главного не подозревая.

Когда они все ждали этих двоих на простой детской площадкой с плохо развитым тренажерным пространством — её взгляд устремился прямо на него. На эти очертания мужского подбородка, мускулистые руки и растрепанные по такому холодному лицу волосы.

Она — растрепанная, стоящая в одном лишь платье мерзла, но виду с неё не была. Она душила любое проявление эмоций в зародыше их яиц. Выходило не скверно, ее удовлетворяло, к удивлению. Агнесса Демьянова — ту, что прозвали демоном, дьяволом во плоти человека, недостигаемым гранитом в окаямии тьмы. И она не верила. Не верила, что сможет удовлетворить себя. Но смогла.

Она провела кончиками охолодневших пальцев прямо по корешку старой книги, отданной ей отцом. Блядство — вот что она чувствовала, когда её потрескавшаяся кожа в приступе наколившейся агонии в груди вздымилась в пару с хныкающим, капризным чувством безвозмездия. Кажется, это чувство её преследует в каждом месте.

Она делает глубокий вдох, лишь бы никто не понял её настоящего «я». Такая стеснительная, такая невмешиваемая в настоящий мир, будто она совершенно с иного, такая... грустная, одинокая в этом всем бездонном море. Даже красота её златовласых кудрей лишь подчеркивает унылость голубизны её глаз.

Судьбой словно приготовленный этот постельный ужин на её белоснежной, идеально-заправленной постели — как она несет его, прикрывая шрамы на руке, не позволяя видеть свои изьяны даже самой себе. Таким это было стыдом и позором, она ставит сама себе клеймо это отврата. Она — отврат, не человек, не достойная партия и соперник. Никто. Просто позорище с клеймом отвратительностью. Что она вызовет, если не непрекращающуюся тошноту?

Лина подошла к Агнесс, положив руку на плечо.

— Ах! - испуганный вдох не заставил себя ждать.

Даже взгляд она оставила на нем, пусть и подпрыгнула. Окоченевшее тело, пусть и гибкое: красивое, но все такое же ею нелюбимое, всем телом показывала эту мелкую дрожь.

Ахнула.

« — Чего от них еще ожидать? Садисты. - в мыслях она была жесткая и непроницаемая.»

А на деле просто кусок камня. Как ее называл Олег на протяжение всего двадцать первого сезона?.. То, что вызывало у нее отторжение, то, что вызывало у неё приливы нескончаемой агрессии и бесконечную тяготину этого мерзотного чувства ненависти.

Хрусталь в непоколебимой стали.

Ахнула.

Резкое головокружение показалось легким чувством тошноты. Его сильные руки, сильное тело... Она смотрела именно на эту зону. Зону неприкосаемости и конфидециальности. Но его умелые движения ускользающей шалью двигались по ней. Этот непоколебимый настрой — он со своей безумной, неутолимой жаждой, которая только и мог восхищать.

Движение его рук, эта нежная манящая свежесть. Чёрствая, жесткая, но все так же манящая мужественность.

Ей стоило произнести только один вдох, как ногти Лины впились в её нежное плечо.

— Хорош собой, не так ли? - усмехнулась Джебисашвили.

Ее взгляд тоже направился на медиумического наследника. Сильное тело вновь подтянулось на этом вроде бы турнике. Какая ирония судьбы — этот горячий, любимец аудитории, перспективный парень тренировался на детской площадке.

Тренировался, когда она замерзала. Не только в холоде. Но и в этой собственной прострации без ничего. Словно обнаженная стояла в порывах бурь и глыб льда. Словно промершая в собственной стуже человек. Безумная вспышка не с сего мира страха поплыла на неё.

Это было безумием. Самым настоящим паничемским безумием.

« — Когда то что-то изменится?»

Она будто проживала день-сурка. Каждый раз одно и тоже. Тоже самое чувство подшатывающих колен и безвозмезная тошнота, от которой уже хотелось скрыться далеко. Уже, наверное, оледеневшие пальцы дотронулись золотистых волос и Агнесс почувствовала некий треск. Боль, такая рьяная, странная, просто впивалась в кровь и нервы.

