постели жены и боится одного — что завтра она не проснётся.
Я не знал, что такое стыд, пока не увидел, как вдова, просящая милостыню, прячет лицо, боясь, что её узнают.
Я не знал, что такое боль, пока не увидел, как женщина, родившая мёртвого ребёнка, просит дать ей подержать его.
Я не знал, что такое надежда, пока не увидел, как старик пересчитывает последние монеты, веря, что их хватит, чтобы купить внуку подарок.

Он умолк на миг, словно вслушиваясь в отголоски того, что сказал.

— И тогда я впервые захотел вмешаться. Захотел, чтобы всё пошло не так, как установлено порядком. Чтобы жена того мужчины прожила ещё одну ночь. Чтобы новорождённый сделал свой первый вздох. Чтобы женщине не нужно было просить милостыню, а старик смог порадовать своего внука. Я захотел посеять в мире хаос, потому что лишь он мог дать им такую возможность.

Она слушала его не перебивая, а внутри неё появлялось новое чувство — гордость. Его слова делали ей больно, но при этом заставляли гордиться им.

— И сейчас, стоя перед тобой, научившись различать так много человеческих эмоций, я вижу то, что не замечал раньше.

И впервые за всё это время улыбка исчезла с его лица, уступив место грусти.

— Ты одинока, — тихо произнёс он. — Ты создала ангелов, наделив нас силой, подобной своей, создала людей, дав им души, подобные своей, но не создала никого, кто мог бы быть с тобой на равных.

И в ту же секунду она поняла, что он прав.

Чувство одиночества, о котором он говорил, было не метафорой. Оно вспыхнуло внутри неё, точно зияющая пустая комната, по которой эхом расходился вопрос: «Зачем?»

Зачем создавать мир, если в нём всё не твоё? Зачем создавать тех, кто никогда не сможет тебя понять?

И главное — что делать, когда ты уже всё сделала?

Она не ответила ему. Не смогла. Только смотрела — глазами той, чья природа заключала в себе всё, кроме одного: возможности не быть одной.

Я проснулась внезапно, как будто меня выбросило наверх из чёрной глубины. Воздух показался слишком плотным, тусклый свет — слишком резким, реальность — слишком грубой.

Шеол спал, прижимая меня к себе. Его рука всё ещё обнимала мою талию, грудь тихо поднималась и опускалась рядом со мной, а дыхание касалось шеи. Тёплое, живое, настоящее.

Я сжалась от странного, до боли знакомого чувства: словно всё внутри меня проваливалось в ту самую пустоту, которую я только что ощущала.

Это было одиночество. Настоящее. Такое, которое не зависит от того, один ты в комнате или нет. Оно не отпускало, несмотря на то, что я лежала в объятиях одного из самых опасных и притягательных существ Бездны.

Тут Шеол пошевелился, проснувшись, и притянул меня ближе, уткнувшись носом в шею.

И я не выдержала.

Сначала просто сжала губы. Потом судорожно вдохнула. А потом меня прорвало — неожиданно, беззвучно, по-детски. Слёзы хлынули сами.

Шеол замер, но не стал ни утешать меня, ни спрашивать о причинах моих рыданий. Он просто обнимал меня и ждал.

Я не знала, почему плачу. Не могла объяснить. Только знала — всё это слишком. Слишком много для меня, для неё, для нас обеих.

Потому что он — тот, из сна, с белыми крыльями и человеческой улыбкой — посмотрел на неё и увидел. Не суть, не величие, не божественность. А пустоту.

И теперь эта пустота звенела во мне, как звон в ушах после громкого крика.

Этот Шеол, рядом со мной, был другим — тёплым, живым, пахнущим кожей и горькими травами, упрямым, жестоким, порой невыносимым, но настоящим. И я прижималась к нему, как будто он мог заглушить ту боль, что осталась во мне от другого — от того, кто коснулся самой сути и показал то, что нельзя было исправить.

Я не знала, чьими были эти слёзы — моими ли, или Её. Только знала, что в этот миг я была не одна. И, может быть, она — тоже.

Может, именно поэтому Господь и молчит? Тот ангел с лицом Шеола смог разглядеть её боль и помог избавиться от неё? Может, они оба спустились в Невею и прожили здесь одну счастливую человеческую жизнь, и она больше никогда не была одна?

