Жженый сахар

А мне хотелось бы мира и ласки,

Но только ты по принципу «Доминируй и властвуй».

За полчаса они доезжают до тихого района Подмосковья с девятью домами в десять этажей и лесом через дорогу. На улице тишина, и нет почти ни души, не считая мужчину, выгуливающего своего далматинца, и курящего продавца рядом с синеньким ларьком. Дома и полупустые парковочные места под окнами заливает летнее солнце, а в воздухе стоит запах сладкой липы. Теперь Антон понимает, почему Арсений выбрал именно этот райончик, максимально приближенный к Москве.

Арсений паркуется в нескольких шагах от подъезда, и странная парочка из наркомана и барыги выходит из машины, направляясь к первому подъезду коричневой девятиэтажки. Они по чистой лестнице поднимаются на второй этаже, и Попов открывает дверь, пропуская в квартиру Антона. Попов первым делом, не давая Шастуну оглядеться, отправляет его в ванную, давая в руки застиранное, чуть грубое, синенькое полотенце и свои вещи — серые спортивные штаны с катышками и футболку, не желая слушать никаких возражений. Сам Арсений идет в кухню, доставет из холодильника неоткрытую пачку гостовских сосисок и с навесной полки гречневую крупу, намереваясь приготовить нехитрый обед. Он утверждает себе, что это только из-за того, что он сам хочет есть, не имея возможности или не хотя по-другому объяснить свою заботу об этом глупом мальчишке.

В это время Антон стоит в желтой ванне, включая теплый душ. Он морщится, поливая на себя из серебристой насадки, потому что разодранные руки неприятно щиплет, отдавая острыми разрядами боли. Шастун действительно не помнит, когда он мылся последний раз. Он растирает мокрое тело цитрусовым гелем и намыливает голову поповским шампунем, а после смывает, видя как в трап утекает пена вперемешку с сероватой водой. Антон вылезает из ванной, сразу же натягивая на себя вещи Попова, и даже не трогает полотенце, оставленное лежать на стиралке. Парнишка быстро проглаживает рукой по мокрым волосам, смахивая лишнюю воду. Он чувствует, как вещи, пахнущие порошком, липнут к телу, и оттягивает футболку вниз, становясь спиной к зеркалу. Он не хочет на себя смотреть, хоть душ и чистая одежда немножко и улучшили его внешний вид, мальчишка все равно выглядит слишком худым, осунувшимся и жутко бледным, с покрасневшими глазами, как у кролика.

Антон выходит из ванной, сразу же проходя в кухню, откуда доносится шипение готовящейся еды. У большинства наркоманов нет потребности в еде и сне, и Антон — не исключение. Он не ощущает чувство голода, особенно сейчас, после расслабляющей дозы, которую ему дал дилер, хотя не ел уже несколько дней. Шастун заходит в кухню, видит Арсения у плиты и отчего-то начинает улыбаться, присаживаясь на край кухонного уголка. Его зубы выглядят чуть чище, а улыбка довольно очаровательной, потому что перед тем, как отправить в ванную Попов дал ему синенькую зубную щетку, и теперь его зубы не с таким отвратительным налетом и желтизной.

— Разве ты не можешь позволить себе более роскошный обед, чем сосиски и гречка? Я смотрю, у тебя тут еще и консервы стоят, — беззлобно начинает Антон, оглядывая столешницы кухни. — Я-то думал, у тебя денег куры не клюют. Ты же на этой херне должен нормально денег рубить. Ты же не сидишь ни на чем, да? Не сидишь, конечно. Ты принципиально никакую дурь не пробовал? Или ты пробовал, просто тебе не понравилось? — с интересом задает вопросы мальчишка, не отрывая горящих глаз с расширенными зрачками от Арсения, нетерпеливо дожидаясь ответов. Попов тяжело вздыхает, с усталой и мягкой улыбкой слушая Шастуна.

— Я говорил уже, что живу тут непостоянно, только когда становится неспокойно, и мне надо отсидеться, не светясь на улице. А консервы имеют большой срок годности, так что я, как и ты, могу жрать простую еду из жестяных банок, — объясняет мужчина, наконец поворачиваясь к мальчишке лицом. Он поднимает на него свой взгляд и на секунду теряется, распахивая глаза. Антон выглядит совершенно по-другому, одним своим видом заставляя Попова замереть на месте, не сводя взгляд. После горячей воды его впалые щеки едва загораются нежным румянцем, волосы пшеничного цвета мокрые, а кожа чистая и совершенно белоснежная, словно шелковый платок, если не считать синяков на ногах и ободранные руки. — Ты выглядишь намного лучше, — тихо говорит Арсений, отмирая и злясь на себя за любование этим мальчишкой-наркоманом. Он отворачивается к плите, поднимая крышку кастрюли с сосисками, и ставит переключатель на ноль, выключая плиту, а после достает две средние тарелки из шкафчика, накладывая еду. — И да, говорю первый и последний раз — в этой квартире не должно быть никого постороннего, ни твоих конченых дружков, ни шума, ничего подозрительного. Если ты накосячишь, я выкину тебя отсюда, как вшивого щенка за шкирку, и глазом не моргну, ты понял меня? И не сдохни тут, потому что отсюда вывезти твой труп будет крайне проблематично, — четко выговаривает Попов, прямо и испытующе глядя на Шастуна.

— Да понял я, понял, мог бы и не говорить, я же не дурак, — чуть обиженно отзывается Антон. — Если соберусь подыхать, отползу куда-нибудь, не парься, — отшучивается Шастун, задорно усмехаясь, на что Попов только раздраженно закатывает глаза. — Так ты не ответил, ты как, употребляешь что-нибудь? Могли бы заколотить* маконгу** или шалу*** и на двоих пыхнуть****, — уверенно и беззаботно предлагает Антон, глазами с горящими огоньками, смотря на Арсения. Головой он понимает, что ляпнул глупость, но ему просто не хочется оставаться одному, потому что Попов явно скоро уйдет, а в этом признаться уже стыднее.

— Нет. Я не употребляю ничего и ни при каких обстоятельствах. Те, на кого я работаю, этого не допускают. У нас с этим строго, это закон, иначе я, также как и мои непосредственные подчиненные, лишусь фаланги пальца. А мне, знаешь ли, больше нравится вид своей целой руки, со всеми пальцами, и мой мизинец мне очень дорог, — фыркает Арсений, разглядывая свою левую руку, испещренную выпуклыми тонким венками и родинками, с красной ниткой на запястье и непонятным перстнем, правой рукой держа вилку над тарелкой с едой. — У тебя есть деньги, я плачу тебе довольно-таки круглую сумму, на которую ты можешь купить все, что душе угодно. Хочешь план*****? Пожалуйста. Любой каприз за ваши деньги. Или ты думаешь, что я всегда буду добрым дядей, бесплатно подающим всем желающим?

— Я знаю. Я просто… Просто не хочу один, — тихо проговаривает мальчишка, ковыряя вилкой в своей тарелке. Его удивляет уверенность и четкие принципы Попова, который так чтит закон и придерживается правил. Макар был явно проще. — Может быть, ты хочешь пива? Пиво ведь тебе можно? Я могу быстро сходить до палатки, пока ты ешь, я видел, она почти у дома. Чем ты тут обычно занимаешь, когда остаешься один? — Антон заваливает вопросами Попова, смотря на него с надеждой и нервно сжимая вилку в руке. Шастун особо не успел оглядеться здесь, но было непохоже, что в этой коробке два на два есть хоть какие-то развлечения.

— Ты еще хочешь увидеть меня в нетрезвом виде? Я быстро пьянею, но всегда себя контролирую, — усмехается Попов, доедая гречку. Он встает и убирает свою тарелку в раковину, замачивая. — У меня есть пиво в холодильнике. В шкафчике стоит вино, коньяки и прочая ерунда, так что сидит тут и не шляйся лишний раз по улице, — на последних словах мужчина изображает раздражение, смотря прямо на Антона. — Обычно, я просто отдыхаю в это время, потому что свободных дней у меня почти нет, читаю, иногда разбираюсь с бумажками, поставками и прочей волокитой. Так что скучно мне не бывает. Может быть, ты лучше меня развлечешь историей о том, как виртуозно ты все проебал, докатившись до такой жизни?

