4. Зося
Сани Янека оказались серебристого цвета, украшенные лисьим мехом. Летели они быстро, проносясь по заснеженным долинам и дремлющим лесам, скользя по бескрайним полям, мимо черных рек, покрытых толстой ледяной коркой. Когда они проезжали, с деревьев сыпался иней, а от фырканья лошадей поднимались клубы пара. Колокольчики на сбруе не умолкали, звенели. От ослепительно-белого, кажущегося бесконечным простора у Зоси заболели глаза, ей на мгновение захотелось темноты.
Ежедневно они вновь отправлялись в путь с первыми лучами солнца и летели, пока зимние долгие тени не протягивались вокруг, пока ночной мрак не обнимал их, вынуждая останавливаться и отдыхать в крошечных деревушках на постоялых дворах, утопающих в сугробах — высотою по колено.
Устроившись на подоконнике в комнате, которую ей пришлось делить с другими девушками, Зося смотрела, как звездные хлопья падают на землю. Холодная лента тени нежно обвилась вокруг ее запястья, будто браслет.
— Ты не спишь, — обвинил ее чей-то голос, ножом разрезавший тишину.
Зося не подпрыгнула, но была к тому близка. Лента тени распалась, соскользнула на пол и рассеялась. Она спрятала руку под ногу. Лунный свет лился сквозь заиндевевшее окно.
Когда она оглянулась через плечо, Маринка стояла чуть поодаль, подавляя зевок. Ее волосы были растрепаны, а под глазами залегли темные круги. Тяжелая белая волчья шкура, что они везли с собой, была свободно наброшена на плечи Маринки.
— Ты тоже не спала прошлой ночью.
Зося попыталась, закрыла глаза, плотнее закуталась в одеяло и мысленно произнесла это слово, как заклинание. Спать. Спать. Спать. Она ворочалась с боку на бок так тихо, как только могла, чтобы не шуметь, потому что это то, что делают обычные люди, не так ли? Они не проводят долгие часы, сидя недвижно и позволяя теням изгибаться и превращаться в украшения.
Вот почему она не хотела ни с кем путешествовать.
— Как и ты, — заметила Маринка. Беата заснула почти сразу, как только ее голова коснулась подушки, пробурчала что-то в ответ на болтовню Маринки, а потом утихла. Словно бы умерла для всего мира до рассвета. Но Маринка…
Беспокойные шаги прошелестели по доскам пола, и подушки на подоконнике зашевелились, когда она опустилась рядом с Зосей.
Зося напряглась, наблюдая за ней со смесью любопытства и волнения. Не столько потому, что она ненавидела чужое общество, сколько потому, что не привыкла к нему. Ведьма, которая вырастила ее, держала Зосю на коротком поводке, охраняла тщательнее, чем драгоценное сокровище, всегда наказывала поскорее вернуться домой и ни с кем не разговаривать.
— Внешний мир — опасное место для такой девушки, как ты, — любила повторять Черная Яга. — Тебя не должны заметить. Никто и заподозрить не должен, кто ты такая.
Что ж, было бы очень неловко, если бы Зосю схватили или уничтожили. Ведьма, правившая Полуночным Лесом, была бы вынуждена найти другую девушку, которая прислуживала бы ей.
— Притворись, что меня здесь нет, — сказала Маринка, прочитав выражение лица Зоси, — а я притворюсь, что тебя здесь нет.
Как будто это возможно. Маринка двинулась, и ее бедро прижалось к бедру Зоси. На краткое мгновение это было все, о чем она могла думать. Она никогда не замечала, как изголодалась по общению. И она почти придвинулась ближе, чтобы коснуться Маринки, но вовремя спохватилась.
Ее кожа казалась такой горячей. Воздух в комнате внезапно стал как будто вдвое теплее. Чудесное явление, которое случалось всякий раз, когда Маринка подходила слишком близко. Несмотря на постоянные жалобы на холод, она излучала тепло.
— Как ты не мерзнешь? — пробормотала Маринка, плотнее закутываясь в рубаху и отбрасывая назад прядь непослушных кудрей, которые в зависимости от солнечного света меняли цвет с каштанового на огненно-рыжий. Все в ней напоминало Зосе о солнце, жаре и лете. Загорелая кожа, золотистый отблеск в карих глазах, веснушки на переносице.
Маринка приподняла бровь, поймав пристальный взгляд Зоси.
Не то чтобы она пялилась или вроде того. Она просто привыкла не обращать внимания на то, что ее окружает.
