Жженый сахар

Арсений встает первый. Он еще долго лежит в кровати, заспанным взглядом рассматривая лицо Антона, тихо и завороженно изучая глазами желтоватые короткие ресницы, несколько едва заметных, светлых родинок на лбу, челюсти и носу, кругловатые, неряшливо растущие брови и пшеничные вьющиеся волосы. Его лицо открытое и по-детски чистое, словно это не его всю ночь била судорога, не его мучили и душили выдуманные страхи под действием препаратов, словно не он вляпался во все это дерьмо. Мужчина ласково улыбается и, замечая, что Антон начинает беспокойно возиться, просыпаясь, быстро поднимается с кровати, идя в ванную.

Антон уже больше двух суток не принимает привычную дозу льда, поэтому утро выходит тяжелым. Шастун не обращая внимание на льющуюся в ванной воду, слазит с кровати и плетется на кухню, чувствуя неясную злость и слабость в ногах. Он знает, что скоро начнутся основные действия отмены препарата — бессонницы, которые он до этого глушил транквилизаторами, раздражительность, болевые ощущения, охватывающие каждую косточку в теле, паранойя и паника, еще более худшая чем та, когда ты ощущаешь себя на измене, поэтому для того, чтобы оттянуть их, мальчишка высыпает на кухонный столик тоненькую дорожку, остатки раздробленного мета. Он быстро снюхивает дорожку одной ноздрей и шмыгает носом, чувствуя зуд и волну приятного озноба, пробивающую все тело. Спустя несколько минут Антон начинает немного расслабляться и лезет в холодильник, но не находит там ничего, кроме открытой банки шпрот. От одного вида к горлу поднимается теплая тошнота, поэтому завтрак переносится на позднее время. Его телу становится намного легче, а самочувствие улучшается. Он больше не чувствует под собой шатких ног, его не бьет дрожь и он может не огрызаться с окружающими. Шастун набирает в чайник воды, включая греться, и достает две чашки, но кофе заваривает только себе, потому что обслуживать Попова не входило в его обязанности.

Антон возвращается обратно в зал, садясь на кровать с книжкой, как раз в тот момент, когда Арсений выходит из ванной, будучи абсолютно голым, нарочно не беря с собой никаких вещей. Шастун кидает быстрый взгляд на мужчину и не может оторваться, потому что зрелище завораживает, заставляя распахнуть глаза и жадно ухватываться за каждый сантиметр тела. Он давно не видел здорового и красивого человеческого тела, будучи почти трезвым. В животе расплывается тепло, словно волна пахучего цветочного масла, и Антон тяжело сглатывает, пересиливая себя и отрываясь от созерцания Попова, снова возвращаясь к страницам книги. Он пытается сосредоточится, внимательно вчитываясь в одно и то же предложение несколько раз.

Я видел, с какой злобной, расчетливой кровопролитностью она окрашивала в белый цвет мои черные волосы!

Я видел, с какой злобной, расчетливой кровопролитностью она окрашивала в белый цвет мои черные волосы!

Я видел, с какой злобной, расчетливой кровопролитностью она окрашивала в белый цвет мои черные волосы!

Антон читает снова и снова короткую строчку и не понимает ее смысла, потому что Арсений, словно назло, не торопится одеваться, нарочно расхаживая то в один, то в другой конец комнаты, собирая и ища вещами.

— Ты прикрыться не хочешь? Я не Алиса, так что навряд ли кончу от одного вида твоего вялого члена, — бубнит мальчишка, не глядя на Попова. Мужчина издевательски усмехается, натягивая на себя только серые трусы, а остальные вещи кидает обратно на кресло. Он залезает в кровать к Антону, который усиленно делает вид, что читает и абсолютно им не интересуется, но улыбка непроизвольно растягивается на губах и он тщетно пытается ее скрыть.

— Тогда зачем мне одеваться, если у тебя нет такой проблемы? Не кончаешь и не кончаешь, и ладно, я у себя дома и могу ходить как хочу. Хоть голым, — ерничает Попов, не переставая довольно ухмыляться. Он проснулся отдохнувшим и впервые за долгое время смог нормально выспаться, а еще ближайшие пару дней его не будут дергать, потому что он не собирается включать телефон. — У тебя болты большие. Ты уже снюхал или все таки собираешь кончить от одного вида моего вялого члена? — дразнится мужчина, заглядывая Шастуну в глаза.

— А ты догадайся, — язвит Антон, еще старательней пытаясь вчитаться в книгу. Близость Арсения и огонек в голубых глазах невероятно нервируют и совсем не помогают поддерживать образ равнодушия и безразличия к внешнему виду Попова, который лебезил перед ним несколько минут назад огромным членом с черными волосками на лобке, подтянутым животом, крепкими руками и упругими ягодицами задницы. — Мне не хочется знать, что ты там сам себе навыдумывал, потому что это не так. И твои фантазии абсолютно не имеют ничего общего с реальностью, ясно? Не льсти себе, твой внешний вид меня совершенно не привлекает, — Антон выпаливает это все на одном дыхании, не вылезая глазами из книги, и больше старается убедить в этом себя, нежели Попова. Он показательно отодвигается, чувствуя желанное тело рядом с собой. Не то, чтобы он сам ходил по дому одетым, но во всяком случае всегда надевал трусы, футболку или штаны, и сегодня утром он тоже удосужился накинуть на себя синеватую футболку.

Арсений знает, что его тело выглядит превосходно для тридцати пяти, видит как нервничает и частит Антон, поэтому довольно ухмыляется кошачьей улыбкой, окончательно уверяясь в том, что его нагота все же вызывает желаемую реакцию у мальчишки.

— Ты уверен? — Арсений прекращает улыбаться, подаваясь вперед. Он шепчет эти слова Антону на ухо, обдавая раковину жарким и шумным дыханием. Мужчина чуть наваливается на него, заставляя чуть-чуть отпрянуть назад, и начинает вести подушками пальцев по внутренней стороне бедра, ощущая под ладонью настоящий белоснежный бархат. Он ведет медленно, чувственно, заставляя распахнуть глаза и пуская табуны мурашек по всему телу. Арсений плавными касаниями перебирается поближе к паху и без предупреждения сжимает его полувозбужденный член своей рукой, вырывая сбитый выдох из чужого рта. — Тебя в детстве не учили, что врать не красиво? Котенок, обманывать папочку нехорошо.

То, что делает мужчина, называется махинация, и Антон никогда себе ни признается, что все его заскоки, ехидство, пререкания являются истошными криками, означающими желание побольше побыть с Поповым, ведь он действительно так нуждается в нем и в его касаниях. Но мальчишка продолжает гнуть свою линию, выказывая упрямство и полное безразличие, которое уже трещит по швам, выдавая его Арсению с потрохами.

— Спасибо за непрошеный совет, — голос Антона почти сипит, но он все равно упорно продолжает утыкаться в книжку. Шастун хочет доказать Попову, что тот заблуждается, думая, что он такой красавец, которого все хотят, и что он, Антон, настолько слабый и податливый и что он сдастся, кинувшись мужчине на шею, от одного только прикосновения к своему члену. Эти касания горячей ладони вызывают стояк, показывая Арсению натянутый бугорок трусов. В последний раз его касались эти же руки, этими же нехитрыми манипуляциями доводя до грани, если не считать быстреньких передергиваний в ванной. — Обещаю, что я буду максимально честен с ним, если когда-нибудь встречу. Может, ты хочешь еще чем-нибудь поделиться? Если нет, то будь так добр, убери свои лапы с моего члена, — продолжает язвить Шастун и кладет свою руку на предплечье Попова, сжимая и заставляя убрать. Он по-прежнему пялится в книжку, не поднимая глаз на лицо Арсения. Его взгляд сейчас загнанно бегает и в нем отражается все — от яростного желания до кроткой преданности и покладистости. Они бы выдали его к чертовой матери, стоило бы мужчине только мельком заглянуть в них.

— Хорошо. Как скажешь, — шепчет Попов, касаясь зубами порозовевшей мочки уха. Он осторожно прикусывает нежную кожу и начинает ее посасывать, а после ласкает языком и всю дужку хрящика. Арсений убирает руку с набухающего члена Антона, но надолго не оставляет его без прикосновений, перекладывая горячие большие ладони на бедра, сначала крепко сжимая и подтягивая к себе, а после начиная поглаживать гусиную кожу. Все свои касания мужчина сопровождает шумным дыханием и мокрыми поцелуями, прикрывающими жадность и желание.

Мужчина понимает, что не должен, что ему пора остановиться, но личное упрямство и животное желание, сидящее внутри, не дают ему это сделать, толкая вперед. Он слышит сбитое дыхание Антона, чувствует его нервные ерзания, и ему окончательно сносит крышу. Попов заваливает его на кровать, ставя руками по бокам и зажимая его.

— Будешь еще язвить? Будешь говорить, что я тебя не возбуждаю? Будешь, Антон? Будешь? — Попов напирает, выделяя повелительным рыком слово «будешь» и смотря на Шастуна ледяными глазами, в которых переливается бушующий океан.

Антон продолжает держаться, хотя ему дается это с трудом. Его несколько месяцев никто не касался так, не давал желанные и мокрые поцелуи и не касался его вечно нуждающегося в тепле тела. Он сжимает зубы, заставляя язык прилипнуть к деснам, чтобы не начать постыдно скулить в голос, и неосознанно прикрывает глаза, когда мужчина кусает его кожу на шее, обдавая порывами жаркого дыхания. С губ мальчишки срывается так хорошо сдерживаемый стон, вырываясь наружу и заставляя Арсения улыбаться, довольствуясь нотками желанной музыки. Антон не успевает снова взять себя в руки, потому что мужчина властно нависает над ним, и Шастун, со своим взбухшим членом в трусах и взглядом, который заволокла переливчатая вуаль возбуждения, оказывает абсолютно бессилен и почти обезоружен, не считая острого язычка, по-прежнему норовящего сказать колкость.

— Да я скорее трахну себя бутылкой, нежели буду просить твой член, — Антон лукаво растягивает губы в улыбке и пытается справится со сбитым дыханием. Он смотрит Арсению в глаза и словно напарывается на пронзающий дьявольский взгляд, в котором играют переливы власти и желания и который находится в нескольких жалких сантиметров от его собственного.

— Я могу тебе это устроить. Мы как раз сейчас это и проверим, — Арсению все так же ласково и томно продолжает шептать слова в оттопыренное ушко, сильными руками пробираясь под футболку Антона и начиная перекатывать твердеющие шарики бледноватых сосков, пока его губы снова возвращаются к бархатистой шее, покусывая, зализывая, оставляя полосочки краснеющих синячков. — Теперь ты у меня будешь ходить меченый, — нежно шепчет мужчина, лишь на секунду отрываясь от теплеющей кожи и снова приникая к ней разгоряченными губами. Он еще немного щипает ее зубами, втягивая в рот, а после рывком поднимает мальчишку, стягивая с него мешающую футболку.

Арсений наваливается на разомлевшего от ласк Шастуна, прижимаясь своим набухшим пахом к его промежности, ощущая горячий стояк и упирающиеся ему в кожу косточки.