— Да вообще без проблем, если ты снова не начнешь свою шарманку о том, как все это хреново, чего бы я мог добиться, как ты всего этого хотел, — начинает тягучим тоном Антон, поднимаясь с места и подходя к холодильнику, чтобы убедиться в словах Попова. Шастун быстро пробегает взглядом по полкам и берет две бутылки темного, одну ставя перед Арсением, другую на край стола, где сидел сам. Он подходит к ящичку, откуда Арсений недавно брал вилки, и роется там, ища открывашку. Он мог бы открыть об стол, но Арсений просил ничего не портить, поэтому Шастун продолжает перерывать выдвижной ящик. — О, нашлась, — тихо восклицает Антон и усаживается обратно на уголок. Он долго на нем пытается уместиться, но тазовые косточки начинают ныть и болеть от сидения на твердом. — Может, пересядем? Диван, кровать? Я тут долго не просижу, — начинает канючить мальчишка, поднимаясь и пытаясь усесться во второй раз. Арсений смотрит на это широко распахнутыми глазами, поднимая брови и сдерживая смешки. — Кстати, кровать ведь у тебя одна? Ты же не будешь спать с наркоманом, когда снова придется отсиживаться тут? Или у тебя таких хат по всему городу? Как ты вообще стал банкиром******? — Антон перепрыгивает с одной темы на другую. Торчки, сидящие на мете, никогда ничего не могут удержать долго в голове, особенно под дозой, им нужно разговаривать, задавать тысячу вопросов, что-то делать. И Антон, разумеется, не исключение.

Попов тяжело выдыхает и идет к выходу, по пути хлопая рукой по плечу Антона, зовя за собой, и забирая со стола свою бутылку. Шастун поднимается следом, не забывая про бутылку, которая начала обтекать холодными каплями в тепле, и выходит за дилером, в несколько шагов оказываясь в зале, который служит спальней. Квартира ужасно маленькая, однокомнатная, в тихом районе Подмосковья, и это как раз то, что нужно, чтобы скрываться от доблестных блюстителей закона.

— Кровать одна, комната тоже. Не знаю, скорее всего принесу раскладушку или матрас, посмотрим. Надеюсь, что в ближайшее время никто сильно напирать не будет, да и тихо вроде все, — Арсений скидывает беленькие комнатные тапочки у кровати и забирается на кровать, укладываясь на коричневый плед и подпирая рукой щеку, выглядя при этом невероятно домашним. — Ну-с, я готов слушать душераздирающую историю молодого наркомана.

Антон непроизвольно улыбается от такой картины. Он залазит следом, сначала усаживаясь на кровати, после меняет позу, садясь по-турецки, и чувствуя, что это неудобно, потому что тянет поясница, мальчишка просто ложится также, как Арсений, оказываясь напротив него и вытягивая длинные ноги. А после и вовсе укладывается на спину, смотря в потолок и ставя пиво около кровати. Попов подползает к нему ближе, почти нависая сверху и смотрит в его широко распахнутые глаза цвета июльских полей, которые перекрывают чернеющие кратеры зрачков, которые можно сравнить с секундами солнечного затмения.

— Не знаю, с чего начать. Знаешь, обычно другие привыкли слушать начало с трогательной историей о хреновом детстве, там, например, отец алкоголик, отчим урод, а мать заступается не за тебя, а за него, побои родителей и прочие сопли, но ты же знаешь, что у меня это не так. Я не из таких, — начинает Антон, морщась и качая головой на последних словах. Его голос звонкий, а речь чуть торопливая. Он не обдолбанный до потери той грани между фантазией и реальностью и не сгорает от мучительной ломки, засевшей в костях, в голове, во всем теле. Доза, которую он снюхал некоторое время назад не вызывает того блаженства, которое наркоманы зовут кайфом, она лишь помогает прожить день без кумара. Антон время от времени теребит расчесанные царапины на руках, не давая им возможности полноценно зажить, показывает что-то руками, заламывает пальцы, дергает ногой, потому что ему необходимо что-то делать, а не двигаться кажется настоящей пыткой. Он больше не пахнет потом, грязью и прочим дерьмом, которым пропахла его предыдущая квартира. Арсений чувствует от его волос запах своего шампуня, а от кожи — аромат грейпфрутового геля, и наконец-то видит его чистым.

Антон начинает рассказывать, иногда слишком глубоко вдаваясь в детали, в конкретных и мельчайших подробностях обрисовывая какие-то сценки. Он рассказывает, у кого начинал брать допинг, учась в институте, как просто, глупо и до жути банально он ошибся, когда у него был важный зачет, а ему на работе поставили две смены подряд, и он не мог проебаться и подвести всех там, поэтому занюхал свою первую дорожку синтетического наркотика — фенамина. Мальчишка рассказывает, что чувствовал, как прекрасно себя ощущал, когда все тело наполнялось бодростью и силой. Рассказывает, как его подсадили на кокс, и он тогда еще ничего не знал о рыночных отношениях барыг с клиентами, потому что его дружок по общежитию регулярно снабжал его дозой. Антон рассказывает о том, как впервые ощутил нестерпимую боль в костях и как ему хотелось вывернуть себе суставы, а потом он осознал, что это — его первая ломка. Он помнит, как тогда украл у родителей деньги и сам купил себе дозу, плохо разбираясь в том, что предлагает дилер. Потом он рассказывает, как познакомился с Макаром. Тем самым ебучим Макаром, который подогрел******* его сеть на первитин********, который сжигает мозг, уничтожает сердце и разрушает по кирпичику психическое и физическое здоровье. Он рассказывает, что к тому моменту, когда его вышвырнули из университета, документы из которого Шастун до сих пор не забрал, он уже не переживал о учебе, работе, родителях, он переживал об одном — где взять деньги на дозу. Он даже говорит о том, как пришел на экзамены в конце учебного года — слишком обдолбанный, ловя звуковые галлюцинации и не спав больше трех дней подряд.

А потом он начал работать, хвататься за любую должность руками и ногами, по пару смен подряд, за самые копейки, лишь бы заработать на дозу. Антон говорит, что самым ужасным было смотреть в лицо матери. Это было и есть то, что осталось от него человеческого. А потом он просто перестал приходить домой и отвечать на звонки, потому что понял, что потерян. В этом не было ничьей вины, кроме его собственной, он не хотел портить им жизнь, так же как и себе. Он говорит, как наплел кучу лапши своим знакомым, друзьям, чтобы только те не трогали его больше, никогда о нем не вспоминали и не донимали его родных, указывая им на то, что их сын стал наркоманом. У мамы точно бы сердце остановилось, она бы не смогла перенести, если бы ей позвонили и сказали, что ее сын сдох в подворотне от передоза. Поэтому Антон максимально отгородился от них, лишь бы их не трогали, не клеймили, потому что его родители самые лучшие, и он до сих пор их очень любит.

Потому что виноват тут только он.

Мальчишка говорит, что у него больше нет семьи, он абсолютно один, потому что он их проебал. Проебал также, как и все остальное, и обратно этого уже не вернешь. Ему удобно так думать, он сам расписался в своем бессилии и просит Арсения заткнуться, когда тот начинает возражать. Он клал на эти умные советы опытного дилера, который говорил, что «так нельзя», что «они твоя семья, они бы тебе помогли», не понимая того, что помогать уже некому. Он сгорел от препаратов. Он потерянный и конченый человек, и говорить тут больше не о чем. Майя, его мама, слишком любящая, слишком добрая, слишком простая и мягкая, и она так любит Антона. Она бы не помогла ему, а только убила своей жалостью. Себя в том числе. Да и отец не лучше, просто они очень сильно его любят, тут некого винить. У Антона есть правило, которому он четко следует и сломает себе ногу, если вдруг больное сознание решится его нарушить. Никогда, ни при каких обстоятельствах, даже сгорая от сильнейшего отходняка — эта дрянь никогда не коснется его родителей.