Зося подтянула ноги, чтобы между ними было побольше места.
— Я холод не чувствую.
В камине в дальнем конце комнаты тлел огонь, но она ощущала, что зима пробрала ее до костей. Здесь было так же холодно, как и в горах, в залитой звездным светом лесной чаще, где всегда стояла полночь.
Маринка наклонилась вперед, чтобы подышать на оконное стекло. Она принялась рисовать по изморози кончиком пальца, одна ее нога беспокойно подрагивала под рубахой.
— Почему ты не можешь уснуть?
— Ты первая, — сказала Зося.
— Я первая спросила.
— У тебя что, все превращается в соревнование?
Маринка усмехнулась, блеснув в темноте острыми зубами. Странное чувство, будто все это уже случалось, охватило Зосю. Почему ей показалось, что она уже где-то видела эту улыбку?
Маринка снова повернулась к рисунку на стекле. Крошечное солнце.
— Я не люблю темноту, — выпалила она. — Мурашки по коже.
Зося моргнула. Она почувствовала, как тени по всей комнате дернулись, словно оскорбленные. В последнее время они зажили своей жизнью, становясь все более непокорными по мере того, как росла чародейская сила Зоси, с каждым сердцем, которое она крала и поглощала сама, вместо того чтобы вернуть Черной Яге.
Она теребила подол своей ночной рубашки.
— У всех есть страхи.
— Я не боюсь, — возмутилась Маринка. — Мне просто это не нравится.
Она выжидающе посмотрела на Зосю, явно ожидая, что та поделится тем, что не давало ей уснуть, что могло ее напугать.
— Я не могу уснуть, потому что беспокоюсь о своем больном дяде.
По правде говоря, Зося не могла вспомнить, был ли у нее когда-нибудь дядя. Но это был самый безопасный ответ. Она не могла признаться, что никогда не спала по ночам и что иногда от темноты у нее тоже мурашки бегали по коже, когда она слишком долго думала о том, что натворила, и она начинала тревожиться, что Черная Яга вдруг возникнет из тени у нее за спиной, а Зося станет лишь частью ее собрания костей.
Она едва могла устоять перед желанием оглянуться вокруг, проверить. Не имело значения, насколько ей приходилось удалиться от старой деревянной избы, от леса; ведьма всегда была рядом, всегда здесь, ее костлявые пальцы с железными когтями глубоко вонзались в Зосины мысли.
Она сомневалась, что это и дальше будет сходить ей с рук. Старуха становилась все более и более подозрительной. Было крайне маловероятно, что Зосю побеждали четыре раза подряд. Воочию она представляла ведьмин лик, темно-синие глаза, пронзающие ее, как будто они могли разглядеть за слишком уж невинным выражением бунтарские мысли, зреющие в ее голове.
Она все еще слышала явное недоверие в этом древнем гортанном голосе.
— Прислужница моей сестры добралась туда первой? Вновь?
Это было полезно — иметь удобного козла отпущения. Если бы не Полдень и Заря и их соперничество — их соперничество, а также соперничество между Черной, Белой и Рыжей Ягой, — небольшие выходки Зоси были бы раскрыты давным-давно.
Она забрала сердце раньше меня, Бабушка, но в следующий раз я буду стараться усерднее, обещаю!
Зося вдруг подумала, как отозвались бы о ее поступке другие прислужницы. А вдруг они тоже мечтали о побеге, о свободе? Смотрела ли Полдень когда-нибудь на свои окровавленные руки, на все еще бьющееся сердце княжича, думала ли попробовать его на вкус? Думала забрать эту силу себе?
Ее взгляд снова метнулся к Маринке, которая выглядела скучающей и не впечатленной ее ответом. Так легко ее прочесть.
— Ты не беспокоишься о своей тете? — Если в голосе Зоси и послышалось ехидство, она ничего не могла с собой поделать. Маринка постоянно путала, была ли эта женщина ее тетей или тетей Беаты, прежде чем поправлялась. Зося была почти уверена, что той женщины вовсе не существовало. — Я думала, она лежит при смерти.
Глаза Маринки сузились, но в то же время она выглядела довольной, как будто это была какая-то новая игра, способная отвлечь ее от беспокойства, не дававшего уснуть.
— Почему ты на самом деле так спешишь добраться до города? — спросила Зося.
Тревожная усмешка прорезала лицо Маринки.
— Я собираюсь украсть сердце княжича.