— Да я погляжу, ты во всеоружии, — Арсений издевательски улыбается и начинает толкаться бедрами вперед, создавая своеобразный фроттаж* и теряя голову от сладостных и больше не сдерживаемых глубоких вдохов, которые мешаются с болезненным скулежом.

— Это телефон, — не задумываясь скулит, даже не понимаю, какую глупость ляпнул. Мужчина самодовольно и ласково посмеивается, кротко касаясь влажными губами уголка рта Антона, который жарко дышит и дрожит всем телом. — Я уже был возбужден, когда проснулся, ты тут не при чем, — продолжает лепетать Антон, понимая, что уже никого тут не сможет убедить этим. Но проговаривает он это с такой деланной уверенностью, что мужчина снова смеется. Тело Шастуна уже давно отзывается и подстраивается под все прикосновения, толчки, трение Арсения. Он сам толкается навстречу, приподнимаясь над матрасом, в отчаянные попытках вжаться сильнее, быть ближе, слиться и наконец почувствовать в полной мере. — Мне снился мой будущий па… — касания нагих тел горячит кровь, рассудок, туманит сознание и затягивает поволокой глаза, и Антон падает, сдается, тает, проваливается в ледяную воду глаз и крепкие руки, не сдерживая громкий и звонкий стон, рвущийся из груди, высокими нотами протягивая его и проглатывая окончание, так и не закончив очередную едкость, которая буквально кричала, говорила прямо и указывала Попову, что он нуждается в нем.

— Чего-чего? Ну-ка повтори, я не услышал, — с издевкой в голосе тянет Арсений, снова гаденько посмеиваясь на отговорку Шастуна, и целует его рот мягко, требовательно, чувственно цепляясь и размазывая слюну по его тонковатым губам, покусывая их и цепляя.

Мужчина встает с Антона и стягивает руками последнюю вещь — трусы с мальчишки, который судя по всему являлись его собственными. Антон сам толкается тазом вперед, чуть приподнимаясь, чтобы помочь Попову, но Арсений сам подхватывает его под мягкие половинки ягодиц, сжимая цепкие пальцы на молочной коже и подтягивая к себе еще ближе.

— Будущий кто, Тош? Папочка? А ты знаешь, что папочки любят послушных мальчиков, которые их во всем слушаются, следят за языком и не выводят из себя, — Арсений рычит это вполголоса, между поцелуями от впалого живота к соскам, которые он посасывает, по очереди вбирая в рот.

— Я могу… Я могу, Арс… — сбивчиво отзывается Антон, задыхаясь от топких прикосновений и ласк. Он сдается, вверяется, ведется на каждую махинацию Попова, желая самолично отдаться ему. Мальчишка готов молить, ползать на коленях, слезно просить и клясться в чем угодно, лишь бы он не переставал касаться, трогать, гладить, целовать, сжимать, шептать. Лишь бы он был тут, даря Антону незабываемые минуты блаженства и тепла, заставляя извиваться, задыхаться, стонать. — Я буду… Я буду, Сень… Я могу быть… могу послушным для… Для своего… Папочки… — Антон шепчет с придыханием, все еще пытаясь съязвить мужчине, от прикосновений которого тело пылает адским пламенем, а кровь в голове стучит набатом. Мальчишка толкается тазом вперед, изнывая от желания потереться об Арсения или проехаться стояком по его животу или груди, отчего-то отказываясь потрогать себя самому. У него внутри сидит робковатый страх, что Арсений все это не серьезно и пока у него есть возможность касаться его, он возьмет от нее все. А если Попов все-таки прогонит его, не желая ничего делать, то он просто сможет пойти в ванную и удовлетворить себя с помощью рук. Арсений ведь не привяжет его к кровати, заставляя молить и сгорать от желания и нестерпимой боли? Здесь даже нет веревок, ведь если бы были, то Шастун еще в прошлый раз вздернул бы себя на люстре.

— Какая жалость, что у тебя его нет. Так что, воспитывать тебя придется мне, и постарайся больше не зубоскалить, ладно? — последние слова Арсений рычит грубовато и насмешливо, больно кусая Антона за сосок и наслаждаясь его выкриком. Шастун извивается в его руках, словно непослушный волчок, желая получить большего, но при этом упорно продолжая язвить, что раздражает и ломает все представления мужчины. Попов резко отстраняется и грубо переворачивает мальчишку на живот. Он с силой заставляет подогнуть под себя ноги и прогнуться в спине, оттопыривая задницу, и, довольствуясь появившейся перед собой картинкой, шлепает ладонью по осунувшимся ягодицам, через несколько секунд видя наливающий розоватым цветом отпечаток от своей руки. — Ты же думаешь обо мне, сученыш, так какого хрена продолжаешь себя так вести? Это отвратительно, — рычит Арсений, и в его голове звучат бледные отголоски злости и строгости. Он ударяет еще раз, слыша звонкий шлепок о сухую кожу и оставляя беспорядочные следы от своих ладоней, получая от этого садистское удовлетворение.

Антон со всей силы сжимает простынь, от чего его косточки на руках проступают, а пальцы белеют. Он жмурит глаза, иногда утыкаясь носом в кровать. Шастун думает о том, насколько нормальным является это действия со стороны Арсения и эти удары, отдающиеся электрическими змейками и болезненным зудом, который заставляет дрожать тело пряной истомой, желая больше и больше. Антон не удивляется, что его тело реагирует на удары, его удивляет как оно на них реагирует и что происходит с его сознанием. Антон солжет, если скажет, что ему не нравится. Он исходит крупной дрожью сильнее, вжимаясь в матрас лицом и глухо постанывая от удовольствия, пока мужчина, о котором он не знает почти ничего, помимо страсти к жестоким наказаниям, чувственным удовольствиям, желании властвовать и тесной связи с наркотиками, нагибает его раком и лупит по оголенным ягодицам, а он чувствует себя непослушным щенком, покорно принимая шлепки и нуждаясь в нем.

Мальчишка подгибает пальцы на ногах от удовольствия, сильнее выгибаясь в спине, и жалобно хнычет, смешивая свой скулеж с рваными вдохами. Ему становится больно, когда Попов прикладывает руку с ударом по четвертому, седьмому или десятому разу, он не знает, со всего маха ударяя по раздраженной, отдающей горящим зудом и покрасневшей коже. Антон пугается, получая от этого странное мазохистское удовлетворение. Он начинает громко стонать, ощущая очередной сладко-болезненный удар, и чувствует, как всего его желания язвить и выебываеться Арсений полностью отбивает, заставляя закрыть рот, жалостно скулить и пытаться уйти от очередного шлепка, порываясь подняться.

— Мне больно, — сипит Антон, не зная, что сказать. Он не будет извиняться перед Поповым все равно продолжая упрямиться и не желая показывать, что если его отшлепать, как проплаченную сучку, то он станет шелковым и послушным. Удары продолжают доставлять болезненное наслаждение, хотя с каждым новым шлепком грань осторожно стирается, становясь все тоньше. Он проскулил это слишком жалостно, надеясь на старую мудрость — «не дают так, дави на жалость», поэтому продолжает ныть и скулить, наивно рассчитывая на то, что это сработает и Арсений даст ему свой член или сбросит его напряжение.

Арсений словно не слышит, продолжая наслаждаться сатанинским желанием и оставляя удары, при этом получая невероятное зрелище — краснеющие пятна на зудящей белоснежной коже, словно кровь на молоке, которые, возможно, после превратятся в неприятные желтеющие синяки. Попов насладившись созерцанием этого зрелища и чувствуя, как горят его красные ладони, наклоняется, поочередно кусая и проводя мокрым языком по огненной коже. Он поднимается вверх по позвоночнику мальчишки мелкими прикусываниями кожи, подбираясь к его взмокшему загривку и утыкаясь в него лицом, а напряженным пахом вжимаясь в его горящую задницу, чувствуя как неприятно его обтягивает ткань трусов.

— Ну что? Продолжим порку? Или ты все осознал, решил стать хорошим мальчиком? Если да, то пора просить меня грубо тебя взять и оттрахать в твою костлявую красную задницу, сжимая горло и оставляя еще больше отметин? — томно шепчет Арсений, крепко удерживая под собой взмыленное тело.

Антон окончательно сдается.

У Шастуна слабеет тело и если он еще несколько минут назад мог стоически переносить звонкие шлепки, то властный шепот на ухо заставляет выбирать землю их под ног. Он чувствует налитый стояк Арсения, тесно жмущийся к его зудящей заднице и приносящий жгучую боль, которая отдается по всему тело желанной истомой, мутя сознание и делая его покорным. Его руки начинают ощутимо дрожать, а коленки тянуться к матрасу, мальчишку начинает потряхивать и он из последних сил остается в нужном положении, проникаясь кипящим жаром, исходящим от чужого тела и переливающимся в его собственное. Ему не хочется менять позу, не хочется подниматься, не хочется ложиться, потому что так его поставил Арсений, а значит, так и должно быть.

— Пожалуйста?.. — Антон сипит, словно пробуя на слух и привыкая. Его веки все еще плотно зажаты, словно он боится взглянуть назад и увидеть там пустоту или чудовищную галлюцинацию с оскалом Арсения, потому что если это действительно так, то все это может в любой миг закончиться. А мальчишка больше всего не хочет, чтобы это заканчивалось. В ответ он слышит давящее и громкое молчание, а потом чувствует как мужчина напирает, прижимая разгоряченный орган к раздраженной коже, доставляя боль и сладость обоим. Он вынуждает и своим действием дает понять, что этого не достаточно, и Антон должен просить еще.

И Антон просит.

Он скулит слишком жалобно, торопливо и беспорядочно, давясь болезненными всхлипами и всей душой желая исправиться, чтобы Арсению понравилось.

— Пожалуйста… Пожалуйста трахни меня, Сень… Пожалуйста, трахни мою задницу, сделай со мной все, что хочешь, сделай со мной все эти вещи. Сделай… Пожалуйста, сделай. Я все понял, Арс. Я клянусь, я все понял, только… Пожалуйста, я не могу, я… — Антон жалобно хнычет, повторяясь и сипя заветные слова. Если бы Арсений не поддерживал его за талию, с силой сжимая резко закругляющиеся бока, то он бы давно упал на кровать, не в силах стоять на дрожащих и словно онемевших конечностях. Мужчина гортанно стонет, наслаждаясь тем, чего добивался от мальчишки. Он убирает руки с его талии, разрешая упасть на кровать и вскакивает на ноги, подходя к креслу, рядом с которым стоит его спортивная сумка. Попов достает из нее ленточку фиолетовых резинок, отрывает одну и снова подходит к кровати. Он быстро стягивает с себя трусы, стесняющие движения, и рвет пальцами шуршащий пакетик, раскатывая по члену тонкую резинку. Мужчина снова забирается на кровать, пристраиваясь сзади и поднимая Антона, поддевая руки под его талию. На этот раз он прижимает дрожащего Шастуна к своей груди, вжимаясь лбом в его загривок. Он подносит два пальца к его запекшимся губам, заставляя обильно покрыть слюной, проталкивая их как можно глубже в послушный рот.