Арсений внимательно слушает Антона. Вроде, тот прав, он сам виноват, но сердце невесомо сжимается и тянет, туда, назад, к позвонку. Арсений видит, как мальчишка иногда сжимает кулаки на пледе, пытаясь не показывать, что он скучает по семье, по прошлой жизни, что он дурак и безумно хочет все вернуть, да только уже поздно. В его глазах с такими же широкими зрачками можно разглядеть смирение, отчаяние и детскую наивность, с которой он рассказывает некоторые моменты своей жизни, а если хорошо приглядеться, то в проблесках зеленоватой радужки все еще плескается почти высохшее море любви, тепла и невинности, ведь душа, то нематериальное, невидимое и важное в человеке — еще не тронута грязными лапами препаратов. Арсений видит, как тот любит свою семью, и ему это до боли в груди знакомо, потому что Попов сам ради своей семьи по уши закопался в этом дерьме, и вылезти у него больше нет шанса.

Это не Антона нельзя спасти, это его нельзя спасти, но он не жалуется.

— Ты только не говори о том, что был другой выход. Может, и был, а у меня видно судьба такая. Да, у меня сердце работает и так на износ, да, я, убивая последние извилины этой дьявольской химией, разбираюсь во всей это херне покруче любого твоего дилера и знаю, как все это работает. Я знаю, что проебался по всем фронтам, и если бы не та первая дорожка, если бы я тогда сказал одно лишь слово «нет», все было бы иначе. Но я не сказал. И того, что было уже не воротишь. Ты знаешь, что подростком я был наивным и горящим, меня ничего не волновало, кроме учебы, чтобы родители мной гордились, и я добился еще больших высот. Я хотел сделать все как надо, я думал, что справляюсь. А потом, все из-под контроля вышло. Знаешь, как машину на скорости заносит, и ты не справляешься, будто руль из рук вырывает, и ты ухватиться не можешь, чтобы ее удержать. Также и моя жизнь — занесло и выкинуло с моста, и доставать ее уже некому. Сгнила вся. Знаешь, я до определенного момента даже не понимал, что зависим, так пройдет, побочный эффект. А потом стало поздно, — смиренно, тихо и горько говорит Антон, глубоко вздыхая, и нашаривает рукой бутылку на полу, чтобы допить теплеющее пиво. — Думаю, на этой ноте моя скорбная повесть кончается, — тусклым голосом заключает Шастун, впервые за весь рассказ поворачивая голову в бок и видя голубые и холодные, словно замерзшие дикие озера, глаза мужчины. Тот разглядывает его непроницаемым взглядом, и мальчишка трактует его по-своему, побито усмехаясь и шмыгая носом. — Презираешь меня? Думаешь, что я ребенок, что я жалею себя? Противен тебе, да, наркоман с такой-то историей, сейчас гниющий заживо? — Антон кидает эти слова ядовито, со странно затаенной обидой и досадой в голосе, и снова переводит взгляд в потолок комнаты, выложенный плиткой, боковым зрением поглядывая на лицо своего дилера.

Парнишка давно заметил, что он красив. Этакий дьявол с леденящим взглядом — на первый взгляд уверенный, властный и красивый, а что там у него внутри — попробуй разбери, черт ногу сломит. Когда-то Антон тоже был красивым и живым, хотя сейчас, по сравнению с общим скопищем торчков ближайших районов, он по-прежнему остается первым красавцем, но это не то. Он отмечает, что у Попова правильные, выточенные черты лица, только нос чуть приплюснут кнопочкой на кончике, ровная линия пухловатых губ и широкие углы светловатых бровей. Он гладко выбрит и аккуратно причесан. А еще он замечает, что мужчина действительно намного старше его — морщины на лбу, скрытые спадающей на бок темной челкой, пролегают уверенной линией, а когда он улыбается, у глаз появляются резные лучики. Антон видит меленькие родинки у Арсения на лице и думает, что ими испещрено все его тело. А еще у него красивая улыбка и невероятный взгляд. Мальчишка смущенно улыбается своим мыслям по изучению чужого лица и делает последние глотки лежа на спине.

Он чувствует, как нос начинает жечь и закладывать, а в носоглотке встает неприятный запах холодного металла.

Снова кровь из носа.

Антон старается вдохнуть поглубже, наивно пытаясь ее остановить или задержать, заранее зная, что не сработает, но ему очень хочется еще полежать здесь и поговорить с Арсением.

— Ни в коем случае. Но тебя ничего — слышишь, Антон? — ничего не оправдывает из того, что ты рассказал. Ты хоть раз пытался прекратить убивать себя этим? — уверенно и честно отвечает мужчина, не отрывая взгляд от белоснежного лица. Он видит, как Антон начинает чаще дышать и хмуриться, пытаясь понять в чем дело, а потом видит тугую каплю бордовой крови, вытекающую из ноздри. — Блять, у тебя опять кровь идет, — Арсений берет пальцами подбородок Антона и поднимает, внимательно оглядывая данную картину. — Ну и чего ты раньше не сказал? Не заляпай тут ничего, лежи так, я сейчас.

Попов спрыгивает с кровати, шлепая босыми ногами по линолеуму, а Антон послушно лежит, дожидаясь Арсения, хотя в его состоянии неподвижно лежать — очень тяжело.

Попов скорыми шагами возвращается к Антону с беленькой коробочкой в руках и помогает остановить кровь, мягко и крепко придерживая его голову. Они сидят слишком тесно и близко друг к другу, уже не в первые нарушая личные пространства и стирая границы. Арсений уже давно их потерял, но все равно продолжает корить себя за то, что ему нравится такой Антон — простой, наивный, открытый и беззащитный. Хочется его поддерживать, оберегать, помогать, защищать, и эти мысли злят, потому что это неправильно.

Антону хочется смеяться, не потому что прет, а потому что это так странно — у него было столько ссадин, царапин, синяков и он этого даже не замечал, а сейчас эта забота кажется такой теплой и приятной, что он невольно улыбается, видя сосредоточенное лицо Арсения так близко. Если бы он был один, то просто размазал бы кровь по лицу, время от времени пытаясь вытереть ее рукавом, пока она сама не остановится. Шастун облизывает губы, чувствуя солоноватый привкус стали на языке. Он на секунду задумывается, есть ли у него сепсис********* или какая-нибудь другая херня в крови. Нет, мальчишка никогда не жахал********** в вену, но всякую дрянь можно подцепить где угодно, ошиваясь в сомнительных местах с открытыми ранами.

— Антон, ты знаешь, что это значит? Это не шутки, такими темпами тебе недолго осталось.

Антон переводит взгляд с комков ваты, впитавших его кровь и окрасившихся в темно-алый, на лицо Арсения, пытающегося скрыть тревогу и волнение под взглядом отвращения. Он внимательно вглядывается в лицо Попова, слегка склоняя голову на бок и чуть сводя брови. На самом деле Антон не знает, сколько ему осталось, он только знает, что заводка*********** будет разрушать его организм медленно, тяжело и мучительно, загоняя в клетки и измываясь ужасающими пытками. Он сгниет, сгорит, разрушится внутри намного раньше, чем его сердце окончательно закоченеет, если в один прекрасный день, прекращающий его страдания, он не выпрыгнет в окно под воздействием тварей из своей головы, которые препарат превратит в реальные образы.

— А ты что, хочешь помочь мне потратить его с пользой? — Антон говорит грубо и тихо, в его голове нет ни капли усмешки и тени яда. Он поднимает одну бровь, сглатывая и сжимая челюсть, с вызовом и неясным упорством глядя в тянущие водовороты голубых глаз. Он старается вглядеться в них, потому что не может понять, о чем думает Арсений. Он видит, что тот сомневается, его взгляд мечется, а внутри что-то гложет неизъяснимой тоской.

— У каждого есть шанс на ошибку. У каждого есть шанс ее исправить. Твоя ошибка — это зависимость, и я помогу тебе, если ты захочешь. Ты не потерян, Антон. Еще ничего не потеряно, — Арсений быстро отводит взгляд, понимая, что тот выдаст его с потрохами. Он начинает аккуратно вытаскивать из носа Антона вату, сминая в руке кусок пледа, чтобы хоть как-то занять руки и успокоиться, снова начав рассуждать трезво и холодно.