Зося напряглась, потом расслабилась, позабавленная. В конце концов, в случае с Маринкой это были всего лишь слова. Как отметили владельцы гостиницы, где они останавливались, множество девушек направлялись в Варшаву с той же целью, надеясь найти любовь или обеспечить себе лучшее будущее.
Разве мог представиться случай удачнее?
Зима, когда сам мир умирал, прежде чем возродиться, обновленный. Время преображения. Карнавал. Последние зимние наслаждения перед постом, пирушки-маскарады, празднества без конца. Время, когда ты можешь стать кем захочешь. Когда девушки переодевались в парней, парни — в девушек, а слуги — в хозяев и наоборот. Время, когда даже крестьянская девушка, даже чудовище могло выбрать наряд и потанцевать с самым знаменитым княжичем Лечии.
Зося тоже собиралась стать кем-то другим, непохожей на других. Оставить свое прошлое, как змея сбрасывает плохо сидящую кожу. Но она была удивлена. Она не думала, что Маринка из тех девушек, которые ищут мужа. Они с Беатой были… очень близкими подругами. Настолько близкими, что казалось, они говорят на своем собственном языке бессловесных взглядов, поднятых бровей и непонятных шуток. Иногда они даже заканчивали предложения вместе.
Каково это — так хорошо знать кого-то? От одной этой мысли у Зоси внутри все сжалось от зависти.
Она потеребила кончик своей косы.
— У тебя могут быть соперницы. Ты не единственная, кто хочет с ним познакомиться.
— Да? Только не говори, что ты тоже положила на него глаз. Разве ты не должна сходить с ума из-за своего дяди?
Зося позволила себе слегка улыбнуться и увидела, как улыбка отражается в матовом окне.
— Я…
В камине треснуло полено, заставив их обеих удивленно посмотреть на решетку. Беата на кровати громко захрапела, пробормотала что-то во сне, как будто ругала кого-то, вероятно, Маринку, и перевернулась на другой бок.
Маринка и Зося переглянулись, стараясь не рассмеяться.
— Смотри, с чем мне приходится мириться, — прошептала Маринка. — Даже если бы я смогла заснуть, происходит вот это.
— Это не самое ужасное, что я слышала.
Жил-был княжич, в замок которого пробралась Зося… Конечно, она не могла сказать об этом Маринке. Она попыталась придумать что-нибудь еще, что-нибудь забавное, что позволительно было бы поведать. Она была удивлена тем, как сильно ей не хотелось заканчивать этот разговор.
Все деревенские девушки, с которыми она рисковала заговорить раньше, боялись ее по причинам, которых Зося никогда не понимала. Может быть, дело было в ее высоком росте, или в ее скованности, или в ее лице, потому что она всегда была серьезна и хмурилась. Люди держались подальше, относились к ней настороженно или как к угрозе, коей Зося и была, но она была опасна только тогда, когда сама этого хотела.
— Наконец-то.
Маринка смотрела на темное небо за окном, которое уже не было таким мрачным, как раньше. Ночные тени смягчались, чернота рассеивалась, небо скоро должно было стать голубым, возможно, даже розовым и оранжевым, когда солнце вспыхнет, как спичка.
Зося наклонилась вперед, так что кончик ее носа едва не коснулся заледеневшего стекла. На мгновение ее глаза заблестели, как у кошки, нежащейся на свету.
Маринка фыркнула.
— Ты похожа на дитя, никогда не видевшее восхода солнца.
Зося ничего не ответила. Ей никогда не надоест это зрелище. Никогда. Залитое солнцем королевство было совсем иным миром, частью которого, как ей когда-то казалось, она могла только мечтать стать. Будь ее воля, Зося никогда бы не вернулась в непроглядный мрак леса, где никогда не восходит солнце, где небо никогда не меняется.
Почувствовала ли Черная Яга, когда Зося уходила на этот раз, что именно она задумала? Как много она знала?
Что ж, куда лучше потерпеть неудачу или погибнуть, пытаясь это сделать, а Зося была уверена в своих силах. Может, она и не очень хорошо ладила с людьми, но у нее были врожденные силы, и когда она что-то задумывала, ничто и никто не должны были становиться у нее на пути.
Она могла справиться. Она выберется. Еще одно сердце, непорочное сердце княжича Йозефа, и она обретет силу, необходимую ей для того, чтобы наконец вырваться на свободу.
Она больше не будет красться по миру как бледная тень, выполняющая поручения ведьмы. Она больше не будет служить колдунье из Полуночного Леса. Она не станет чьим-то ручным чудовищем. Она станет силой, с которой будут считаться.
Она создана для большего. Это сердце изменит все.