Антон смачивает чужие пальцы, чуть насаживаясь на них и присасывая, и Арсений начинает медленно, мучительно и осторожно растягивать дырку Шастуна, нарочно задевая горящие зудом места на ягодицах. Мужчина оставляет рядок меленьких поцелуев-бабочек на загривке мальчишки, словно нарочно отвлекая, а потом резко входит в него, проникая внутрь одним толчком, со смачным и топким шлепком он толкается о его бедра своими, вырывая изо рта болезненные и жаркие стоны, наслаждаясь ими как музыкой. Он чувствует, как Антона потряхивает и дает ему немножко привыкнуть, жарко дыша в затылок и на пробу делая пару толчков внутри.

Может быть, нездоровое желание и устойчивость к боли обусловлены кучей таблеток, рассасывающихся в организме и недавно снюханным порошком мета, которые в своеобразном дуплете приглушают болевые ощущения и в разы увеличивают эмоциональную яркость, и Антон пожалеет о своем решении завтра, не имея возможности даже прикоснуться к ссадинам и нормально сесть. Но это завтра. Потому что прямо сейчас он продолжает игнорировать рвущую звонкую боль, доставляемую членом Попова, не обращая внимания на остренькие слезы, скупо скопившиеся в уголках глаз. Он лишь продолжается ерзать на месте, пытаясь привыкнуть, при этом скуля еще громче. Мальчишка неосознанно елозит, будто не понимает, что доставляет этим себе еще большую боль, надеясь дойти то того состояния, когда удовольствие, желание и жженая сладость мешаются с отголосками острой боли, доставляя высшую степень блаженства. Он пыхтит, скулит, порвано дышит, но мужчина не позволяет ему управлять этим, хватая его руками за талию и плотно прижимая к себе, самостоятельно начиная задавать темп. Выходит грубо, чувственно, ритмично и осторожно, так, что мальчишка захлебывается в сладострастных стонах, изнывая и срывая горло. Антона никогда не трахали так, поэтому слезы тонкой стенкой стоят в глазах, а после проливаются, оставляя дорожки на пунцовых щеках, пока Попов самозабвенно двигается в Антоне, разнося по комнате глухие шлепки двух потных и нагих тел. Шастун больше всего не хочет, чтобы Арсений останавливался. Он жалобно скулит об этом, откидывая голову назад и прося мужчину никогда не останавливаться. Мальчишка сам позволяет сделать кольцо из ладони вокруг своей шеи, отдавая Арсению полное право делать с ним все, что угодно.

У Арсения едет крыша, он словно плавится от процесса, забирая все, что можно, наслаждаясь и смакуя каждый миг. Он разрушает мальчишку с каждым толчком все больше и больше, все его хваленое самообладание, напущенная дерзость и язвительность рушатся, оставляя после себя соленые слезы на лице, мольбы и безоговорочную покорность. Мужчина сцеловывает солоноватые капли с его щек, а затем наваливаясь на него всем весом, целует, жадно и развращенно пожирая его рот.

Спустя несколько секунд Попов выходит со смачным чпоконьем из растянутой дырки. Он снова кидает его на кровать, перекладывая мальчишку на спину, желая созерцать затуманенное похотью и желанием лицо, на котором теперь красуются слезы и чистое блаженство. Он наклоняется ниже, снова сцепляясь губами, пока в голове стоит туман и мелькают картинки потных тел, слившихся воедино и вверившийся Антон, который сам подставляет ему свою шею, разрешая делать с собой абсолютно все.

— Ну что, котенок? Устал, или повторим? — спрашивает Арсений, уже зная ответ. Он кладет руку Антону на шею и снова проникает внутрь, инстинктивно сжимая шею от привычной узости и жары. Мужчина больше не церемонится, делая лишь пару аккуратных и коротких толчков, а после начинает наращивать темп, вколачиваясь и толкаясь в разомлевшее, безропотное тело.

Тело Антона пылает неистовым жаром, но пальцы остаются ледяными. Он с силой и исступлением хватается за плечи Арсения, впиваясь цепкой хваткой и оставляя красные полоски от пальцев, когда ощущения разрывают, дарят нечеловеческий экстаз, доводя до полубессознательного блаженства. Тело наполняется электрическим током, а перед глазами мерцает теплая цветная рябь. Шастун скользит руками по плечам, переходя на предплечья и поднимаясь к сжатым на шее ладоням, просто обхватывая их длинными пальцами, потому что на другое нет сил — тело превратилось в вату, при этом наливаясь тяжелым свинцом, а конечности совсем не слушаются. Все словно напряжено и сдавлено одновременно, заходясь мягким млением и не давая пошевелиться. Его губы открываются и закрываются, Антон не может больше издать не единого звука. Рот распахивается в немых и сипящих стонах, в жалких потугах стараясь ухватить хотя бы глоток иссохшего воздуха, пока мужчина наваливается сверху, теряя голову и не выдерживая лавины блаженства, каждый новый толчок делая сильнее, длиннее и глубже, доставляя мальчишке столько невероятной чувственности и неги, заставляя таять, сходить с ума от беспомощности и божественной услады.

Мужчина грузно рычит, приказывая держать глаза открытыми и смотреть на него, смотреть на то, что он делает, смотреть как он это делает. Антон старается, но картинка смешивается клубами тумана, плывет и мелькает перед глазами, и это кажется невозможным. Он медленно моргает, пытаясь смотреть помутившимся взглядом на Арсения, но каждый раз теряется, забывается, закрывая тяжелые веки. Попов ослабляет хватку, позволяя вдохнуть живительный воздух, в котором Антон захлебывается, начиная сипло кашлять и дрожать. Слезы текут из покрасневших и припухших глаз, он шепчет тихим скулежом, повторяя, что больше не может держаться, повторяя отчаянное «пожалуйста», пока Арсений перехватывает его ослабевшие руки, заводя над кучерявой головой и вжимая их в сбитую простынь.

Шастун не думает о том, как это происходит у Арсения, насколько для него привычны и обычны эти ощущения, как ведут себя те, с кем мужчина вытворяет подобные вещи. Для мальчишки это было впервые. Для него это был первый опыт и первая эйфория от подобных манипуляций. Это было чем-то шокирующим, смущающим, пугающим, но таким нужным, значимым и необходимым. Это все подарил ему Арсений. Мальчишка до этого будто-то не знал, что его тело способно быть таким отзывчивым, восприимчивым, чувствительным, что оно способно таять, млеть и растекаться не только от действия препаратов.

Арсений сам понимает, что дальше не сможет держаться, поэтому с каждым новым толчком меняет угол, в попытках толкнуться в простату. Спустя два толчка он наконец-то находит заветную тугую точку и начинает толкаться в нее, постепенно ускоряясь и заставляя Антона скулить, переходя на сдавленные, глухие крики. Мужчина задает темп намного быстрее, вколачивая мальчишку в кровать и зажимая руками его горло, иногда разжимая пальцы и инстинктивно поглаживая, чтобы тот не задохнулся собственными стонами.

Смены угла становится достаточно, чтобы напряженное и безвольное в руках Арсения тело начало мелко дрожать, блаженно изливаясь и выгибаясь. С немым стоном на запекшихся губах Шастун горячо кончает себе на живот, не касаясь себя руками. Эти секунды становятся невероятными, словно он находится на неведомой грани, балансируя между мирами, все становится в разы чувственнее, хотя казалось, что черта была уже перейдена и лучше быть не могло. Сипящие крики мальчишки сменяются бессильным скулежом, едва слышимым и неосознанным им самим из-за беспомощных хныканий и содроганий. Антону кажется, что он тает, исчезает, растворяется. Он чувствует невыносимую усталость и тяжесть в теле, проникающую и обволакивающую каждую клетку, не дающую пошевелись и кончиком пальца. Мальчишка теряется в окружающем пространстве, слыша лишь свое шумное и глубокое дыхание и чувствуя стучание сошедшего с ума сердца, которые можно сравнить с незабываемым и приятным наркотическим приходом.

Арсению приятно видеть то, что он сделал с заносчивым мальчишкой. Он ловил животным взглядом каждый миг оргазма, не отводя завороженных глаза с лица Шастуна, которое было испещрено слезами, влажным блеском пота и неистовым блаженством.

Он наконец выходит из Антона, снимая со своего пульсирующего и напряженного члена презерватив, откидывая его на пол, и начинает водить рукой по стволу, кончая после нескольких прикосновений и изливаясь на живот беспомощного мальчишки, заливая его горячим молоком, размазывая и мешая с чужим. Попов падает рядом с ним, пытаясь наладить дыхание. После чего он ложиться на бок, подпирая голову кулаком и разглядывая онемевшего паренька рядом с собой.

— Иди в ванну, ты потный и липкий, — сипло и тихо говорит Арсений, отворачиваясь от Шастуна и бессильно падая на кровати, закрывая глаза. Он знает, что мальчишке надо полежать и немного прийти в себя, но все равно говорит это, не в силах удержаться.

У мужчины было много опыта и Антон не первый, но то, что он чувствовал с ним не сравнимо ни с чем. Все купленные шлюшки и податливые мальчики были слишком услужливы и фальшивы, а творить такое с Аленой он даже не думал — девушка явно бы обратилась в местное отделение милиции, если бы Попов начал душить ее в постели. Поэтому сейчас мужчина пытается прийти в себя, все еще чувствуя пьянящий дурман в голове, и ему наплевать, что он только что переспал с наркоманом.

Фроттаж* — сексуальное извращение, при которой сексуальное возбуждение и удовлетворение достигаются посредством трения половых органов через одежду о другого человека.

                             ***

Безразличные, пустые и прохладные слова Арсения заставляют блаженную эйфорию раствориться, словно его тон выбивает что-то важное и трепещущие из груди. Это не ощущается усталым отрезвлением, это скорее как грубый пинок, который пьяный хозяин дает своей собаке, после минутного порыва ласки. Мальчишка до сих пор чувствует, как внутри тела бьются судорожные конвульсии, а ноги практически не ощущаются, но он все равно заставляет себя подняться с кровати и не смотреть взглядом побитого щенка на Арсения. Он слазит с кровати, болезненно морщась и ощущая себя в какой-то тонкой прострации, не имея возможности прийти в себя, но чувствуя колкую и тянущую боль в заднице.

Мальчишка встает на ослабевшие ноги, чувствуя как колени трясутся, и идет в сторону ванной. Он с трудом забирается под струю горячей воды, рукой смывая прохладную сперму с живота, а после просто садится в ванне, чувствуя как больно бьет настоящая реальность. Это уже не то эфемерное чувство страсти и сладости. Ягодицы Антона больно покалывают, отдавая горящим огнем, на его кистях рук красуются красные пятна, а шея наверняка испещрена пятнами похожими на волчьи ягоды. Все тело ноет и потерянно дрожит, отдаваясь ярким зудом. Однако мальчишку волнуют не непривычные болезненные ощущения, а то странное чувство пустоты и глухой боли в груди. Арсений говорит, что Шастун постоянно жалеет себя, желая оградиться от возможных проблем, но только сейчас Антон в полной мере ощущает это чувство. Он сидит в ванной, чувствуя у себя на плече напор горячей воды из крана, и его охватывает нестерпимое желание расплакаться прямо тут, обнимая себя руками и шепча о том, как он одинок и не нужен. Мальчишка не понимает, что именно его сейчас тревожит, на него наваливается неясный шквал, потому что он только что пережил слишком много эмоций и сейчас все это накрывает его мрачной волной бессилия и опустошенности, заставляя сжимать зубы и сдерживать неконтролируемые слезы в глазах.