Шастун внимательно за ним следит за суетящимся Поповым. Он замечает его кроткий взгляд на своих губах, наверняка случайно кинутый или просто не нарочно проскользнувший, но ему это неважно, потому что Попов теряется, пытаясь взять себя в руки, и он это замечает. Мальчишка знает, что это он заставляет выходит его из равновесия, терять напущенную маску холода и презрения. Антон снова облизывает губы, заставляя их блестеть влажным блеском, следя за реакцией мужчины.

— Ты меня хочешь? — с напущенным высокомерием и игривостью спрашивает Шастун, не отводя взгляд.

— У меня уже есть девушка, Шаст, и могу позволить себе любую шлюшку на любых условиях, так что извини. Или ты думаешь, что меня привлекают тощие торчки, сгорающие от препаратов и не имеющие сил это остановить? Прости, малыш, но ты промахнулся, — усмехается мужчина, но так и не решается поднять трепещущий взгляд на Антона. Он встает с кровати и отходит к окну, отодвигая занавеску и глядя во двор.

Антон неясно хмурится, чувствуя горечь и смущение, и перебирается к стене, опираясь на нее лопатками, на место, где только что сидел Арсений. Он не сводит глаз с напряженной спины мужчины. Может быть, он просто напридумывал себе лишнего, и Арсений просто такой, и он тут ни при чем. Парень привык видеть и слышать то, чего нет на самом деле, так что этот раз его ни сколько не удивляет, только почему-то внутри неприятно тянет тупая обида.

— Ладно, — тихо проговаривает Антон, наконец опуская взгляд и отрывая тонкими пальцами катышки от поповских штанов. — А что тебя тогда привлекает, Арс? — тихо и заманчиво шепчет мальчишка, смотря горящими глазами из-под опущенных ресниц на спину Арсения. Он не понимает, зачем продолжает это, просто чувствует, что что-то не так, и Попов неспроста так себя ведет. Он пытается заигрывать, хотя не уверен, что у мужчины это вызовет что-то другое, помимо смеха, но попробовать стоит.

Антон ошибается.

Арсению становится интересно.

Он дьявольски усмехается и разворачивается к Антону, подходя к кровати. Мужчина снова залазит на нее, подползая ближе к притихшему Шастуну, который начал сползать вниз, и оказывается над ним, нависая над его лицом, и уверенно смотрит в широко распахнутые глаза, медленно наклоняясь к лицу, словно хищник к жертве, не до конца уверенный, что она уже не дышит.

— Меня привлекает, когда распаленная мягкая кожа касается моей, трется об нее, ластится, когда мне беспрекословно подчиняются, проявляя покорность и полностью доверяя. Меня привлекает грубость в постели… — рычащим шепотом проговаривает Арсений, который в тишине комнаты кажется чересчур громким, и на вылет смотрит Антону в глаза, чуть щурясь и играя на губах кроткой и властной усмешкой. — Твои заигрывания ужасно неуместны, — издевательски продолжает шептать мужчина, насмешливо щурясь, но все равно не поднимаясь и не отпуская Антона из-под своего пристального и неотрывно следящего взгляда.

Антон сползает еще ниже, укладываясь спиной на кровать и вжимаясь затылком в кровать, утопая в пледе. Он не может оторвать взгляд, завороженно следя за голубыми глазами Арсения, и вслушиваясь в его низкий голос, который обволакивает бархатом. Сердце мальчишки колотится слишком сильно, но он понимает, что дело тут вовсе не в дозе. На его губах застыла неуверенная, но искренняя улыбка, и он неверяще поднимает одну руку, касаясь подбородка мужчины, обводя по нему мягкий контур, а после переходит на шею, чувствуя горящую огнем кожу, усыпанную светлыми родинками. Антон касается Попова уверенно, хоть и боязливо, не имея возможности оторваться. Он переходит пальцами на загривок, чувствуя как пальцы тонут в темной мягкой шевелюре волос, и крепко обвивает ладонью затылок, не давая отстраниться, но и не притягивая ближе к себе.

— Я могу быть очень хорош в подчинении, я готов доверять и быть покорным, знаешь… — шепчет Антон, бесовски сверкая глазами.

Арсений удовлетворенно ухмыляется и наклоняется еще ниже, ударяясь и проводя носом по щеке мальчишки, опаляя кожу частыми и горячими выдохами, теряя последние крупицы хваленого самообладания.

— Я в этом отчего-то сильно сомневаюсь. Помнишь, ты уже сказал мне, что я тебе не папочка и даже ослушался? А я помню. Я люблю послушание не только в постели, Антон, — тихо хрипит Попов, налегая всем телом на худого мальчишку и чувствуя его сердцебиение. — Тебе нужно очень постараться, чтобы переубедить меня, и заставить увидеть всю твою покорность передо мной.

— А что, твоя девушка будет не против, если ты заведешь себе послушного щеночка? — Антон ластится всем телом под незамысловатые касания, с наивностью и детской издевкой задавая вопрос. Ему наплевать на его девушку, ведь он здесь, с ним. Ему наплевать на то, что он сказал неправду — он плох в подчинении, но главное, что Арсений здесь, отвечает ему касаниями и животным рычанием. — Или… у нее просто нет выбора? — он спрашивает искренне, желая удовлетворить свое любопытство. Мальчишка продолжает подушечками пальцев перебирать волосы на загривке Попова, теплой ладонью касаясь горячей кожи. Антон время от времени елозит по покрывалу, словно не нарочно приподнимаясь повыше и чуть крепче упираясь выпирающими косточками таза в бедра Арсения, делая вид, что пытается лечь поудобнее, на самом деле изнемогая от желания касаться.

— Моя девушка знает, что я могу спать с кем угодно, кроме нее. Она не такая глупая и наивная, как ты, Шастун, — Попов закрывает глаза, пытаясь взять в себя в руки и остановиться на этих словах, но не выходит — пальцы Антона касаются его слишком нежно и мягко, заставляя теряться и метаться внутри себя. Он не хотел заходить так далеко, но этот мальчишка просто сводит с ума, и он не может заставить себя сказать «стоп». — У нее всегда есть выбор, я не держу ее, она в любой момент может уйти. Я не сильно расстроюсь, — шепчет мужчина на ухо, наслаждаясь невероятным чувством тепла и близости. Арсений теряет голову, чувство такое, будто небо провалилось, а в голове туман и только ощущения Антона рядом. Сквозь толщу блаженства дилер чувствует вибрацию телефона в кармане штанов, и с детским хныканьем отрывается от Шастуна, чей взгляд затуманен желанием с проблесками боязни и настороженности, что мужчина сейчас уйдет. Попов выуживает телефон и видит на экране черного айфона белеющие буквы имени — Алена. Дилер раздраженно выдыхает, видя непрерывающуюся надпись «ответить» и их совместную фотографию — Арсений обнимает девушку за плечи, прислонившись к ней головой, а сзади расстилается Черное море Ялты. Его злит эта фотография, которую самолично поставила Алена, но убрать ее он все время забывает. — Да? — Арсений проводит пальцем по экрану, отвечая на звонок, и слезает с Антона, который тяжело сглатывает, широко распахнутыми глазами следя за мужчиной. — Ален, скажи мне, пожалуйста, с чего ты взяла, что мне это интересно? Я, блять, на работе зашиваюсь, какая к ебеням выставка? Ты можешь съездить туда и без, как всегда это делала. Да. Да, все, что хочешь, только прошу тебя, не отрывай меня больше от дел этими пустяками, — отмахивает Попов и сбрасывает звонок. Может, оно и лучшему. Может, его девушка только что спасла его жизнь, потому что в этой квартире нет резинок и заразиться от наркомана гепатитом разных видов, сифилисом, разными инфекциями, как бактериальными, так и вирусными, было бы очень просто. Может, так оно и надо.

Может — слово отвратительное и ни капли не убеждающее.