Наивно. Но мне так хотелось, чтобы это оказалось правдой.

Слёзы иссякли так же внезапно, как и появились. Не оттого, что стало легче — нет. Просто внутри что-то выгорело. Успокоилось. Приняло. Я лежала, спиной вжимаясь в Шеола, и дышала уже ровнее.

— Спасибо, — прошептала я, не зная, кого именно благодарю: его или того, другого Шеола из сна.

Он чуть сильнее прижал меня к себе, подбородком касаясь макушки.

— Ещё хоть одна слезинка, и я тебя укушу.

Я невольно улыбнулась.

— Уже всё, — прошептала я.

— Прекрасно. Потому что в моей постели ты должна либо дрожать от страха, либо стонать от удовольствия. В идеале — и то, и другое одновременно.

— Значит, вы всё же предпочитаете покорных и напуганных, — пробормотала я, не оборачиваясь, чувствуя, как губы сами растягиваются в слабой улыбке.

— Не совсем. Покорные быстро наскучивают, а напуганных я обычно съедаю на завтрак.

Я тихо рассмеялась. Шеол в любой ситуации оставался собой. Циничным, кусающим, безжалостным и таким родным в своей язвительности.

— Повезло мне, что вы ещё не проголодались, — прошептала я, утыкаясь лицом в подушку.

— Хочешь сказать, я терплю тебя натощак? — усмехнулся он. — Вот она, настоящая жертва ради любви.

— Вы так говорите о любви, будто и правда умеете любить.

Я не вкладывала в эти слова особого смысла. Просто не хотела, чтобы последнее слово оставалось за ним, и не особо задумывалась над смыслом того, что говорю.

— А ты думаешь, я бы сделал правительницей девушку, которую не люблю?

В его голосе не было романтики. Напротив, в нём всё ещё звенело это его привычное — раздражающее — высокомерие. Но, может, именно из-за этого фраза прозвучала так... честно?

— А теперь, моя маленькая бойкая жёнушка, нам пора вставать с этой кровати. Хотя я, честное слово, предпочёл бы остаться здесь и наконец-то поспать.

— Вы же спали, — возразила я, чуть поворачивая голову, чтобы краем глаза увидеть его профиль.

— Спал, пока ты не решила снова пойти погулять во сне, — лениво проворчал он. — Пришлось почти всю ночь крепко держать тебя. В итоге даже эти два паразита не выдержали шума от твоей возни и переместились спать под кровать. Мне же удалось сомкнуть глаза, только когда ты успокоилась, но почти сразу ты стала заливать свою подушку слезами. Удивительно, как много жидкости в таком маленьком теле.

— Спасибо за сочувствие, — фыркнула я, вновь утыкаясь в подушку. — Очень трогательно.

— Я трогательный, когда хочу. Просто редко хочу.

Он отстранился, и я сразу почувствовала, как прохлада коснулась кожи, где только что лежала его рука. Шеол сел на кровати, провёл рукой по лицу, встряхнул головой, как будто отгоняя остатки сна, и встал.

— Следующей ночью просто привяжите меня к кровати?

— Ты даже не представляешь, насколько соблазнительно это звучит.

Он направился к шкафу, потягиваясь с ленцой, как большой и очень довольный хищник. Тонкий халат он стянул и бросил на пол, оставаясь обнажённым и совершенно равнодушным к своей наготе.

Я отвела взгляд, но слишком поздно: теперь, увы, ни скромность, ни приличия не могли спасти моё воображение.

— Ах да, — протянул он, перебирая в шкафу одежду, — Лаурис уже на подходе ко дворцу.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю всё, что происходит в Кальварисе, душа моя, и тебе это известно.

Он вытащил два плаща — чёрный и почти такой же чёрный, только с серебристой вышивкой, — и задумчиво приложил их к себе, глядя в зеркало с тем выражением, с каким художник разглядывает мазки на картине, пытаясь решить, испортит ли ещё один штрих всё полотно.

— И, как ты, наверное, догадываешься, он будет безмерно счастлив немедленно увидеться с тобой. Прямо-таки трогательно.

Он скривился, словно проглотил что-то кислое.