Антон чувствует себя невыносимо одиноко, брошено и бесполезно в это мгновение, разрываясь в стыдном детском плаче, совсем по-мальчишески притягивая тощие коленки к груди. В подкорке сидит только одно нестерпимо сильное желание — почувствовать ту необходимую и непривычную заботу, нежность и поддержку. Почувствовать, что он нужен. Почувствовать, что его тоже можно любить, несмотря на то каким он стал. Ему хочется услышать, что кто-то скажет ему, что он молодец, что он со всем справится, что все у него будет хорошо. Но он этого не слышит. Ему так хочется, чтобы его похвалили, как когда-то хвалила мама за незначительное достижение, сущую мелочь. Ему хочется, чтобы его обняли, хочется человеческой бескорыстной ласки и тепла. Если бы старенький кран не рычал от ржавчины, а напор был не такой сильный, то его постыдные всхлипы разносились бы по всей квартире, достигая Попова.

Шторм внутри потихоньку утихает, оставляя на своем месте руины и глухую пустоту. Антон уверен, что мужчина в соседней комнате ничего не услышал и его маленький выплеск остался незамеченным. Мальчишка сам себе не может объяснить полностью, чем конкретно это было вызвано, словно прорвалась невидимая и неизвестная щель в душе, затапливая все внутри.

Шастун старается не придавать значения этой неясной вспышке, поэтому находясь в абсолютно сбитом и безразличном состоянии он вылазит из ванной, подвигая кран в сторону раковины. Он меняет воду и умывает лицо холодной водой, быстро чистит зубы и обтирает лицо висящим на крючке маленьким полотенцем. Антон поднимает глаза на свое отражение в чуть замызганном зеркале, оглядывая свое отражение стеклянными, словно мертвыми глазами — шея испещрена темнеющими отметинами, которые будут сходить дольше чем у обычных людей из-за болезненной худобы и излишней чувствительности кожи, каждый раз напоминая о том, что случилось. Чувство нечеловеческого блаженства и неги сменилось беспомощными слезами отчаяния, а те в свою очередь застыли тупым смирением и спокойствием. Все это так и остается необъяснимым и странным, но к тому моменту, когда мальчишка выходит из ванной, окончательно приведя себя в порядок, на его лице нет никаких эмоции, только лишь тело отдает глухой усталостью. Антон не желает, чтобы мужчина узнал о его нелепом падении, поэтому он старается вести себя как обычно, однако непривычное молчание притихшего Шастуна настораживает Попова.

Антон берет голубое застиранное полотенце с кресла, кидая быстрый взгляд на мужчину, который по-прежнему лежит на кровати, и обтирает им голое тело. Он пустым и отстраненным взглядом смотрит в окно несколько секунд, а после поднимает футболку, валяющуюся на полу у кровати. Мальчишка оглядывается в поисках трусов, но все-таки решает надеть новые и чистые, поэтому подходит к шкафу, вытягивая черные трусы Арсения и натягивая их на себя.

В голове стоит свинцовая пустота. Она не кажется чем-то обреченным и отчаянным, ее просто хочется чем-то занять, убежать от нее, скрыться, поэтому Шастун снова берет в руки свою книгу, больше не глядя на разнеженного Попова, и уходит с ней на кухню, где все еще стоят две чашки. Там он пьет свой холодный и горький кофе, прикуривая сигарету из лежащей на столе пачки, не зная, кому она принадлежит.

Арсений лежит и млеет в тихой неге, наслаждаясь приятной слабостью в теле, ведь ему действительно хорошо. Но внутри засело какое-то странное напоминающее и ноющее чувство неясной тревоги, потому что Антон поднимался с кровати и уходил в ванную с совершенно разбитым видом. Попов усиленно желает вбить себе в голову, что это все из-за измотанности и непривычки, чтобы заглушить неприятную тягу в груди, говоря себе, что навряд ли кто-то будет чувствовать себя иначе, когда чужие руки смыкались на шее в натужном удушье, перед этим выпоров, поставив перед собой раком.

Спустя час все закончилось и Антон снова чувствует себя таким, как раньше. Он задумывается над тем, что все произошедшее походит на стадии наркотического опьянения — деление на этапы, закономерность и вытекание реакций друг из друга, уходящая длительность эффекта и болезненная необходимость в новой дозе. Но сейчас мальчишку отпускает и он снова берет над собой контроль, не от чего не завися. Он откладывает книгу, дочитывая интересный момент — муж ловит жену на измене, которая была ему выгодна*, и возвращается в зал, останавливаясь в дверном проеме и глядя на Попова, который до сих пор не вставал с кровати.

— Ты так и будешь лежать тут целый день? — раздраженно говорит Шастун, глядя на Арсения и чуть хмуря брови. — Дома еды нет. Так что, если не желаешь отрывать свою задницу от дивана, то дай мне денег, я схожу за продуктами, — продолжает Антон. Он чувствует, что действительно хочет есть, хотя этого не было уже давно. Он не чувствует тошноты от упоминания о еде, не собирается насильно давиться обедом. Впервые за долгое время организм, убитый всевозможной химией, взаправду испытывает человеческий голод. Это непривычно, и это странное чувство воодушевляет, давая понять, что все его усилия не напрасны и он сделал маленький шажок вперед. У Антона правда нет денег, последние он потратил на различные психотропы, а из работников Арсения, на которых он должен доносить никто не прокололся, во всяком случае не на Шастуне.

Арсений приходит в себя только когда Антон возвращается в зал, вырывая его из состояния блаженной дремоты. Он смотрит на Шастуна, подмечая, что тот выглядит свежо и опрятно, однако обтягивающие цветные бусы на шее немного пугают, но мужчина тайно был доволен своей работой. Попов измученно вздыхает, с кряхтением поднимаясь на ноги.

— Пойдешь в магазин, надень что-нибудь с воротником. Я, конечно, рад, что ты так выглядишь, но окружающие будут немного в ужасе от этой пестроты у тебя на шее, — отзывается мужчина, копаясь в карманах джинсов, ища бумажные деньги. — Ты вообще как, в порядке? — Арсений старается это спросить отстранено, показывая напускное безразличие и ленивый интерес, заталкивая подальше волнение и неловкость.

— А с чего мне быть не в порядке? Все заебись, — беспечно отзывается Антон, забирая несколько выпрямленных тысяч из рук мужчины. Их пальцы сталкиваются до жути банально, и Шастун дергает рукой, ощущая непривычное мягкое покалывание тока, ползущее по руке. Мальчишка отговаривается от этого контрастом температуры — его руки всегда ледяные, а Попов всегда теплый. И как он только не задыхается в своем теле, от которого постоянно идут волны пышущего жара?

Антон подходит к шкафу, держа в руке деньги, а другой рукой начинает перерывать беспорядочные стопки одежды, ища что-нибудь поприличнее. Он вытаскивает черную водолазку Попова с горлом и сразу же скидывает футболку, натягивая ее на себя. Кофта висит на его костлявом теле в некоторых местах, но это лучшее, что можно было надеть. Не то чтобы мужчина такой подкаченный, он даже ростом ниже Антона на несколько сантиметров, но его одежда смотрится растянутой и обвисшей на тощем пареньке.

— Ну как, пойдет? — спрашивает Шастун, по привычке оттягивая низ водолазки и поправляя высокое горло, почти закрывающее все шею. Кофта не была новой и горловина оказалась растянутой, поэтому пришлось ее немного подкатать, чтобы не выглядеть совсем по-идиотски.

— Да, нормально, — отзывается мужчина, разглядывая парня, стоящего в его одежде. В груди котиным мурчанием отзывается тепло и легкая вибрация, потому что мальчишка выглядит действительно нелепо в этой старенькой растянутой Поповым водолазке, но так по-домашнему, так просто и уютно, что на Арсения находит неясный порыв схватить его сзади в кольцо рук и зарыться лицом в загривок. Дилер качает головой, быстро отворачиваясь и начиная смотреть в окно. — Будешь в магазине, купи мне сигарет и горький шоколад, — говорит мужчина, снова поворачиваясь в сторону Антона и видя, как тот сводит брови к переносице, беззлобно усмехается. — Ты не слышал что ли? Я хочу курить, а еще хочу горького шоколада. Я люблю его, так что купи, пожалуйста.

— Ладно, — Антон небрежно кивает, делая вид, что ему все равно, но его губы так и норовят растянуться в глупую улыбку. Поэтому что Арсений весь такой из себя крутой, властный и опасный наркобарон, ставящий на колени и нагибающий раком, имеющий влияние в городе и торгующий тоннами вмазок**, колес и кучей другого товара любит шоколадки. Поэтому Шастун все таки не выдерживает и, выходя за дверь, тянет губы в детской умильной улыбке.

Антон доезжает на автобусе до небольшой Пятерочки и берет железную корзинку на ручках. Проходясь по рядам магазина он ловит на себе косые и неприязненные взгляды, к которым уже привык. Людей интересует не неестественный белоснежный цвет лица Шастуна и не широкие болты слезящихся глаз торчка, а налитые синяки, мельком выглядывающие из под горлышка водолазки, когда парень нагибается или тянет руку, чтобы достать товар с верхних полок. Мальчишка внимательно изучает этикетки на горьком шоколаде, вчитываясь и анализируя состав — когда-то он питался исключительно здоровой пищей, тщательно следя за этим. Он берет плитку Бабаевского шоколада с содержанием семидесяти пяти процентного какао и кладет в корзину, где помимо него лежит с десяток бутылок темного пива, крупы, молоко, овощи, фрукты и пару лотков мяса, и Антон задумывается, что надо было брать тележку, чтобы не нести некоторые продукты в руке. Он не думает, что все это им пригодится, но жадность и чувство голода берут вверх, да и деньги все равно Попова.

— Три пачки Мальборо, — говорит Антон кассирше, которая мерным пиканьем пробивает продукты. После чего расплачивается, выкладывая почти все деньги данные ему Арсением и докидывает оставшиеся продукты в пакеты. Его пальцы перетягивают ручки пакета, больно впиваясь в кожу, а руки начинают ныть. Дверь от подъезда сломана, поэтому он заходит в него, не доставая ключей. Шастун начинает стучать ногой в дверь, потому что руки заняты, чтобы позвонить в звонок или достать связку из кармана штанов, нетерпеливо дожидаясь Арсения, который должен открыть.