Антон неотрывно следил глазами за Арсением, пока тот говорил по телефону. Что-то внутри царапается и скребется, вызывая неясною злобу и раздражение. Шастун берет почти полную бутылку пива, к которой почти не притронулся Попов, и делает несколько больших глотков. В голове легонько шумит от все еще действующей дозы перемешанной с пивом, и парень ловит себя на странной мысли, решая воплотить ее в жизни. Как только Арсений заканчивает разговор и медленно подходит к кровати, Антон сползает вниз, усаживаясь на подобранные под себя ноги и оказываясь сидящим на коленях. Он опирается задом на свои выставленные босые пятки и ставит руки на бедра, чуть приподнимаясь и выгибаясь в спине, чтобы ближе и увереннее смотреть мужчине в глаза, в которых плескался неизъяснимый трепет и оторопь.

— Возьмешься за мое воспитание? Я буду очень прилежным, обещаю, — наивно спрашивает Шастун, во все глаза смотря на Арсения, в которых плещется надежда и игривое желание. Он смотрит на него снизу вверх и улыбается, да так, что Попова прошибает с ног до головы немая сила, а все здравые мысли разом вылетают. Взгляд дилера намертво приковывается к мальчишке, а зубы крепко сжимаются, заставляя вырисовывать четкий контур челюсти.

— Что ты подразумеваешь под своим воспитанием? — Попов берет себя в руки и вальяжно садится на кровать, опираясь сзади наа нее руками и смотря на Антон свысока, пока в голубых глазах рушатся ледяные айсберги, оставляя за собой только непреодолимое желание. Ему нравится эта картина — мальчишка, переполненный простотой и покорностью, сидит перед ним на коленях, стараясь похотливо выгнуться в спине, и смотрит на него абсолютно другим взглядом, не озлобленным, не загнанным, не насмешливым и не вызывающим, а открытым, невинным, с деланным, но очень льстивым раболепием и звериной кроткостью.

В голове он уже прикинул все возможные варианты — фроттаж, петтинг, простой минет стоя на коленках на жестком линолеуме, потому что внутри все распаляется огнем, но голова все-таки на месте, и Арсений понимает, что незащищенное проникновение может плохо для него кончиться.

Антон с облегчением выдыхает, заметно расслабляясь и разгораясь еще больше, когда понимает, что Арсений не собирается его отталкивать и остается сейчас здесь, с ним, а значит, он может продолжить более настойчиво и уверенно.

— Я думаю, твои шлюхи безоговорочно тебе подчиняются, — громко шепчет мальчишка, выпрямляясь в спине и ведя руки по своим бедрам, поднимаясь выше, заставляя Арсения смотреть. Смотреть цепко, смотреть неотрывно и только за ним, слышать только его, касаться и думать только о нем. — И твоя девушка, наверняка, тоже. Но какой в этом интерес? Это ведь скучно, — Антон смотрит лукаво и заискивающе, всеми силами стараясь понравиться, распалить Попова еще больше. Он говорит тягуче, время от времени облизывая подсыхающие губы, и хлопает своими большими глазами, показывая Арсению щенячий взгляд, когда на сам деле в нем сидят бесенята. — Ведь согласись, легко подчинить того, кто заведомо этого хочет, кто пытается сам этого добиться? Хочешь, я покажу тебе кое-что действительно стоящее, Арсений? Хочешь подчинить себе того, кто не поддается твоей власти? Хочешь воспитать примерного, послушного щеночка, который нуждается в твоей дрессировке? Или ты можешь быть папочкой только для проплаченных шлюшек, мечтающих залезть тебе в трусы? Чувствуется демагогия, не находишь? — тянет Антон, используя детские приемы, которые должны разжечь мужчину. — Может, на самом деле ты не способен подчинять? Может, ты боишься? Может, у тебя просто не выходит сделать это по-настоящему, и ты самоутверждаешься тем, что уже есть?

Арсений усмехается, видя детский трюк, так похожий на привычное «слабо». Но ему плевать, его охватывает чувство азарта и желания. Он хватает мальчишку за челюсть, резко подаваясь вперед, и тянет вверх, больно сжимая пальцы. Антон поднимается, ведомый сильной рукой, и чувствует, как Попов толкает его рядом с собой на кровать, быстро переворачиваясь и нависая сверху, не отпуская и не давая дернуться.

— Кое-что стоящее? Ты ведь себя считаешь стоящим, да? Как ты думаешь, Антон, нужно ли папочке воспитывать щенка, который сдохнет в течение двух следующих месяцев? Не пустая ли это трата драгоценного времени и сил? — Арсений говорит это со злостным напором, а на его губах играет дьявольский оскал. Антон тает от наслаждения чужого тела и прорванной плотины эмоций, откровенно радуясь своей победе, потому что его слова завели и раззадорили мужчину не на шутку. Шастуну хочется зацепить Арсения, чтобы все его слова превратились в действие, а не пустые россказни, и он хочет ощутить их на себе в полной мере.

— Хорошее оправдание. Можно придумать еще тысячу таких же, почему этого делать не стоит и почему я этого не стою, — Антон говорит тихо, потому что пальцы, крепко сжимающие подбородок, не дают говорить в полный голос. У Шастуна в глазах нет и толики страха, только чистейшее желание близости тела Арсения. — Ты не можешь этого знать наверняка. И никогда не узнаешь, если не попробуешь, — с вызовом шепчет Антон в упор глядя в ледяные глаза. Он хочет Арсения, поэтому и прекословит, доводя его самыми смешными приемами, понимая, что по-другому Попов найдет в себе силы отказаться. Он облизывает влажные губы и видит сомнение в глазах напротив, такое противоречивое и прекрасное во взгляде этого уверенного мужчины. — Ты не волнуйся, я никому не расскажу, что ты пошел на попятную. Не всем под силу справляться со сложными задачами, и ты не исключение. Но ты все еще будешь прекрасен в доминировании над послушными шлюшками, не сомневайся, — Антон дожимает, уверенный, что сейчас Арсений окончательно сдастся, а его стены самообладания рухнут в пропасть.

И Арсений сдается.

Его, как подростка, берут на слабо, и головой он понимает это, но отказаться не может. Просто не хочет. Попов нахально ухмыляется и, хмуря брови, подается вперед, сталкиваясь своими зубами с зубами мальчишки, продолжая сжимать его челюсть, чтобы тот послушно открыл рот. Дилер запускает влажный язык в рот Шастуна, с силой и напором кусая податливые, тонкие губы. Антон теряется в забытых ощущениях, не успевая отвечать и чувствуя руководство Арсения над собой и своей волей.

Попов, продолжая цеплять податливые губы Шастуна, напирает коленом на его бедра, разводя их в стороны, и свободной рукой пробирается ниже, сжимая его горячий пах, наслаждаясь последующей реакцией мальчишки на свои действия. Арсений поудобнее устраивается между его разведенных ног, видя бугорок, натягивающий ткань спортивок. Он целует его еще крепче, со всей силой и желанием вгрызаясь в губы. Поцелуй выходит смачным, мокрым и бесстыдным, таким, что когда Арсений отстраняется, то губы у парнишки красные, а поблескивающая слюна размазана по всему рту.

— Скажи-ка мне, Шаст, как давно ты мечтаешь залезть ко мне в штаны? — гортанным голосом спрашивает Попов, загнанно дыша от близости худощавого тела этого мальчишки. Антон задыхается, не в силах отдаться этому чувству целиком, все еще не веря, что все взаправду. Он даже подумать не мог, что кто-то вроде Арсения позволит прикасаться к себе, целовать себя, касаться такому, как Антон. Он хочет растаять, позволить Арсению все, подчинить, завладеть, использовать, что угодно, но своих позиций он сдать уже не может.