Опять тошнота.

Это чувство безгранного паразитизма впивался в оковы её чувств. Кричащие в агонии, бьющееся об металл. Ломающие стены, неумиротворенные последствием. Неспокойные, капризные, немые. Невзыскавшие с счастья и крупинки. Невзыскавшие и с радости мольбу. Очертвевшая плоть, не менее.

Бедствием.

— Неужели ты все еще смотришь?

Стихийным бедствием.

— Какая тебе разница, Лина? Хочу - смотрю, хочу отвернусь.

Её взгляд — этой хрустали, казался через чур... грубым. Даже ревнивым. И она понимала: он поймет это. Он поймет и будет чувствовать тоже самое. Приревнует её к самому воздуху, потому что она не с ним. Он не может касаться её золотистых локонов. Он не дотронется её стройных рук. Теперь она чуть больше, чем просто ребёнок. Теперь она женщина — краствая и очаровательная.

Время дает возможность задуматься. Ты становишься ответственен и педантичен. Казалось бы, даже кровь перестает бурлить в недрах собственного тела. Потому что ты весь на нервах. Тебе нужен идеал. Идеальность во всем. И даже в собственных мыслях. Но это, сука, невозможно. Потому что.

— Злая ты. - цокнула Джебисашвили, — Не нравишься мне ты...

— Ты мне тоже не гармонична.

И она уходит.

Вот так просто. Без предысловий и нежных слов. Агнесс как обычно — вся в своей красе, прямолинейна и горда.

И именно этим и зацепила его. Человека, кои восхищается ей. Экстрасенса, кто отдаст все звезды мира, лишь бы вновь увидеть её улыбку на лице. Вот так. Влюбиться как он, нежно, искренне и безвозмездно не легко. Кропотливо. Чувственно.

Он наблюдал за ней. Краем глаза, искоса, напрямую — как угодно, но наблюдал. Смотрел как растрепанные волосы трепались в такт ветра. Как миниатюрное тело дрожало от холода, и тонкие пальцы щелкали для успокоения. Он видел, как она растягивала мыщцы шеи, как общалась с Джебисашвили, как сумашедшая аура вокруг неё дотрагивалась каждого.

Он видел. Все и абсолютно.

И каждый ее вдох заставлял его пахать. Каждое моргание её глаз восхищало. Это было потрясающим. И как же ему хотелось поговорить с ней, отдать свою куртку или... что угодно, боже мой.

Но это лишь мысли, которые он не принимал. Он по-прежнему думал, что она лишь... ребенок? Нет, он воспринимал её как опытного и взрослого человека. Но вся эта муторность. Он не мог понять какое у него отношение к ней. А какое должно быть? И почему?

— Привет... - она издает еле слышный вдох.

— Доброе утро, - аккуратно говорит он.

Олег вкладывал в каждое свое слово такую мощь. Такое... странное чувство привязанности. И оно было безнадежным, уставшим, безутешным, но к тому же не сломленым, не принявшее поражение.

Агнесс стояла молча. До того момента, как не поддалкась слабости и не сказала ебанное привет. Словно молчание её не утомляло, а еаоборот. Заставляло создавать вымышленное предчувствие чего то хорошего. Что все, словно по щелчку пальца станет... Лучше?

— Мы... пойдем?

Он кинул на нее холодный взгляд.

Дрожь пробежала по её спине. Нет, это не страх... что то... неизведанное.

— Вы ждете только меня?

— Ну вообще-то да.

И что вновь? Она говорит так, словно... не хотя.

Будто два незнакомца.

Незнакомца, которые знают друг-друга... наизусть. Каждую клеточку изучили. Каждый нерв и кость. Каждый палец, оттенок кожи и сравнили предпочтения.

Но все равно незнакомцы.