За то время, пока Антон ходил за продуктами, Попов наконец-то поднимается с кровати, еще раз быстро обмываясь в ванной и наводя порядок в зале, раскладывая вещи в шкафу и загружая стиралку. Он слышит настойчивые и сильные пинки в дверь, настораживаясь и подумывая о том, как будет сбегать через окно второго этажа, но все-таки тихо выходит в темный коридор, внимательно и чуть боязливо заглядывая в глазок, прежде чем открыть дверь Шастуну.

— Тебе задница мешает передвигаться быстрее или в чем дело? — раздраженно язвит мальчишка, заходя в квартиру и ставя пакеты на пол в коридоре, чтобы разуться.

— Мне мешает факт того, что я нахожусь в розыске! Так что скажи спасибо, что я не свалил через окно, когда ты начал со всей дури долбить ногой в дверь. Ключами пользоваться не научили что ли? — отзывается Попов, поднимая набитые пакеты с полы. — Ты что, весь продуктовый решил вынести? Или жадность заела? На халяву же все, — продолжает ехидничать мужчина, с поднятой бровью глядя на Шастуна.

— Я купил все необходимое, или ты предпочитаешь питаться воздухом? — огрызается мальчишка, не желая уступать мужчине. Он не знает зачем столько всего набрал, просто захотелось. Арсений вздыхает так, словно Антон неразумный ребенок, и проходит на кухню ставя пакеты на стол. Шастун быстро заходит в зал, стаскивая с себя водолазку и оглядывая комнату в поисках своей футболки, и не находя ее лезет в шкаф доставая новую. Заходя на кухню он сразу же достает из одного пакета пачку сигарет, снимая с нее шебуршащую пленку, и прикуривает, начиная разбирать пакеты и выкладывая продукты на небольшой столик.

Арсений помогает ему выкладывать продукты. Он достает яблоки и апельсины в целлофановых пакетах, и начинает звонко смеяться, когда натыкается на несколько связок еще чуть зеленоватых бананов. Его смех звучит задорно и весело, разливаясь по квартире звонким колоколом.

— Ты хочешь сказать, что нам необходимо такое количество бананов? Или ты собрался их не только есть, а? Если так, то извини, котенок, я в такие игры не играю, — продолжает хохотать мужчина, выкладывая из пакета остальные продукты.

— Обсмеяться можно, — раздраженно отзывается Антон, качая головой на шутку Арсения. — И да, проясним сразу, я не собираюсь быть временной заменой твоей Ангелины, так что готовить тебе не буду, — продолжает мальчишка, кидая на мужчину быстрый взгляд и протискиваясь к холодильнику.

— Детский сад. Ты уже который раз называешь Алену другими именами и еще не разу не повторился, в этом плане у тебя феноменальная память, хотя у торчков обычно с ней большие проблемы, — кидает Попов, ехидно щурясь и поворачивая к Шастуну голову. — Аленка не готовит у нас дома, обычно это еда вынос или мы идем в ресторан, если удается провести полноценный вечер вместе. И вообще, Тош, я тебе предоставляю абсолютно все — у тебя есть жилье, я тебя кормлю за свой счет, одеваю, дохрена плачу за ерундовую работу, даже иногда трахаю, а ты даже не хочешь меня кормить? Ну нет уж, так не пойдет, тем более ты с этим отлично справляешься.

— Самый умный тут? — Антон кидает это с вызовом и глупой злобой во взгляде, потому что Арсений прав. — Меня зовут Антон, Сень, пора уже запомнить, — мальчишка раздраженно чеканит, вырывая связку бананов из рук мужчины и смотря ему прямо в глаза. — Твое чувство юмора такое же жалкое, как и потуги в постели. Так что, если кто кого и должен благодарить после секса, то это только ты меня, — самодовольно продолжает Шастун, растягивая губы в кроткую усмешку и задирая нос. Мужчина на это только ухмыляется, сдерживая внутри приступ смеха, и подходит к отвернувшемуся парню, вставая сзади. Одной рукой он шлепает его по тощей ягодице, а после мягко сжимает ее пальцами, наваливаясь грудью на спину напрягшуюся Антона.

— Малыш, ты кончил от одного только моего члена в твоей заднице, ни разу к себе не прикоснувшись, не думаешь, что твоя детская напыщенность абсурдна? — Арсений говорит это ровным голосом с издевкой, прижимаясь к Шастуну теплой грудью.

Мальчишка так и замирает с бананами в руке, замолкая и не зная, что ответить. На месте, где лежит рука мужчины все горит огнем, пульсирует и отдает стреляющей болью, и Антон едва сдерживается, чтобы позорно не заскулить, сохраняя высокомерный и безразличный вид, хотя это действительно больно.

Он не понимает, что позволяет себе Попов, потому что ему совсем не понравилось.

Вранье.

И он больше не позволит ему нечто подобное, не желая это повторять.

Еще одно вранье.

— Ты купил мне шоколад? — тихо и спокойно спрашивает Арсений и легонько кусает Антона в плечо, а после трется о него носом, выдыхая, и снова возвращается к столу с почти разобранными пакетами.

— Да, в этом пакете, он хоть и недорогой, но достаточно хороший и полезный, — отзывается мальчишка, видя как Попов достает чуть шуршащую плитку Бабаевского.

— Чего-чего? Хороший и полезный? Да ты шутишь, Тох. Ты сам травишься наркотой, но при этом пытаешься поддерживать правильное и здоровое питание? — мужчина начинает посмеиваться, не сводя удивленного взгляда с разозленного парня.

— Иди ты нахуй, ладно? — шипит мальчишка, хмуря брови. — В этом нет никакой связи, ты даже этого не понимаешь или не хочешь понимать. Или ты действительно сам по себе настолько тупой? Ты вообще в школе, как все нормальные дети учился или с самого рождения начал толкать это дерьмо, чтобы опускать и гнобить людей, которые на нем сидят? — Антон не понимает, что говорит, и может быть, в какой-то степени мужчина прав. И скорее всего из-за его правоты и голой правды Шастуна пробивает бессильная злоба, которую нужно выплеснуть, не имея больше возможности держать при себе.

— Если бы твой язык не был настолько острым и ты бы подумал головой, прежде чем что-то сказать, то понял бы, что я имею ввиду на самом деле совсем другое. Твоя здоровая и правильная пища не продлит тебе жизнь, если ты и дальше будешь травиться этой дрянью, — низко и ровно проговаривает мужчина, распаковывая шоколадку и кусая прямо от плитки, не желая отламывать квадратики. — И да, я не закончил школу. После десятого мне пришлось уйти, потому что моя мать не вывозила одна. Сначала я мотался по мелким приработкам, потом когда все начало более менее налаживаться подал документы в колледж на основе девяти оконченных классов, в институт бы я все равно не попал. С третьего курса мне пришлось уйти, потому что в семье дела по пизде пошли, того, что я делал было не достаточно и я влез в этот бизнес, чтобы толкать дерьмо и опускать и гнобить людей, которые на нем сидят, и чтобы, блять, прокормить семью, потому что я был самым старшим, — глухо проговаривает мужчина, опуская застывшие и пустые глаза вниз, чувствуя как в груди что-то обиженно жмется и тянет.

Сначала Антон никак не реагирует, продолжая перебирать продукты с насмешливым и раздраженным лицом, но когда мужчина заканчивает, потерянно и словно стыдливо опуская вниз глаза, Шастун чувствует, что сделал что-то не так. Мужчина впервые рассказывает что-то о себе и о своей прошлой жизни, и это заставляет мальчишку ощутить укол вины, постепенно осознавая, что произошло. Он никогда бы не стал язвить об этом, зная, что это на самом деле так.

— Прости, я не знал, — Антон говорит тихо и искренне, кидая взгляды на мужчину. В его голосе больше нет той злости и ядовитости, которые распирали его несколько минут назад, заставляя ляпнуть первое, что пришло в голову и о чем Шастун даже не подумал. Парень тушит окурок о стенку пепельницы, стоящей на подоконнике, и пытается сдержать рвущиеся наружу оправдания, потому он не должен оправдываться, ведь сам Попов относится к нему, как к дерьму, никогда не извиняясь и не оправдывая своего поведения. Арсений кажется таким поникшим, маленьким и разочарованным, словно ему в самом деле стыдно за себя, но он так усиленно пытается это скрыть, что мальчишка не выдерживает. — Арс, прости, правда, я не хотел. Я вообще считаю, что учебные заведения во многом переоценены, — начинает Антон, усмехаясь своим же мыслям. Когда-то это стало одной из причин, почему он подсел на препараты, но сейчас кому, как не ему знать, что система способна сделать с человеком. — Я так не думаю на самом деле, неважно, окончил ты полностью школу или нет, просто ты постоянно говоришь о том, какой я бесполезный и как глупо все проебал, и что ты бы хотел все то, что было у меня… Прости, я ляпнул со злости не подумав, Арс. Если бы я знал, что все так, то я бы не стал говорить этого. Извини, я не нарочно, Сень.

Антону так не привычно говорить с Арсением просто, не пререкаясь, не ерничая, не находясь под действием препаратов, будучи обдолбанным в дрова. Он чувствует себя маленьким и смущенным, потому что думает, что Попову на самом деле наплевать на его извинения и на то, что он думает.

Потому что он просто ебаный наркоман, которых Арсений презирает, поливая грязью.

Мужчина и сам смущается, теряясь на мгновение из-за того, как правдиво частит Шастун, которому стало действительно стыдно за свой острый язык и который стушевывается, краснея кончиками ушей и опуская глаза. Попов мягко улыбается и снова подходит к мальчишке, обходя его и вставая сзади. Он кладет одну ладонь на его талию, притягивая к себе, а другой обхватывает его тонкое запястье, начиная успокаивающе поглаживать большим пальцем.

— Ну тише… Чего ты так разнервничался-то? Все нормально, — тихо и спокойно отзывается Арсений, укладывая подбородок на костлявом плече Антона и прижимаясь к нему. — Меня пиздец как злит, что подобные тебе люди проебывают все ради этих несчастных книжек***, а кто-то вынужден все жизнь пахать и все равно не может себе этого позволить, — со вздохом признается мужчина, продолжая держать тело Антона возле себя, даря тепло и успокоение.

Шастун сглатывает острый комок, вставший поперек горла от этих слов. Эти слова неприятны, в них есть раздражение, презрение, а еще безоговорочная правда, от которой становится больно и досадно.

— Мне жалко, что я получил все то, чего так хотел ты. Знаешь, кажется, если бы мы могли поменяться местами, я бы отдал тебе все, что имел сам, лишь бы ты распорядился этим куда лучше меня, — в голосе Антона нет яда или издевки, он не пустой и не безразличный, скорее смиренный и отчаянный, полностью принимающий слова мужчины. Он тупо смотрит на жилистую руку Попова, усеянную коричневыми родинками и продолжает неподвижно стоять. Ему тоже жаль и он тоже злится, что все проебал. А что ему еще сказать? Неужели Арсений думает, что кто-то из наркоманов рад своей зависимости от препаратов? Рад узнать, что его жизнь полностью проебана и как раньше уже никогда не будет? Что он причиняет боль своим близким? Что он медленно разлагается, со временем прекращая быть похожим на человека? — Я что-нибудь приготовлю, — холодно говорит Антон, отстраняясь от мужчины и подходя к столу, чтобы забрать гречку и макароны и кинуть их в ящичек.