— С тех пор, как твои руки сжимали мою шею в чьем-то темном коридоре, — севшим голосом отзывается Антон, пытаясь укусить свою влажную нижнюю губу. Мужчина хищно и удовлетворенно улыбается, а Антон резко просовывает руку между их телами, сжимая набухший член Арсения сквозь ткань штанов. Попов сдавленно выдыхает, во все глаза смотря на невинное лицо мальчишки, который чуть подрагивающими пальцами забирается под резинку его штанов, начиная оттягивать тугую резинку трусов. Шастун не помнит, когда последний раз с кем-то спал. Не помнит, когда кто-то доставлял ему удовольствие и целовал. Только в пьяном и совсем убитом состоянии он мог развлекаться с такими же девушками, когда только начинал употреблять и был похож на человека. Поэтому сейчас это кажется чем-то запредельным и невероятно прекрасным.

Арсений глухо стонет, сдержанный стиснутыми зубами, и наклоняется вперед, вгрызаясь в белоснежною шею податливого мальчишки. Он принимается кусать и засасывать тонкую кожу, оставляя мокрые отпечатки зубов и алеющие засосы с бордовыми меленькими крапинками, с силой сжимая свободной ладонью его затылок.

— Я не буду тебя трахать без резинки, — раздосадованно, но уверенно шепчет Арсений на ухо, а после, последний раз поцеловав в губы, резко поднимается с разомлевшего Антона, за бедра стаскивая его на пол, а кучерявую голову снова поднимая на пальцах, размещаясь поудобнее. — А вот оттрахать твой рот будет вполне безопасно, — беспрекословно шепчет Арсений, улыбаясь дьявольской улыбкой победителя. Он привстает на полу, потому что Попов поднимает его голову наверх, с животным желанием впиваясь и больно кусая чужие губы. Он снимает свои штаны и делает маленький шажок вперед, приставляя свой налитый член ко рту мальчишки, уже знакомым сжатием пальцев на подбородке, словно приученного щенка, заставляя послушно открывать рот. — Давай, малыш, будь умницей, сделай папочке приятно.

Антон, конечно, не ожидал, что его возьмут на шелковых простынях, осыпят лепестками роз и будут томно шептать, какой он красивый в приглушенном свете от ароматических свеч и тихую мелодию, но решительный и, как показалось мальчику, насмешливый шепот Арсения, являлся хоть и уместным, но все равно обидным. Шастун сникает, но возмущаться и прекословить не собирается. Арсений прав — он всего лишь наркоман. Антон не успевает толком осознать всю ситуацию, чувствуя, как грубоватые подушки пальцев скользят по его губам, размазывая слюну, а после еще крепче сжимают подбородок, и мальчишка распахивает глаза, пытаясь скрыть страх и стараясь не смотреть Попову в лицо, понимая, что его эмоции выдадут его с потрохами, а Арсений злорадно рассмеется и уйдет.

Антон не собирается сбегать или вырываться, он не боится, что Арсений сделает что-то не так, ведь сам напросился. Но, когда Попов толкается бедрами вперед, вгоняя толстоватый член до самых гланд, вызывая яркую вспышку боли и заставляя Антона касаться кончиком носа темных волос на лобке, то тот неосознанно кладет пальцы Арсению на бедра, стараясь отодвинуть от себя, чтобы отдышаться и избавиться от рези в горле, вызывающей сухой кашель. Сил Шастуна не хватает, чтобы хоть на миллиметр оттолкнуть мужчину от себя, поэтому парень сам пробует отодвинуться назад, больно вжимаясь шеей в матрас низенькой кровати. Его глаза мечутся, и он чувствует подступающие слезы, когда воздух заканчивается, а его рот будто разрывает. На губах Арсения играет усмешка и наслаждение от вида когда-то такого самоуверенного паренька, которому стоит признать свой проигрыш. Попов нарочно тянет, видя потуги Антона выбраться. Шастун не может произнести ни слова, а возможность дышать он обретает только с позволения мужчины, который разрешает ему выпустить изо рта собственный член, слыша прекрасный звук слизкого хлюпанья и жадных вдохов припухших губ.

Антон быстро берет себя в руки, не собираясь признавать поражения и чужую власть. Да, он немного потерялся от неожиданности и грубости Попова, но так просто сдаться он не может хотя бы потому, что сам не хочет это заканчивать. Так что, когда Арсений толкается в его жарко дышащий и приоткрытый рот во второй раз, мальчишка расслабляется, податливо принимая член. Он сам начинает дергать головой, ездя губами по разгоряченной плоти и расслабляя горло. Антон сам пытается его обсасывать, покрепче хватая ствол губами в надежде, что Попов немного сбавит темп и напор, позволяя Шастуну все сделать самому.

Мужчина удовлетворенно усмехается, даже не собираясь дать парню хотя бы каплю инициативы, продолжая вколачиваться в его податливый рот и закидывая голову назад, блаженно закатывая глаза. Он теряет голову и плавится, чувствуя как Антон к нему привыкает, самостоятельно вбирая в себя член, а вид покладистого, уступчивого, подчиненного и на все согласного мальчишки, с влажными от слез глазами, быстро учащимися губами с размазанной слюной вокруг, доставляют невероятное наслаждение, разливая по всему телу тягучую негу.

Арсений зарывается руками в кучерявые волосы, собирая их и пытаясь взять в кулак, чувствуя, что это предел. Он кончает обильно и горячо, без предупреждения прямо в глотку Антона, даже не пытаясь вытащить член и продолжая держать его, массируя светлую голову, и дожидаясь, пока мальчишка проглотит все до последней капли, и только потом вынимает упавшую плоть, удовлетворенно хлопая Шастуна по щеке, выказывая похвалу и одобрение.

— Хороший мальчик, папочке понравилось.

Антон так и остается сидеть на полу, наклоняясь вперед и упираясь руками в пол, пытаясь прийти в себя, откашляться и отдышаться. Голова идет кругом, легкие кажутся невероятно широкими, но вдохнуть полной грудью отчего-то не получается. Мальчишка не может разобрать, какие чувства в нем вызвало происходящее, но его сердце от этих воспоминаний бьется чуть быстрее, чем от дозы мета. Он чувствует, как шея отдает звонкой болью, челюсть тяжело сводит, а губы жжет приятным млением. Его челка чуть влажная, на щеках играет давно забытый румянец, а в спортивках до сих пор натянута ткань, потому что несмотря на все это, ему никто так и не помог кончить, и поэтому сейчас каменный стояк отдает тугой и сладкой болью. Антон истекает солоноватой жижей, а на глаза наворачиваются слезы, и ему стыдно, что он похож на неопытную школьницу.

— А я? — тихонько спрашивает Антон, фокусируя заплаканный и жаждущий взгляд, переполненный томлением и надеждой, на Арсении. Попов, уже натянув штаны, с самым спокойным и безразличным видом снова лежит на кровати, листая что-то в телефоне, будто только что ничего не было. Мальчишка не может скрыть детской наивности, растерянности и обиды, задавая вопрос севшим, беззащитным и молящим голосом. Он думал, что Арсений поможет ему кончить, и сейчас, видя, что это не так, он оглашает свой проигрыш этим простым вопросом, с мольбой и щенячьей покладистостью глядя на мужчину во все глаза.

Арсений переводит взгляд на Антона, наконец-то приходя в себя. Он слышит тихий скулеж, сипение и абсолютно наивный вопрос, переполненный болезненной надеждой. Мужчина только усмехается, откладывая телефон на край кровати. Он мог бы заставить Антона умолять его кончить, скуля имя Попова и извиваясь все телом, но то, как мальчишка выглядит — рушит просто все границы быстро выстроенного поповского самообладания. Антон сейчас сидит на полу, упав всем телом на свои ноги, с красным, жалобным лицом и влажной челкой пшеничных волос, и Арсений чувствует себя привороженным, потому что мальчишка — прекрасен.

— Ты такой оттраханный, кроткий и нуждающийся, — с вожделением говорит Арсений, подходя к Шастуну. Он приподнимает его рукой за шею, заставляя лечь спиной на кровать. Он сдавливает ее не сильно, скорее просто держит, чтобы руководить Антоном мягкими прикосновениями, и тихонько поглаживает кожу большим пальцем. — Проси, — холодно и грубо говорит мужчина, смотря в упор и быстро пробираясь рукой под растянутые спортивки, хватая горячий и пульсирующий член, пачкая руку в белесой смазке и не позволяя кончить.