— Я мог бы устроить ему официальный приём, заставить часами стоять в зале, потея под чужими взглядами, выслушивая витиеватые фразы об уважении к Кальварису... Но это будет слишком медленно. А мне не терпится посмотреть, какие карты он держит при себе и как решит их разыграть.

Он бросил один из плащей на стул и повернулся к шкафу, чтобы достать штаны. Я постаралась сосредоточиться на его словах, а не на том, какую именно часть тела он собирается прикрыть.

— Так что вот тебе мой скромный план: игнорируй его. Просто исчезни. Например... отправься в библиотеку. Он всё равно узнает, где ты. А значит, сам туда и приползёт.

Он говорил это совершенно буднично, словно речь шла о том, как выманить грызуна из норы. Или, скорее, как заставить его показать клыки.

В этот момент из-под кровати показалась морда Искорки. Она осторожно осмотрелась, принюхалась, а потом медленно подползла к брошенному на пол халату. Через мгновение к ней присоединился Пепелок, и, дружно сопя, они с величайшей серьёзностью затащили добычу под кровать.

Шеол посмотрел вниз, где только что был его халат, затем на меня, потом снова вниз.

— Признаю, у них отменный вкус. Это был мой лучший халат. Ну что ж, прощай, любимый. Надеюсь, твоя смерть будет быстрой.

Он скрестил руки на груди, вздохнул и почти нежно добавил:

— Когда-нибудь они утащат и меня. Не удивляйся, если однажды найдёшь меня под кроватью, свернувшимся клубком, укушенным за пятку и завёрнутым в собственный плащ.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— В случае моей гибели от лап паразитов завещаю тебе свою башню и весь Кальварис. Траур носи день, не больше. Всё же я был не самым лучшим супругом.

— Как щедро с вашей стороны. Особенно учитывая, что в случае моей гибели вы, скорее всего, только завтракать не станете и всё, — заметила я, поднимаясь с кровати и стараясь не смотреть в сторону шкафа, где он по-прежнему стоял голый и невероятно довольный собой.

— Ошибаешься. Я устрою роскошные похороны. Даже тварей твоих не стану отправлять в последний путь вместе с их хозяйкой и прослежу, чтобы они прожили долгую и полную радостей жизнь.

— Как романтично, — сказала я, изображая зевок, чтобы спрятать улыбку. — Но если всё же вернуться к реальности, почему именно библиотека?

— Потому что именно она больше всего располагает к тому, чтобы делиться секретами и строить заговоры за моей спиной.

— Вы же всё равно знаете обо всём, что происходит в Кальварисе.

— Верно. Вот только Лаурис об этом не знает или же просто думает, что это красивая фигура речи.

— Но как вам это удаётся? — я, конечно, не рассчитывала на правдивый ответ, но не спросить об этом было бы странно.

— Просто моя связь с Бездной крепче и глубже, чем связь матери с ребёнком у неё в утробе, — загадочно бросил Шеол, явно находя удовольствие в том, как я ломаю голову над его загадками.

А мне хотелось ломать не свою голову, а проломить его. Может, хотя бы так ответы высыплются из дырки в его черепе, и я наконец узнаю всю правду.

— Значит, всё, что мне нужно, — сидеть в библиотеке, сосредоточенно изучать книги и делать вид, что даже пыль на полках для меня важнее, чем правитель соседнего города?

— Ты схватываешь на лету, душа моя.

— И вы даже не допускаете мысли, что я могу предать вас и переметнуться на сторону Лауриса?

— Уверен, ты не поступишь так с мужчиной, которого любишь.

Я было открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его, понимая всю бессмысленность любых возражений.

— Прислуга уже ждёт тебя за дверью, чтобы привести в божественный или хотя бы социально приемлемый вид, — как ни в чём не бывало продолжил Шеол. — Иди, прими ванну, переоденься и подготовься к роли безразличной к Лаурису правительницы.

— А вы?

— А я... — он расправил плечи, снова взглянув в зеркало. — Я сегодня играю роль великодушного, но слегка раздражённого повелителя, который по доброте душевной допускает в свой дворец старого врага. Нужно соответствовать.

Он отвернулся, но в голосе всё ещё звучала усмешка:

— Ну, и надо всё-таки отобрать у этих паразитов мой халат. Или хотя бы вернуть его труп для похорон.