Арсений тяжело вдыхает, следя за Шастуном голубым глазами и абсолютно не зная, как с ним разговаривать.

— Антон, я ни в коем случае не обвиняю тебя в своих неудачах, просто говорю, что ты можешь быть лучше и без всего этого дерьма. Если ты захочешь поговорить, я никогда не буду против, запомни это, пожалуйста, — Попов говорит это ровно и спокойно, последний раз смотрит на Антона и выходит из кухни, оставляя плитку шоколада на столе.

Больше нет настроения есть сладости.

Антон глубоко дышит, подходя к раковине и опираясь на нее руками. Его мелко трясет и он тщетно пытается унять дрожь в руках. Мальчишка кидает взгляд на навесной деревянный шкафчик, борясь с невыносимым и злым желанием. Там лежат еще не разбитые кристаллы синего льда, которыми он мог бы объебаться сейчас до потери сознания. Он купил его еще давно и оставил пакетик на черный день. Он мог бы послать все нахуй, упав в черную дыру забвения и безумия, послать нахуй Арсения с его осуждением и хорошо читаемым презрением во взгляде, которое кажется неотрывно въелось в голубую радужку.

Но он не будет этого делать.

Антон открывает другой шкафчик и достает пластинку нейролептиков****, запивая водой из под крана две таблетки, надеясь, что буря внутри уляжется. Он не будет плакать и доставлять этим садистскую радость мужчине, который так прочно решил бороться за нравственность и постоянно выказывать свое отвращение и превосходство. Антон с ненавистью прокручивает в голове последние слова Арсения, раздражаясь еще больше его самонадеянности и великодушию святого отца.

Шастун решает приготовить поесть, стараясь сбежать от холодного шквала волн внутри, которые нарочно пробивают на эмоции. Все прошло, его немного отпустило, а потом появился этот высокомерный урод со своим мнением, пронизанным гадливостью и голой правдой. Мужчина всегда заставлял Антона чувствовать себя жалким, никчемным и бесполезным, прикрываясь липовым желанием помочь и своей бедной рыцарской благородностью.

* — сцена из романа французского писателя Ги де Мопассана «Милый друг» (1885 г.), в котором идет речь об авантюристе, мечтающем сделать блестящую карьеру. У него нет талантов, только своей внешностью он может покорить сердце любой дамы, а совесть прощает ему любую подлость, именно этого и хватает для того, чтобы стать сильным мира сего;

Вмазка** — доза наркотика;

Книжка*** — пакетик с наркотиком;

Нейролептики**** — психотропные препараты, подавляющие психическую нервную деятельность, эмоциональное состояние, поведение и способные устранять бред, галлюцинации, другие проявления психоза.

                              ***

— Иди, все готово, — бросает Антон, заглядывая в зал через пол часа. Он приготовил еду и Попову тоже, показывая то, что он выше этого. Он не бесполезный, не никчемный. Он не сдается и у него все получится. И он не должен быть лучше, тем более ради одобрения своего дилера.

Мужчина только тяжело вздыхает и закатывает глаза на очередной перепадок настроения Шастуна, к которым уже привык — для наркоманов свойственна резкая смена эмоций. Он поднимается с кровати, откладывая книжку в мягкой обложке, и плетется на кухню.

Антон садится на жесткий стул, спиной к двери, и сразу же жалеет об этом. Его походка чем-то походила на утиную, потому что внутри все болезненно тянуло и простреливало, тело отдавалось немой ломотой, а твердое касание к ягодицам со временем становилось еще больнее, вызывая звонкие отголоски колющей боли во всем теле, словно множество маленьких иголочек. Мальчишка пытается воинственно усидеть ровно, испытывая зуд на обеих ягодицах, неловко дергаясь и аккуратно елозя по стулу, в конечном итоге не выдерживая и поднимаясь на ноги. Глупая мысль есть стоя отпадает, потому что руки не перестают дрожать, непроизвольно дергаясь в резком треморе, а ноги слишком ослабевшие. Мальчишка тяжело выдыхает и отодвигает стул рукой, медленно опускаясь перед столом на коленки. Столик совсем низенький, а парень достаточно высокий, поэтому он принимается за еду, стараясь игнорировать удивленные, а после насмешливые глаза мужчины. Шастун приготовил суп-пюре с курицей и поджарил в духовке кубики из и так подсохшего белого хлеба, чтобы кинуть в тарелку.

Арсений продолжает лукаво улыбаться, видя жалкие потуги мальчишки усидеть на месте, а после его губы растягиваются в широкую самодовольную и издевательскую улыбку, когда он видит, что тот и вовсе решил избавиться от стула, чтобы поудобнее встать на костлявые коленки перед столом.

— Давай ты просто промолчишь, ладно? — тихо и искренне произносит Антон, потому что действительно чувствует себя смешно и нелепо. — Потому что я в нескольких шагах от того, чтобы надеть тарелку тебе на голову, — Шастун начинает язвить, словно это является его защитой. Он чувствует себя слабым и смешным, поэтому старается поглубже залезть в колючий панцирь. Его голос звучит пусто и устало, потому что таблетки дают о себе знать, а внутри продолжает гореть желание поддаться обстоятельствам, вытряхнув на стол содержимое, измельченное в состояние порошка, и вдохнув две желанные дорожки, чтобы наконец-то погрузиться в чувство покоя, легкой радости и безразличия.

— У тебя и так все тело в синяках, хочешь еще и коленки натереть? Может быть, подстелить плед? Будет гораздо удобнее, — тихо и непривычно участливо спрашивает мужчина, прекращая улыбаться и смотря на Антона немного тревожно. Внутри растет чувство вины и желание защитить мальчишку, который выглядит как побитый щенок, но все равно продолжает рычать и нелепо кусаться. Слыша в ответ тишину, Попов поднимается на ноги и идет в зал, принося с собой мягкий коричневый плед. Арсений садится на стул Шастуна, придвигая его обратно к столу, стелет плед себе на коленки и за подмышки тянет на себя Антона, усаживая его к себе. — Прекрати выебываться и ешь, потому что тебе больно, а так будет легче, — мужчина строго и уверенно говорит это на ухо Антону, когда тот начинает бормотать, норовя слезть с удобных колен. — Это очень вкусно, ты действительно замечательно готовишь, — отзывается мужчина, перегибаясь через коротенький стол и подтягивая к себе свою тарелку с недоеденным супом.

Сидеть мягко и не так больно, намного удобнее и лучше, чем стоять на коленках, но Антон никогда этого не признает вслух и не скажет Попову простого «спасибо». Он только лишь кивает на комплимент своим кулинарным способностям, продолжая есть ложкой из своей тарелки теплый суп. Немая тишина в доме и глухое звяканье ложек о край тарелки перестают давить, и Шастун наконец-то расслабляется, наслаждаясь забытой обстановкой покоя и комфорта в квартире и непривычной едой, которую организм может принимать.

Закончив, Антон слазит с коленок Попова, которые успели хорошо затечь, и ставит тарелки в раковину, накрывая стоящие на столике сухарики маленьким полотенцем. Арсений тихо поднимается со стула и подходит к окну, чтобы прикурить, предлагая Шастуну сигарету из пачки, который тоже закуривает, не имея возможности даже опереться на столешницу, потому что ягодицы снова начинают полыхать огнем, словно их трогали не руками, а стеблями молоденькой крапивы.

                              ***

Антон падает на кровать, чувствуя свинцовую тяжесть в теле и наслаждаясь холодом простыни, выпитые за день таблетки окончательно бьют в голову. Вскоре рядом с ним оказывается Арсений, начиная возиться в одеяле, чтобы улечься поудобнее. Он уже настолько привык к мальчишке, что не задумываясь приобнимает его, чуть крепче нужного сжимая руку на худом теле.

Антон чувствует наваливавшуюся усталость, тоже устраиваясь поудобнее в горячих и сильных рукам мужчины. Он вспоминает, как раньше, когда он был еще школьником, вся семья собиралась в зале, где стоял широкий телевизор, с мягким оливковым диваном и двумя креслами, чтобы посмотреть какой-нибудь фильм перед сном.

— Не хочешь купить телек? Мы бы могли смотреть кино, — тихо спрашивает Антон, ровно и спокойно дыша рядом с теплым боком. Арсений уже давно подумывал о покупке телевизора, но затея отходила на задний план, когда нужно было собирать шмотки и уезжать из города. Чаще всего он привозил с собой ноутбук, но в этот раз не успел его взять, да и не было в этом особой необходимости.

— Могли бы, а потом? Ты продашь его за дозу, или макил это не твое? — с грубой издевкой в голосе отзывается Арсений. Он нарочно привез парня именно в эту квартирку, потому что в ней не было ничего ценного. Дилер мог отвезти его на свою дачу, тоже в Подмосковье, или к себе домой на жилую квартиру, но Попов всегда учитывал, что Шастун наркоман, поэтому всегда был риск остаться обкраденным — именно из-за этого он привез его сюда.

— Ясно, — глухо и низко отвечает Антон, отворачиваясь на другой бок, тупо глядя в темнеющую стену комнаты, но руку мужчины с себя не сбрасывая. Ему становится обидно и тяжело, потому что он искренне не понимает, зачем Арсению все это нужно.
Мальчишка не понимает этого жертвенного акта благотворительности. Может быть ему просто удобно коротая время здесь, кого-то трахать, чтобы было не так скучно? У него есть девушка и он может снять шлюшку в городе, Антон не думает, что ему откажут. Парень не может в полной мере оценивать реальную жизнь, почти отвыкнув от нее, постоянно забываясь в выдуманном мирке под действие мета, но два и два сложить пока еще может — от него проблем и мороки в несколько раз больше, чем банального удовольствия, которое явно того не стоит. Шастун задумывается иногда, что Арсению это просто нравится точно так же, как и физические унижения. Он снова снова опускает Антона ниже плинтуса, каждый раз указывая на то, какое он дерьмо и как не может пересилить себя, взяться за голову и начать заново. В голове у мальчишки роятся отчаянные и ненавистные мысли и он действительно думает, зачем ему браться за голову и начинать заново. Зачем изнывать, терпеть, изводить себя, если он слабый, если он в любом случае так и останется законченным наркоманом и относится к нему будут так же, как и Попов, не зависимо от того, объебан он до потери сознания или нет. Он стискивает зубы, сдерживая тоненькую стенку слез в глазах и намереваясь встать, чтобы раздолбить коня* с синенькой желанной отравой. — Да убери ты, блять, руку, — огрызается Шастун, пытаясь вылезти из под крепкой хватки на животе, которая не дает скатиться с кровати, потому что садится на задницу больно.

Арсений тяжело выдыхает и хмурит брови, сжимая руку еще сильнее и подтягивая Антона к себе. Мужчина чуть приподнимается на локте, чтобы заглянуть в лицо Шастуна, который ведет себя как ребенок.