У Антона в голове все плывет, он изнывает от желания настолько, что его тело бьет мелкая неконтролируемая дрожь от руки Арсения, сжимающей его член у основания. Мальчишка пытается свести коленки, но Попов не позволяет, и он неосознанно стонет, не соображая, что ему надо делать и что от него хотят, с трудом фокусируя плывущий взгляд на лице мужчины.

— Арс, Арс… Пожалуйста, Арс… — сипит Шастун, часто зовя Попова по имени. У Арсения внутри все замирает от тихого и покорного скулежа, но вида он не подает, лишь издевательски вскидывает брови, наклоняя голову на бок, и сжимает основание чуть сильнее.  — Арс, пожалуйста, прошу тебя, Арс… Позволь мне кончить, пожалуйста, позволь, — Антон не выдерживает, он сбивается, повторяется и шумно дышит, слишком вожделенно растягивая букву «р» в имени. Попов только лукаво улыбается, сдавливая еще сильнее, на что у мальчика рвется мягкий выкрик, и он выгибается в спине. — Арс, разреши, прошу. Прошу, позволь… — Антон скулит, выпрашивая разрешение, сбиваясь на неразборчивые стоны и закрывая глаза, не в силах больше держать их открытыми. Он всем телом вжимается в измятое покрывало и шепчет в бессильном зове имя Арсения, подрагивая каждой конечностью.

Попов улыбается, словно черный, довольный своими проделками, кот, и начинает двигать влажной ладонью по напряженной и разгоряченной плоти вверх и вниз, размазывая горячую смазку и пачкая руку, а затем наращивает темп, стараясь быть плавным, переходя к быстрым подергиваниям ладони, срывая блаженные для своего слуха выкрики и жалостливый скулеж Шастуна. Если бы Арсений недавно не кончил, обильно изливаясь в чужой принимающий рот, то у него бы снова поднялся член только от одного вида беззащитного и покорного парня под ним, который так нуждается в его прикосновениях. Дилер не выдерживает. Он наклоняется и целует Антона, обхватывая его мокрые губы так, словно это он нуждается в мальчишке, а не Шастун в нем.

Антон держится недолго, изнывая и дрожа всем телом, жарко кончая Попову в кулак и выкрикивая, что мужчина не дает ему сделать, перехватывая свое имя, сорванное с губ, и затапливая его горячим поцелуем. Шастун может только блаженно хныкать в чужой рот, получая желаемое и чувствуя, как в блаженных волнах неги содрогается все его тело, удерживаемое теплыми руками Попова. Чувство такое, будто Арсений ему глубоко отсасывал, осторожно стимулировал, помогая себе языком, оглаживал все его тело и растягивал пальцами, мягко подготавливая, а не просто подрочил несколько минут. Антона ведет и, пока Арсений целует его в шею, мельком касаясь теплой щекой кожи, он лежит безвольной куклой на кровати, пытаясь осознать, что все это случилось с ним взаправду. Мальчишка все никак не может отдышаться, пока Арсений встает с него, вытирая ладонь о край высунутой из-под пледа беленькой простыни.

— Знаешь, я ожидал чего-то большего, — издевается Антон, с разнеженной, выдающей его шутку, улыбкой и приоткрывает один глаз, чтобы взглянуть на Арсения, который смотрит на него прищуренными и холодными глазами. — Шутка. Это было довольно-таки неплохо. Так что, считай я почти поверил, что ты можешь подчинять не только шлюшек, которые уже заранее тобой же и проплачены, — язвит Антон, следя за мужчиной лукавыми глазами. Попов легко усмехается и ложится рядом с развалившимся мальчишкой, не больно ударяя его по руке, слыша эти слова.

— Почти поверил? Да ты еле говорить можешь. И я могу поспорить, что не сможешь встать сейчас даже при большом желании, — Арсений отворачивается от Антона, пряча мягкую и довольную улыбку на своем лице. Он получил невероятное удовольствие от таких незамысловатых и неумелых прикосновений, и сейчас полностью расслаблен, ощущая разлитую легкость и покой по всему телу. Мужчина пытается поудобнее устроиться на небольшой кровати, и не нарочно закидывает одну руку чуть дальше своего пространства, задевая Антона и начиная водить невесомыми касаниями по его явно выпирающим ребрам.

— Алена такая же худая, — произносит Попов, продолжая трогать рукой его тело, местами поглаживая и сводя брови.

— Алена? Кто это? — Антон старается спросить как можно безразличнее, а после, не долго думая, перекатывается на бок, прижимаясь к Арсению всем телом. Попов продевает свою руку под его голову и обнимает, продолжая водить ладонью по исхудавшему боку. Шастун знает, что Алена девушка Попова, но все равно наивно спрашивает, делая вид, что не запомнил. В его голове царит теплая пустота, и все мысли сосредоточены лишь на чужих касаниях, которые чувствуются невероятно нежными и такими желанными. Мальчишка немного ежится, придвигаясь ближе к мужчине, и чувствует, как препарат начинает тихонечко ослабевать, заставляя его мерзнуть и временами подрагивать. Раскрасневшиеся припухшие губы трогает мягкая и счастливая улыбка, потому что Арсений прижимает его к себе, быстро растирая плечо, прогоняя толпу вставших мурашек, и снова начинает водить пальцами по ребрам. Антону это нравится, он находит это милым и щекотным.

— Моя девушка, — с тяжелым выдохом отвечает Арсений, потому что устал от нее. Он ее не держит рядом с собой, только вот она отчего-то за него очень сильно держится, а порвать он с ней не решается — притерлись уже, да и она ему почти никак не мешает.

— Может, дело в том, что тебе просто нравятся тощие и торчки? Она тоже одна из твоих клиенток? Типо, приходная девочка************? Хотя знаешь, кинк на наркоманов — очень удобная хрень для барыги, ты только представь, — Антон тихо посмеивается своим мыслям, ерзая под боком у Арсения.

— Аленка модель, ей нельзя быть полной. И нет, она не моя клиентка и не приходная, хотя хрен ее знает. Может она и употребляет, только закупается явно не у меня и не у моих ребят. И нет у меня никакого кинка на наркоманов, так что котенок, снова мимо. Здоровые люди намного приятнее и живее в постели, и то, что я оттрахал твой рот и помог кончить — ничего не значит.

— Ладно, как скажешь, — отзывает Антон, больше не пытаясь залезть Арсению в голову, уже давно поняв, что такая творится жуткая неразбериха, может быть даже для него самого. Ему не должна быть интересна эта любовная драма, со странными ни к чему не обязывающими отношениями. А еще у него не может быть ничего с этим прекрасным дилером, поэтому говорить, что это ничего не значит, было не обязательно. Антон неглупый мальчик, поэтому не загадывал вперед и ни на что не надеялся. Да и загадывать-то, особо некуда. — Как часто ты тут можешь бывать? Ну, я имею ввиду, раз я живу здесь, то ты мог бы предупреждать меня, когда будешь приезжать? — спрашивает Антон, дожидаясь ответа. Так будет лучше. Арсению не надо видеть то, как Шастун будет лежать полностью отъехавшим от препаратов, с закатанными под веки глазами и бормотать что-то невнятное, лишь изредка приходя в сознание. — Буду ждать тебя. Убираться там, обед готовить, все дела, — продолжает мальчишка, слыша настороженную тишину со стороны Попова.

— Я надеюсь, что мне не придется здесь появляться вообще. Но если вдруг что, то предупредить тебя я все равно не смогу, так что всегда жди и будь готов к моему появлению, — тихо и чуть сипловато отзывается Арсений, проводя рукой по предплечью и переходя на шею, внимательно разглядывая метки волчьих ягод на ключицах, которые вылезают из-под отвислого ворота футболки. — Прелестно, особенно на твоей белоснежной коже. Они отлично дополняют твои царапины и синяки на теле, — Попов осторожно водит подушечками пальцев по чуть теплой шее, оглаживая линии ключиц с натянутой кожей и лениво рассматривая свои отметины на чужом теле. — Ты ведь не любишь грубости такого рода, так? Ты сказал это, чтобы вывести меня из себя?