Я не знала, смеяться мне или снова плакать, но внутри было уже не так пусто, как когда я только проснулась. Странно, но именно его язвительность, эта ядовитая мягкость в словах, лечила лучше, чем любые слова утешения.

За дверью, как он и обещал, меня уже поджидали две молчаливые служанки с опущенными глазами и Сайра, стоявшая между ними с видом женщины, которая готова командовать парадом, если понадобится. Ни одна не позволила себе ни взгляда, ни вопроса — будто сопровождать слегка растрёпанную и босую правительницу из покоев Шеола было делом обыденным. Хотя, наверное, это и должно было постепенно стать обыденным делом... Правда, я всё ещё не могла свыкнуться с этой мыслью. Или могла? Кажется, я сама до конца не понимала свою истинную роль в этом спектакле.

Меня отвели в мою спальню. Ванна уже была наполнена водой, полотенца подогреты, а на столике рядом лежало свежее бельё и тёмное платье с тонкой вышивкой. Не вызывающее, но достаточно элегантное, чтобы напомнить, кто здесь хозяйка.

Я молчала, позволяя им заботливо вымыть мне волосы, намазать кожу душистой мазью, переодеть и аккуратно уложить непослушные пряди. Сайра лично поправила ворот, застегнула застёжки и заправила несколько выбившихся прядей.

Когда я вышла из комнаты, одетая, собранная и с поднятой головой, Кальварис вновь принял меня как свою правительницу. Стражники у лестниц молча поклонились, слуги в коридоре уступали дорогу.

Я шагала уверенно, но без спешки, ощущая на себе взгляды — не враждебные, а до сих пор восторженные и внимательные. И это всё ещё удивляло меня, ведь я ничего не успела сделать для Кальвариса, но шеды уже возлагали на меня какие-то свои надежды. В их глазах я была достойна этого доверия только потому, что Шеол женился на мне. Удивительно, насколько они уважали выбор своего правителя.

В библиотеке было тихо. Просторный зал с высокими стеллажами встречал запахом пыли, чернил и старой кожи. Я заняла место за длинным дубовым столом у окна и развернула один из пергаментов, не глядя, о чём он. Пальцы водили по строкам, глаза скользили по буквам, а разум... разум наконец получил возможность обдумать всё произошедшее.

Этот сон. Он наконец дал ответы на вопросы. Девушка, глазами которой я наблюдала ту историю, была не серафимом. Она была самим Господом.

От этой мысли по спине пробежал холодок. Подобное казалось откровенным богохульством, но я ничего не могла с этим поделать. Тот ангел с лицом Шеола явно сказал, что это она создала всех, а значит, она и есть та, кого мы называем Господом.

Точнее, тот Шеол был не ангелом, а серафимом. И теперь я была уверена, что именно его силы унаследовал Шеол настоящий.

Хаос. Разве можно более идеально описать то, что творил правитель Кальвариса? Нелогичный в своём проявлении, непостижимый для понимания, неуправляемый извне. И при этом хаос, к которому привыкли шеды — резня, страсть, разрушение — был лишь жалкой карикатурой.

Настоящий хаос не кричал. Он молча менял судьбы.

И подсказка Шеола — шесть — теперь обрела свой смысл. Он искал тело не серафима и не возлюбленной. Шеол хотел найти тело Господа. Неужели оно и правда в Невее? Неужели Господь умерла и ангелы скрыли это?

Или же... Или же всё это просто плод моей фантазии. В конце концов, мне это снится. Можно ли доверять хоть чему-то из того, что я вижу в этих снах?

Вот только это был тот самый кусочек головоломки, которого мне не хватало, чтобы сложить всю картину. Не совсем всю, но большую её часть. Поэтому сейчас я не могла ни довериться своим снам, ни отбросить их, а значит... Значит, надо было найти что-то ещё. Как-то подтвердить свои догадки. Но как? Спросить у Шеола? Слишком опасно. Я совершенно не хотела рассказывать ему о подробностях снов, которые вижу. Не знаю почему, но я чувствовала — лучше этого не делать. Особенно, если эти сны имеют смысл.

И тут меня озарило — Шеол же тоже откуда-то это всё узнал! Наверняка ему известно, силы какого серафима он унаследовал. И в одном из наших разговоров он уже поднимал тему того, что Господь мог быть не мужчиной, а женщиной. А значит, где-то эта информация должна быть. Вот только где?..