— Ну и какого хрена ты себя так ведешь, Тох? Если что-то не так — можешь сказать об этом мне, а не огрызаться, замыкаться в себе и избегать, — Арсений старается говорит размеренно и спокойно, но раздражение к ребячливости мальчишки слишком явно выглядывает из-под нахмуренных бровей.

— Что? Что мне, блять, надо сказать тебе?! Что меня просто выводит из себя, как ты каждый норовишь ткнуть меня носом в мои же неудачи?! Что я не хочу каждый божий день слушать о том, какой я никчемный и неблагодарный ребенок?! Что я не понимаю, какого хрена тут вообще делаю?! Что я не знаю, почему ты продолжаешь до сих пор со мной ебаться?! — Антон истерично брыкается в руках мужчины, чувствуя как на глазах закипают слезы, но все равно продолжает кричать, смотря прямо на Попова. — Что мне хуево?! Что мне надо сказать, тебе Арсений?! Чтобы что? Чтобы услышать, какое ты испытываешь ко мне отвращение, когда я жалею себя?! Услышать, как тебе на самом деле похуй на меня, и что я все должен сделать сам?! Я знаю все. Все, что ты захочешь мне сказать, поэтому не вижу смысла снова доставать это грязное белье наружу и тем более делиться им с тобой! Я не такой. Ясно тебе?! Я не такой, как ты обо мне думаешь! Я тоже зашиваюсь от непонимания всей этой херни, которая творится вокруг меня, но я не буду просить тебя о помощи в очередной раз, потому что ты меня осуждаешь! Ты не принимаешь этого всерьез или не хочешь принимать! Ты постоянно, блять, осуждаешь! А я не ною, и не жалею себя! Я не пытаюсь вызывать твою жалость или что ты там вбил себе в башку. Каждая попытка поговорить с тобой сводиться именно к этой хуйне! Я не понимаю тебя, Арс! Чтобы я не сказал, чтобы я не сделал — я жалею себя, но это, блять, не так! Ни разу это не так, слышишь?! Я не жалею себя! Не жа-ле-ю! Я ненавижу себя не меньше, чем ты, я противен себе не меньше, чем тебе, когда просто смотрю на свое отражение в ванной! Да, мне жалко, что я такой идиот, жалко, что я причиняю столько проблем, но я себя не жалею! Я не слабый, Арс, я не слабый. Я не упиваюсь этим дерьмо, ясно? Я не знаю, что ты хочешь услышать… Я не знаю, Арс…

— А теперь послушай меня, Антон, — Арсений говорит спокойно и честно, наклоняясь чуть ниже, чтобы смотреть прямо в глаза, ведь глаза никогда не обманут, правильно? — Если бы я тебя ненавидел, если бы ты был мне противен и отвратителен, то я никогда, слышишь меня, никогда не позволил тебе носить мои вещи, жить в моем доме, я бы не позволил тебе даже касаться себя, не то что заниматься сексом. А знаешь почему? Хочешь знать? Потому что ты прекрасный, Антон. Ты прекрасен, даже когда объебан в хлам, не соображая где ты и кто ты, даже когда тебя ломает без препаратов, даже с этими синяками на теле и этой болезненной худобой. Ты невероятный. Ты очень умный и превосходно готовишь. И ты красивый, ты очень красивый, Тош. И я ни в коем случае не стараюсь тебя унизить или задеть, я не считаю тебя ничтожеством и потерянным торчком, я говорю все это для того, чтобы ты сделал хотя бы маленькую попытку, малюсенький шажочек к тому, чтобы слезть с этой дряни. Таких людей, как ты — мало, я почти таких не встречал, — мужчина говорит тепло и откровенно, не раздумывая над словами и отвечая так, как есть на самом деле. — Я помогу, если ты попросишь. Я помогу, если ты захочешь, чтобы я помог.

Голос Арсения прямой, чистый и низкий, а взгляд уверенный и открытый, показывающий, что мужчина говорит правду. Антон теряется, словно слова Попова сбивают с него всю спесь, злобу, раздражение одним махом и он искренне не понимает, почему хочется верить. Антон не может отвести блестящий взгляд от голубых глаз Арсения, которые сейчас напоминают августовское небо в первые часы рассвета.

— Как ты себе это представляешь, Арс? — тихо, без тени язвительности или злости, спрашивает Антон с непониманием смотря на мужчину. — Как ты поможешь мне? Переедешь сюда? Будешь сидеть со мной сутками напролет? Или подселишь меня к своей девушке, представив двоюродным братом из русской глубинки? — также тихо продолжает Антон, с доброй и смиренной усмешкой в голосе. Арсений наклоняется еще ближе, разглядывая лицо мальчишки, и в моменты тишины, когда никто не говорит, можно услышать их дыхание, теперь смешанное воедино.

— А что, ты так сильно хочешь со мной жить? — задорно шепчет Арсений, быстро одергивая себя, понимая, что это лишнее и сейчас лучше спокойно поговорить. — буду здесь пару ближайших недель, может быть, месяц. Обычно все эти дела не решаются за три-четыре дня. Кто тебе вообще сказал, что мне нужно сидеть с тобой сутки напролет? Я же вижу, мое присутствие здесь тебя раздражает, так зачем усложнять, я же не слепой, Тох.

— Нет, я… — Антон мнется и запинается, не зная стоит ли говорить об этом вслух. Он даже самому себе боится сознаться, отгораживаясь глупыми отговорками или предпочитая совсем не думать об этом, чего уж говорить о Арсении, который постоянно выбивает мальчишку из колеи своим неоднозначным поведением. — Я не могу один. Мне не нравится быть одному. И Арс, я… Я пытаюсь перейти на таблетки, чтобы погасить ломку и снизить дозу, — Антон проговаривает это быстро и смущенно, отводя взгляд и сглатывая, потому что смотреть в глаза мужчины становится невыносимо. — У меня… У меня такое чувство, будто реально едет крыша, будто я, блять, схожу с ума, и я не могу, я не знаю… Мне не нравится просыпаться в пустой, словно мертвой квартире после нескольких суток сна, понимаешь? Мне страшно, мне становится страшно, Арс, на трезвую голову это очень, очень страшно… И я просто не знаю… Не знаю, — у Шастуна начинает дрожать и срываться голос, словно он не шепчет, а кричит. Он говорит медленно, с расстановками, будто обдумывая каждое слово, когда в голове на самом деле все мешается в кашу и не давая возможности выцепить хоть одну мысль из слипшегося клубка.

Он боится.

Он боится и не хочет показаться
Арсению слабым, жалким и смешным. Не хочет казаться нуждающимся именно в нем, в Арсении, всеми силами заставляя себя поверить, что это не так. Ему сложно справляться с этим одному, правда сложно одному слезть с мета, а потом еще и лечиться**, загибаясь в холоде и борясь с безумным желанием вернуться к самому началу, чтобы в последний раз почувствовать живительную струю в крови. Мальчишка не решается взглянуть на мужчину, надеясь, что тот не ухмыльнется волчьим оскалом и не воспримет это, как повод для собственного самолюбия и новых издевок, словно он совсем и не слышал, что до этого говорил Попов.

Арсений слушает внимательно, смотря встревоженным взглядом в лицо Шастуна. Он и раньше об этом догадывался, потому что мальчишка не просто так писал ему странные и глупые сообщения с предложением поужинать или порвать его, как того парня. В голове Арсения наконец-то становится яркая картинка и внутри успокаивается водоворот смятения, поэтому он позволяет себе спокойно выдохнуть, кротко улыбнуться, кинуть емкое, но немного досадное «ладно» и отстраниться от Антона, ложась на спину рядом с парнем.

— У меня так с Аленкой все начиналось. Мне хотелось, не нравилось быть одному, а она постоянно каким-то чудесным образом оказывалось рядом, и я сдался, так спокойнее и проще, — после недолгой тишины говорит Арсений, озвучивая то, о чем думал после слов Антона. Это сейчас у них все развалилось, но они все равно продолжают шататься по руинам, как две поникшие тени, потому что привыкли. Попов знал с самого начала, что с Аленой у него не будет любви, что они теперь просто притерлись друг к другу, что Арсений просто нуждается в поддержке и чьем-то присутствии, как и все живые люди.

Антон не удивляется, да и давно уже думал о том, что Арсению с девушкой просто удобно, иначе бы он не трахал местного торчка, сидящего на мете. Но все-таки мальчишка задается вопросом, как можно жить с кем-то находясь в отношениях, и при этом не испытывать ничего, только лишь нарастающую неприязнь и раздражение, не имея возможности избавиться ни от этих чувств, ни от человека.

— Погоди, Антон. Ты правда принимаешь таблетки? И как давно? — с неподдельным интересом и удивлением в голове спрашивает мужчина, отвлекая Антона от своих откровений.

— Неделю, может чуть поменьше. Я накупил себе кучи психотропных, знаешь, транки, есть герфа*** и прочая херня, совсем детская. Иногда я мешаю их с метом, иногда просто закидываюсь, они… Они вырубают, когда хочется дозы, хоть немного, но блокируют ломку. Это не правильно и будь я в петнашке****, меня бы так не лечили, но это помогает. Немного, конечно, но помогает, — Шастун мнется, говоря тихо и стесненно.

— Конечно не лечили бы, это не правильно и я не думаю, что так ты не посадишь себя еще больше, но некоторые торчки действительно боролись с зависимостью и ломкой психотропами, смотри только не подсядь на них. В любом случае, спать намного лучше, чем переживать ломку на сухую в трезвом сознании, — Арсений быстро вспоминает оказание психотропных препаратов на организм, хотя скупают их у него мало и редко, это дела лепил*****, не его. Мужчина думает, что надо бы обязательно узнать о том, как лучше всего быть в это ситуации у знающих людей, когда он сможет снова отправиться в город.

— Вы давно вместе? С Аленой, — после недолгого молчания спрашивает Антон, впервые за все время правильно называя ее имя. У мальчишки нет ни сил ни желания выебываться перед Поповым, пока он лежит с ним и спокойно разговаривает.

— Неужели я это слышу? Ты действительно правильно назвал ее имя или это я просто привык и мне кажется? — по-доброму усмехается Арсений, поворачивая голову к Шастуну и разглядывая его нечеткие контуры лица в свете желтого фонаря, бьющего сквозь тоненькие узорчатые занавески. — Да, лет шесть уже точно, может больше. Но виделись мы из них, наверное, года два. А ты? У тебя была девушка или не знаю… невеста? Ну, что-то серьезное было?