— Я вообще не люблю секс, — начинает Антон, морща нос и ощущая приятные прикосновения осторожных пальцев к своей коже. — Не то чтобы, просто… Как бы тебе объяснить… Мне всегда казалось, что секс слишком переоценен, понимаешь? — Антон рассуждает, не дожидаясь от спокойно дышащего и расслабленного Попова ответа. — Но знаешь, то, что ты делал это было хорошо. Мне было хорошо. Я почти могу сравнить это с чистейшим приходом первых минут, — мечтательно прикрывает глаза Антон, мысленно усмехаясь своему банальному сравнению. Любой торчок скажет, что даже самый потрясающий секс в его жизни не сравнится с первыми минутами прихода, когда душа улетает, а мир играет новыми, неповторимыми красками. И Антон не исключение. — Но все равно, знаешь, ощущение, будто чего-то не хватает. Но тот момент, я, кажется, его никогда не забуду, — Шастун снова замолкает, вспоминая свои чувства и грубую хватку Попова. — Честно. Когда воздух перестает поступать в легкие, и ты не можешь вдохнуть, это так странно и… приятно.

— А знаешь, почему тебе чего-то не хватает? Потому что в сексе должны быть чувства, их должны ощущать и переживать оба. Именно называют такими высокопарными словами, как занятие любовью. Но это так. Только в этом случае ты сможешь получить максимум, потому что это будет полноценно, — объясняет Арсений, вздыхая и поднимая голову, упираясь задумчивым взглядом в потолок.

Антон недолго молчит, внимательно выслушивая мужчину, лежащего рядом и держащего его в своих руках.

— Что у тебя было самым ужасным и жестоким в рамках сексуального удовольствия? Кем был этот человек? — Антон ни с того ни с сего задает этот вопрос, готовясь слушать Попова. Ему правда интересна эта сфера, хоть он в ней и полный ноль, а Попов явно знает эти делишки, как никто другой.

— Я начинал простой шестеркой в наркоторговле. Как-то раз мужик, под чьим руководством мы тогда барыжили, поручил нам проучить одного паренька… Мы его тогда изнасиловали впятером, порвали, перед этим выпоров и избив, — Арсений вздыхает, прикрывая глаза и сглатывая. Это было отвратительно, и ему до сих противно — мальчишка был красивый, да и молодой совсем. Была размазанная по земле кровь, сперма, перемешанная с ее же ниточками и лежащий блондинистый парнишка без сознания, с той же застывшей кровью на лице, только чуть солоноватой от разводов слез. И Арсений не знает, очнулся ли он после этого или нет. — Это было ужасно. Знаешь, мне нравится не та оргия, происходящая в Шато-де-Силлинг*************, я люблю чувственный, настоящий, взаимный секс, с примесью грубости, если мой партнер не будет против. Я уважаю своего партнера. Даже тебе я старался сделать не так больно и доставить удовольствие.

Арсений аккуратно достает свою руку, которая успела хорошо затечь, из-под головы и встает с кровати, забирая свой телефон.

Хватит.

Они уже порядком заигрались.

— Уже поздно, мне пора домой, — сухо кидает Арсений, больше не глядя на Шастуна. Он просматривает оповещения на экране своего телефона и, блять, их так много пришло за то время, пока он был занят Антоном. Он видит сообщения от своих банкиров и кучу от Алены, которая ждет его дома, приготовив ужин и прося купить хорошего вина, на что Попов только закатывает глаза, едва сдерживаясь, чтобы не цокнуть. — Какое тут вино осталось? — спрашивает он Антона, потому что тот уже успел заглянуть в полочку со спиртным.

— Красное, белое тут видимо никто не пьет, — лениво отзывается мальчишка, с кряхтением перекатываясь на живот и, положив подбородок на сложенные руки, начинает наблюдать за Арсением. — По-моему, два сухих и полусладкое. Посмотри сам, — раздраженно отмахивается Шастун, понимая, что Попов сейчас уедет. Он снова покрывается колючими мурашками и чувствует, как мерзнут пальцы ног. Без Арсения холодно, и Антон уже сейчас представляет как будет замерзать здесь, несмотря на то, что ночи летние.

Домой. Он сейчас поедет домой.

Интересно, какой у него дом? Наверное, что-то строгое и практичное, под стать ему.

Он живет с ней?

Но вместо этого он спрашивает совсем другое.

— Оставишь покурить?

Арсений кивает, качая головой, и набирает сообщения, сначала своим людям, потом своей девушке, и, наконец, смотрит на Антона своими ледяными глазами, переполненными презрения, холода и высокомерия.

— Ты меня поражаешь своей наглостью, — отзывается Попов, поднимая одну бровь. Он убирает телефон в карман штанов, поправляя на себе кое-где помятую футболку, и выходит в кухню, чтобы взять там пачку красных Мальборо. — В шкафу есть одежда, можешь носить. Там же должно быть теплое покрывало, если тебе этого мало. Больше я тебя ничем снабжать не буду. Ты хоть и работаешь на меня, но, пожалуйста, постарайся тратить деньги не только на дозы, — устало проговаривает мужчина, понимая, что это все равно пройдет мимо ушей, и кидает на постель почти полную пачку сигарет.

— Есть, босс, — бодро отзывается мальчишка, поднимаясь на кровати и беря в руки пачку сигарет. — А можно еще зажигалку? — Арсений закатывает глаза и снова выходит в кухню, принося синенькую прозрачную зажигалку. Для наркомана никотин абсолютно ничего не значит. Антон курит ужасно много и жадно, когда нет возможности уйти в аут, теряя сознание или просто проваливаясь в наркотический сон, не реагируя на происходящее вокруг. В такие моменты время тянется дольше обычного, и нужно себя чем-то занимать, отвлекая от предстоящего кумара. Этакий отвлекающий маневр, предшествующий прыжку за грань, вызванному препаратами.

Арсений последний раз оглядывает зал и выходит в коридор, Антон, уже успевший прикурить сигарету и затянуться, выходит за ним, находя Попова в кухне. Тот забирает одну бутылку сухого и выходит в коридор, где стоят его кроссовки и лежит рюкзак.

— Алине привет, — язвит Шастун, глубоко затягиваясь и щуря глаза от едкого дыма, на что Арсений только качает головой, слыша деланную речь мальчишки.

— Знаешь, не думаю, что Алене будет приятно услышать от меня, что я передаю ей привет от торчка, который сидит на мете, работает на меня и не может запомнить ее имя, — отзывается мужчина, обувая кроссовки и качая головой на детские выходки мальчишки. — Если вдруг случится какая-то важная — слышишь Антон? — важная херня, то мой номер у тебя есть. Писать, только если у тебя будет важная информация, касающаяся твоей работы, или случится что-то невыебенно серьезное. Будь хорошим мальчиком и не разнеси мне квартиру, — ядовито улыбается Арсений, подмигивая Шастуну, и выходит, громко хлопая за собой дверью.

 Заколотить (наколотить, забить)* — наполнить пустую папиросу наркотиком;

 Маконга** — гашиш;

 Шала*** — марихуана;

 Пыхнуть**** — употребить наркотик посредством курения;

 План***** — анаша, марихуана, гашиш;

 Банкир****** — распространитель наркотиков;

 Подогреть******* — угостить кого-либо маленькой дозой наркотика;

Первитин******** — название метамфетамина;

 Сепсис********* — гнойно-септическое инфекционное заболевание, поражающее кровь (заражение крови);

Жахаться********** — употреблять наркотик внутривенно;

 Заводка*********** — одно из названий метамфетамина;

 Приходная девочка************ — наркоманка, регулярно вступающая в половую связь с распространителем или производителем наркотиков (в обмен на наркотик);

 Шато-де-Силлинг************* — средневековый замок, в котором происходили действия романа маркиза де Сада «120 дней Содома, или Школа разврата», в котором воспевается сексуальное удовольствие, заключенное в том, чтобы причинять другому человеку боль, подвергая его унижению.