Библиотека!

Место, в котором я сейчас находилась, было хранилищем запретных знаний. Это я поняла ещё по своему первому визиту. И как же удачно сложилось, что Шеол отправил меня именно сюда.

Удачно сложилось... Была ли это удача? Или же он просто подталкивает меня, устав ждать, когда же я начну искать разгадку сама?

Я вспомнила, как в свой самый первый визит в библиотеку наткнулась на странную книгу. Она лежала раскрытая на столе, словно кто-то ушёл, не успев дочитать. Хотя я уже знала, что это было не так. Её оставил Шеол, желавший посмотреть, как я отреагирую на ту ересь, что была в ней написана.

В той книге говорилось о серафимах, но не как о спасителях, какими их знали люди, а как о разрушителях. О высокомерных и жестоких существах, которые не несли свет, а жгли им. Тогда я отложила её с раздражением, теперь же...

Теперь всё звучало иначе.

Может быть, именно там есть хоть что-то о серафиме хаоса. В Книге ангелов о нём не упоминалось вовсе, будто его никогда не существовало. В той же книге могло быть о нём хоть что-то. Пусть даже это будет ложью, от неё уже можно будет отталкиваться.

Я поднялась из-за стола, быстро оглядела помещение и поняла, что книги на том месте нет. В тот раз она лежала на столе прямо около входа, так, чтобы невозможно было пройти мимо и не заметить. Теперь же её куда-то спрятали.

Я пошла вдоль стеллажей, пытаясь вспомнить, как она выглядела, чтобы найти её на полках.

Ноги вели меня вглубь, к узкому проходу между двумя высокими секциями. И стоило мне сделать в него шаг, как по спине покатился холодный пот. Я замедлила шаг. Сердце забилось чаще.

И только спустя несколько секунд я поняла, почему.

Алмеа.

Тогда я ещё не знала её имени. Просто почувствовала, как тень метнулась за спиной, и в следующую секунду тяжёлый шкаф с книгами начал заваливаться на меня. Я бы так и умерла здесь, раздавленная запретными знаниями, если бы не Ровен. Он спас меня, выдернув в самый последний момент.

Сейчас его со мной не было. Я сама отказалась от него в качестве охранника, доверив жизнь дорогому супругу. И его, кстати, тоже рядом не было. Так себе из него охранник...

Сейчас я стояла одна и снова чувствовала, как шкаф рядом будто чуть покачнулся. Глупость, конечно. Всего лишь моё воображение. Но ноги не слушались, ладони вспотели, а взгляд метался по теням, и всё тело будто пыталось отступить, уйти, скрыться.

Я закрыла глаза. Медленно вдохнула. Выдохнула. Потом снова. Ещё раз.

«Это всего лишь книги», — мысленно сказала я себе. — «Шеол не отпустил бы меня сюда, будь это опасно».

Я шагнула вперёд. Потом ещё. Медленно, будто преодолевая сопротивление воздуха. Руки всё ещё дрожали, но я шла. И вскоре — почти как тогда — заметила нужную книгу. Теперь она стояла на одной из полок, но сильно выделялась среди остальных, сразу привлекая к себе внимание. Я потянулась, взяла её и поспешно вернулась в центр зала, туда, где точно ничего не могло рухнуть мне на голову.

Села за стол. Раскрыла книгу и начала читать.

Как и в прошлый раз, сначала шли имена всем известных серафимов с описаниями, что искажали смысл почти до неузнаваемости. Был соблазн просто пролистнуть их, но я боялась, что нужный мне серафим мог затесаться где-то между других, поэтому внимательно изучала каждую страницу.

Семиаза, Ариэль, Аракуэль, Ишим, Шамсиэль... Когда я дошла до Гермаэля, за моей спиной скрипнула дверь.

Лаурис. Как же он не вовремя.

Я не обернулась. Продолжала делать вид, что читаю, хотя пальцы на странице замерли, так и не перевернув её.

— Правительница Кальвариса в библиотеке, среди пыли и скучных букв, — прозвучал его голос. — В этом есть что-то... возвышенное. И печальное.

Я, наконец, подняла голову. Он стоял недалеко — опирался ладонью о край соседнего стола, будто был здесь не с визитом, а по праву. Как у себя дома.

И это раздражало.

— Иногда уединение полезно, — сказала я не слишком дружелюбно. — Особенно если в доме гостей больше, чем хотелось бы.

Он усмехнулся, не обидевшись.

— Я надеюсь, что ты всё же не относишь меня к лишним. Мне бы не хотелось быть помехой. Наоборот — я пришёл, потому что хотел увидеть тебя лично. Как ты... живёшь. Как тебе здесь, в этих стенах?

В его голосе сквозило искреннее любопытство. Или хорошо сымитированное.

— Живу, как принято у шедов: завтракаю, раздаю приказы, выживаю.

— И спишь в одной постели с Шеолом?

Он бросил эту фразу как будто невзначай, небрежно, но при этом внимательно смотрел на меня, не желая упустить мою реакцию.

— В браке это ожидаемо, не находишь? — чуть с издёвкой произнесла я.

— Пожалуй. Но про этот брак ходит слишком много слухов. Например, многие говорят, что ты оказалась здесь не по своей воле. И что этот союз был не столько твоим выбором, сколько вынужденной мерой. Слухи, конечно, могут врать... но я умею отличать ложь от правды.

Я примерно представляла, к чему он хочет привести разговор. Убедиться, что я несчастная жертва злобного тирана, что оказалась в его постели против своей воли, и предложить мне союз, чтобы избавиться от Шеола. Он получит трон Кальвариса, я — возможность вернуться в Невею, и все будут счастливы. Это был настолько очевидный план, что я бы удивилась, предложи он нечто иное. Но Лаурис не собирался меня удивлять.

— Я не хочу вмешиваться, — продолжил он, — но мне любопытно: ты счастлива с ним?

Я медленно закрыла книгу, не отводя от гостя взгляда.

— А ты?

— Хм?

— Ты счастлив со своим отражением в зеркале? Судя по улыбке — вполне.

Он снова усмехнулся.

— Кажется, я вижу, чем ты смогла покорить каменное сердце Шеола — своим острым языком. И всё же не стоит относиться ко мне столь враждебно, ведь я твой союзник.

— Союзник? Смешная шутка, — произнесла я, даже не улыбнувшись.

— Не буду скрывать, я хочу помочь тебе не из-за своего обострённого чувства справедливости, а потому что мне самому нужна твоя помощь и я готов за неё дорого заплатить.

— Что за помощь и что за цена? — спросила я, уже прекрасно догадываясь обо всём.

Он сделал пару шагов ко мне, приблизился, но не слишком — ровно настолько, чтобы войти в личное пространство, не нарушив его окончательно.

— Я уведу тебя отсюда, ты снова увидишь солнце. Настоящее солнце Невеи, не это тусклое марево над Бездной. Вновь уснёшь без страха и проснёшься от пения птиц. Я не прошу тебя верить мне сразу. Я просто даю тебе возможность.

— Это, я так понимаю, цена. И что же я должна ради этого сделать?

— Окончить земной путь своего супруга.

Из-под плаща он достал тонкий кинжал — обсидиановый, с тёмным лезвием, которое словно впитывало свет, — и положил его между нами.

— Ты же знаешь про обсидиан?

— Знаю.

— Прекрасно. Всего один удар, и мы оба получим то, о чём каждый из нас мечтает. Ты же спишь рядом с ним. Всё будет быстро, тихо. А потом — свобода. Я гарантирую это.

Я смотрела на кинжал и пыталась понять — Лаурис и правда настолько глуп или же я пока просто не вижу всего его плана? С чего он взял, что я послушаю чуть ли не первого встречного и пойду против Шеола? Даже если бы я ненавидела своего супруга намного сильнее, с чего мне верить очередному шеду, которого я вижу второй раз в жизни?

Я перевела взгляд с кинжала на Лауриса.

Он был, безусловно, красив — почти выверенный образ идеального мужчины: правильные черты лица, гладкая кожа, ни одной морщинки. Моложе Шеола. Даже моложе, чем мне показалось при нашей первой встрече. Но стоило задержаться на его лице чуть дольше, как становилось не по себе: слишком внимательный взгляд, слишком выверенная улыбка, и в глубине глаз — что-то тревожное. Безумие. Словно в любую секунду он мог перестать играть роль вежливого собеседника и превратиться в нечто совершенно иное.

И именно это ощущение — эта фальшь, завёрнутая в бархат слов — заставила меня понять: даже язвительный, колючий, порой невыносимый Шеол мне куда ближе. Потому что он, как бы ни играл, всегда был с пугающей честностью прям в своих желаниях и поступках. Он не притворялся кем-то другим. Он не пытался подкупить — он завоёвывал, ломал, подчинял. А этот? Этот всё просчитал, всё упаковал и преподнёс — красиво, ровно, с расчётом.

Я вдруг поняла: это проверка.

Лаурис не настолько глуп, чтобы ждать от меня согласия с порога. И уж точно не думает, что я, жена Шеола, которого он сам же считает опасным и достойным противником, приму такой дар, как кинжал, не обдумав всё хорошенько. Нет. Он наблюдает. Он ждёт. И от того, что я сделаю с этим кинжалом, зависит его следующий ход.

— Благодарю за щедрое предложение, Лаурис. Но я, пожалуй, пока воздержусь от убийства своего мужа. Даже во имя поющих птиц и невейского солнца.

Он лишь кивнул. Ни тени раздражения, ни разочарования — только холодный интерес в глазах.

— «Пока» — это уже что-то. Я буду ждать.

Он не стал забирать кинжал. Оставил его на столе, точно трофей или, скорее, напоминание о сделанном предложении.

Потом развернулся и пошёл к выходу, не прощаясь. А я осталась сидеть за столом, глядя на чёрное лезвие, в котором отражалась только пустота.

— И почему же ты не согласилась? — раздался за спиной спокойный голос Шеола.

Я вскочила с места и обернулась. Слишком резко — стул отъехал назад, заскрипев по полу. Шеол стоял в нескольких шагах от меня, как будто возник из воздуха. Его глаза скользнули по кинжалу, затем — по моему лицу.

— Вы напугали меня, — зло бросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В следующий раз постучите. Или хотя бы кашляните.

— Конечно, душа моя. В следующий раз так и сделаю. А ещё прихвачу букет цветов, — отозвался он.

Шеол подошёл ко мне вплотную, и в итоге я оказалась зажатой между ним и столом.

— Лаурис предложил хороший выход, — продолжил он всё тем же ровным тоном. — Красиво упакованная свобода с ленточкой. Почему же ты отказалась?

— Я, по-вашему, совсем глупая? — зло прошипела я. Было обидно слышать от него подобные вопросы.

— Нет, наоборот, этого я от тебя и ожидал. Просто мне любопытно, о чём же ты думала, отказываясь от столь щедрого подарка?

— О том, что это не настоящее предложение, а проверка. Если Лаурис не полный идиот, значит, он хотел проверить меня. А раз так, то соглашаться нельзя было ни в коем случае.

— Почему же? — с явным любопытством спросил Шеол.

— Потому что на моём месте согласиться на это могла бы только не самая сообразительная девушка. Либо слишком наивная, чтобы понять, что её в итоге обманут, либо же считающая себя хитрее всех и решившая разыграть Лауриса, не догадываясь, что он уже обыграл её.

— Превосходный ответ, — произнёс Шеол, и на его губах появилась та самая довольная, язвительная усмешка, которая появлялась всегда, когда он получал именно то, на что надеялся. — Пожалуй, даже лучше, чем я рассчитывал.

Что-то в его тоне — эта нарочитая мягкость, снисходительность, как будто он говорил не со мной, а с домашним питомцем, удачно выполнившим трюк, — вывело меня из себя.

— Надо было соглашаться, — вдруг сорвалось с моих губ. — Меньше было бы мороки.

Его губы дрогнули в насмешке.

— Возможно. Вот только у тебя всё равно ничего бы не вышло.

— Почему?

— Потому что зарезать шеда не так уж и легко, душа моя, — почти с нежностью протянул он.

Прежде чем я успела отстраниться, он взял кинжал и, не торопясь, вложил его в мою ладонь. Его пальцы сомкнулись поверх моих, направляя. Я попыталась вырваться, но он лишь чуть сильнее сжал мою руку.

— Вот так, — прошептал он, — не торопись. Обсидиан — капризный материал, а шед — живучее существо. Если хочешь быть уверенной — бей не в сердце. Не в живот. Только сюда.

Он медленно подвёл сжатый нашими ладонями кинжал к своей шее — к тому месту, где под кожей пульсировала вена.

— Под углом, вдоль. Как можно глубже. Тогда я, может быть, больше не встану.

Я чувствовала, как его дыхание касается моего лица. Видела, как бьётся жилка на его шее. И впервые подумала: а ведь он говорит это не в шутку. Он и правда показал мне, как его убить.

— Почему вы... — прошептала я. — Почему вы не боитесь?

— А с чего бы мне бояться тебя? — его губы были опасно близко. — Ты — моя жена. А жена, как известно, убивает либо от любви, либо от отчаяния. Интересно, из-за чего ты захочешь меня умертвить?

Он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул огонь — безумный, манящий. А потом, к моему ужасу, он наклонился вперёд, намеренно напоровшись на кинжал. Лезвие рассекло кожу, и алая кровь потекла по его шее, к ключице, пропитывая рубашку. Я ахнула, сердце замерло. Он разжал пальцы, и я тут же выронила кинжал.

— Вы... вы безумны!

Я смотрела на кровь, на его спокойное, насмешливое лицо, и что-то во мне рухнуло. Какой-то тёмный, запретный порыв овладел мной. Губы коснулись его шеи, там, где кровь оставила солоноватый, металлический след. Я лизнула его кожу, чувствуя, как жар растекается по венам, будто яд. Я не понимала, что делаю, но не могла остановиться. Мои губы скользнули выше, к его пульсирующей вене, а потом, поддавшись безумию, я прикусила мочку его уха, потянув её зубами.

— А вот теперь я по-настоящему удивлён, — тихо проговорил он, и в ту же секунду его руки сдавили мою талию с такой силой, что я чуть не задохнулась.

Одним движением он поднял меня, усадив на край стола. Его пальцы скользнули под подол моего платья, задирая до бёдер, обнажая кожу. Я вскрикнула, когда его ладони, горячие, грубые, впились в мои ягодицы, сжимая их так, что кожа горела, а между ног разлился влажный, предательский жар. Он притянул меня к себе, и я почувствовала его член — твёрдый, напряжённый, прижимающийся ко мне через ткань брюк. Моё дыхание сбилось, а разум затуманился от этого ощущения — пугающего, но невыносимо желанного.

Шеол наклонился, его язык ворвался в мой рот, требуя, завоёвывая, и я ответила, неумело, но с отчаянной страстью, вцепившись в его плечи, царапая кожу ногтями. Наши зубы сталкивались, дыхание смешивалось, а его вкус — кровь, пот, что-то дикое — опьянял меня, как вино. Внизу всё пульсировало, становилось влажным, и я стыдилась этого, но не могла остановить огонь, пожиравший меня изнутри.

Он отстранился, тяжело дыша. Не говоря ни слова, опустился на колени передо мной. Раздвинул мои бёдра и стянул бельё вниз, к лодыжкам. Я замерла, щёки пылали, сердце билось так, что казалось, оно сломает рёбра и вырвется к нему. Холодный воздух коснулся моего лона, и я задрожала, чувствуя себя обнажённой не только телом, но и душой. Шеол поднял взгляд, в котором горел голод, и, не отрывая его от меня, он наклонился ближе.

Я даже не подозревала, что мужчина может так.

Его язык коснулся меня внизу, и я задохнулась. Ощущение было ошеломляющим — тёплое, влажное, настойчивое. Он лизал меня медленно, круговыми движениями, то мягко касаясь, то посасывая, заставляя моё тело выгибаться. Я чувствовала, как мои складки набухают, как влага стекает по внутренней стороне бёдер, как внутри всё сжимается от каждого движения. Его язык скользнул ниже, к входу, слегка проник внутрь, и я вскрикнула, когда он вернулся обратно, посасывая всё сильнее, почти мучительно. Мои пальцы вцепились в край стола, ногти впились в дерево, ноги дрожали. Я не могла отвести от него глаз — от его тёмных волос, сосредоточенного лица, губ, блестящих от моей влаги. Это было слишком — слишком откровенно, слишком интимно, и я тонула в этом.

И тут скрипнула дверь. Моё сердце оборвалось, а жар сменился ледяным ужасом.