— Было. С книжками и тетрадками, — усмехается Антон, боковым зрением кидая на Попова взгляды. — У меня была девушка, но ничего серьезного. Ты считаешь, что мне все досталось так легко, а на самом деле я пахал день и ночь, то на работе, то на учебе. Поэтому, кроме них меня никто не ебал. Я не был тем парнем, у которого не было друзей и все мысли были заняты только учебниками, нет. Просто все это отходило на второй план, я не считал это чем-то важным и необходимым. Все мои мысли заняты поступлением в престижный вуз, потом тем, чтобы удержаться на плаву, потому что бюджетникам намного проще накосячить, а потом появились наркотики, кроме которых меня ничего не парило и я был занят только мутками******. — Наверное, отношения просто не для меня. Это сложно, это огромная ответственность, да и, блять, кому сейчас нужен конченый наркоман? Зачем привязывать и обязывать кого-то еще, если все мои родные и так страдают от моего присутствия в их жизни? Зачем давать какие-то обещания, нарушать их, не выполнять, убиваться, страдать и прочая херня? Это сложно и, наверное, больно. Это большая важность и ответственность быть с кем-то не только… физически. Быть к кому-то привязанным не только на уровнях простых животных потребностей. Да и Арс, посмотри на меня, я сейчас даже за себя с трудом отвечать могу, что уж говорить о ком-то.

— Ты сказал, что отношения — это не для тебя, но ты ведь так не думаешь. Я по голосу слышу, что нет, Шаст. Значит, ты все-таки хочешь когда-нибудь быть с кем-то по-настоящему? — интересуется мужчина, разглядывая угловатые черты лица мальчишки. Он чувствует себя непривычно, но не может не признать, что ему нравится разговаривать с Шастуном. Они разговаривают просто, без оскорблений и зубоскальства, задавая первые всплывшие на языке вопросы, отвечая правдиво и беззаботно. — Как вообще такой золотой мальчик смог прийти к беспорядочным связям? Я уже знаю, как ты вляпался в наркоту, и мне интересно связано ли это как-то между собой.

Антон через несколько секунд поворачивает голову в сторону Попова, непонимающе хмуря брови.

— В каком смысле? — переспрашивает Антон, начиная понимать, что дилер имел ввиду. Мальчишка сразу же отводит взгляд, чувствуя смущенно и смешно, понимая, что надо сказать правду, но уступать Арсению не хочется, своим ответом заранее подразумевая, что тот является для паренька особенным. — Я никогда не говорил тебе, что трахался со всеми подряд, ты сам сделал такой вывод, а я просто не отрицал. А смысла опровергать это или доказывать обратное, просто не было, — Антон старается как можно безразличнее передернуть плечами и улыбнуться, но чувствует, что выходит чересчур деланно. Он не будет говорить, что до Арсения много месяцев у него никого не было. Не будет говорить, что Попов — единственный, кто прикасался к нему за все то время, что они знакомы, с той самой минуты, как он едва не задушил его на чьей-то захламленной хате. Не будет рассказывать, что Арсений был первым и мальчишке хотелось быть с ним, он не отталкивал, доверялся и позволял. Секс для него просто переоценен и Попов не исключение, ему не интересно, не важно и не нужно это.

Не хочет говорить, что это вранье и что все его его прежние мысли об этом рухнули в буйный ледяной океан, а он до сих пор не хочет этого признавать.

— Ладно, допустим, — небрежно кидает мужчина, словно не веря в эти слова. Но по натянутой речи Антона и отведенному взгляду можно понять, что Шастун в последнее время взаправду был только с ним, да Попову и не хочется отчего-то знать о количестве всех его партнеров. — Ты сказал как-то, что считаешь секс переоцененным, он тебе не нравится. Но мне интересно, почему ты продолжаешь со мной трахаться? Ты ведь не отталкивал, я видел, что ты правда хотел, — ни с того ни с сего решается спросить Арсений, потому что этот вопрос вызывал у него много размышлений, заставляя подбирать в голове разные ключи к его разгадке.

— Хорошо, — про себя выдыхает Антон и облизывает губы. Они уже начали об этом говорить, да и Попов не глупый, поймет, если мальчишка соврет. — Я не говорил, что я совсем не получаю удовольствия от секса. Я знаю, что должно быть хорошо и приятно, но это обычно не вызывает никаких невероятных ощущений… Как бы тебе объяснить это… Это просто хорошо, но в этом нет ничего особенного. Он не сравниться с дозой синтетического первака*******. Понимаешь? Я не знаю, как еще объяснить. Может, дело в том, что я наркоман и повернут на химии больше, чем на человеческой жизни? — Шастун горько хмыкает, разглядывая потолок. — Раньше я никогда не задумывался, что секс может быть разным. Ну… до тебя. Давай только без подъебов, я сказал, что думаю, и это совсем не значит, что ты ослепил меня и украл мое сердце, ладно? Просто было по-другому и… у меня такого еще не было. Это как чувство неземного полета, когда теряешься в себе, в пространстве, в ощущениях, вообще не осознаешь где ты, есть только болезненное блаженство. Это чем-то было похоже на приход. Со мной не было такого никогда раньше, — слова Антона тают в животе Арсения, разливаясь там теплым бархатом, а на губы простится глупая улыбка, но он быстро ее прячет, не желая признаваться в том, что ему по-настоящему приятно от того, что мальчишка такой искренний и открытый, не скрывающий правду и заставляющий сердце Попова заливаться мелким трепетом.

— Значит я все-таки особенный? А ты так упорно сегодня отказывался называть меня папочкой, — не удержавшись лукавит мужчина, позволяя растянуться глуповатой улыбке. — У меня тоже не было такого опыта. Ты тоже оказался сегодня прав — одно дело купленные размалеванные шлюхи, которые сделают для тебя все, стоит лишь кинуть указывающий взгляд, а совсем другое — строптивый мальчик с острым язычком, — с мягкой усмешкой продолжает Арсений, приподнимаясь на локте, чтобы взглянуть в лицо Антона. Его черты мягкие, но все равно угловатые и местами резкие, глаза поблескивают затемненными искрами, а на бледном лбу лежит прядка кучерявой челки, которую Арсений тянется убрать, завороженно и ласково смотря Шастуну в лицо.

— То есть? — Антон непонимающе хмурится, с любопытством смотря в лицо дилера, чуть склоняя голову в бок. — А Алена? Разве у вас с ней не так? — мужчина облизывает губы, сдерживая теплую улыбку, потому что голос мальчишки звучит чересчур заинтересованно и наивно. Его пальцы гуляют по впалой щеке Шастуна и он иногда, словно неосознанно, поглаживает ее большим пальцем, останавливая на глазах Антона теплый взгляд своих голубых глаз.
— Или ты любишь ее исключительно нежно? — продолжает мальчишка, резко поворачивая голову в бок и перехватывая пальцы Арсения запекшимися губами.

— Аленка она не такая, с ней так не получится… Она нежная, мягкая, до одури романтичная, так что вряд ли бы оценила, если бы я начал душить ее в постели, — отзывается Арсений пытаясь сосредоточится, но губы, невинно касающиеся его пальцев, сбивают с мыслей, все перемешивая в голове. — А что, у тебя не было никогда такого секса до меня? — спрашивает Попов, пытаясь хоть как-то отвлечься и выпаливая первое, что приходит на язык.

— Был, — невнятно и глухо бубнит Шастун из-за пальцев, которыми сейчас занят его рот. На самом деле он врет. У него не было ничего даже приблизительно похожего на этого, ни с кем он не был настолько близок, никогда он не чувствовал ничего подобного. Поэтому он врет, не желая сознаваться и понимая, что на сегодня надо заканчивать с откровениями, он и так наговорил много лишнего. Сегодня утром он был выпорот руками и едва не потерял сознание от удушья и блаженной неги, не имея возможности сидеть и по-человечески передвигаться. Но сейчас мальчишка изо всех сил старается насасывать и аккуратно касаться зубками пальцев Попова, показывая, что он не нуждается в нежности, ласки и мягкости, дразня Арсения. Он не нуждается, правда не нуждается в заботе и слащавой любви, а та утренняя истерика в ванной — побочка от психотропов, потому что он применяет их не совсем по назначению.

А может быть, он снова просто врет, не желая больше казаться слабым и уязвимым?

Антон поплотнее обхватывает три пальца мужчины губами, начиная сильнее посасывать, вбирая в себя, а после, в последний раз прижавшись в мокрым языком, выпускает их изо рта, чуть-чуть закидывая голову назад и вглядываясь в темнеющее лицо Арсения из-под прикрытых век.

— Слезь, я хочу спать.

— Ну пожалуйста, как хочешь, — обиженно и скупо кидает мужчина, показательно отворачиваясь от Шастуна и укладываясь на другой бок, повыше натягивая одеяло. Видимо, Антону надоели или наскучили простые разговоры и завтра он снова вернется к ядовитым издевкам и усмешкам. Арсений не хочет об этом думать, вспоминая приятное, робкое и пушистое чувство в груди, когда они рассказывали друг другу откровенные вещи, без тени утайки и лжи. — Тох, когда ты проснешься, ты снова будешь вести как сука?

— Что? Разве я не всегда сука? — Антон едва уловимо хмурит брови, спрашивая искренне и непонимающе. Он не понимает, почему Попов об этом спрашивает, ведь он сам когда-то обозначил границы. Дилер — клиент, а значит они не должны любезничать, делиться переживаниями и уж тем более откровенничать, но сегодня они почему-то размылись и никто не знает, где и как их чертить снова. Шастун ловит себя на мысли, что помнит каждый их разговор и каждую встречу. Он помнит, как Арсений просил не писать ему что-то, что не касается работы, помнит его перепуганное лицо, хоть и был тогда в чудовищном трипе, помнит, как пригласил его на ужин, а тот просто ушел после него, заявив, что он приходил просто так.

И где здесь чертить границу?

Если ли смысл в ней, если она все равно будет перейдена?

— Арс? — тихо зовет Антон, словно боясь разбудить Попова, если тот уже уснул, так и не услышав ответ на свой вопрос. Он не показывал характер и не вредничал насчет сна, его просто начинают вырубать таблетки, выпитые ранее в большей дозировке, чем нужно. Арсений разворачивает, тяжело вздыхая и поднимая бровь, как только слышит свое имя. — Ты не спишь. Арс, ты так и не ответил, будешь ли помогать мне. Ты говорил, что я не просил, но я просил тебя. просил тебя о помощи дважды. Тогда, в цеху, и сегодня, сейчас, но… ты так и молчишь, ничего не отвечая. Я не знаю, что должен сказать еще. Я не понимаю, какую помощь ты имеешь в виду, — Антон старается держать глаза открытыми, чувствуя как голова наливается тяжелым и сонливым гулом. — Но она нужна мне. Мне нужна твоя помощь, — Антон почти трезвый, он четко оценивает ситуацию и даже прокручивал ее несколько раз в голове прежде, чем спросить. Это похоже на безумие, но он абсолютно искренен. Он искренне просит о помощи. Его голос становится сиплым, а окончания чуть-чуть смяты, но он старается держаться в сознании, в надежде дождаться и получить ответ. Он не ждет от мужчины чего-то жертвенного или особенного, но ему отчего-то страшно вверяться ему. Но раз уж Попов сам предлагал ему помочь, то отчего бы этим не воспользоваться, неважно в чем и как она будет заключаться.

Он снова хочет увидеться с семьей, окончательно расставаясь с этим ярким кошмаром.

— А разве я не помогаю тебе, Антон? Ты просил у меня жилье — ты теперь живешь здесь, а не в закинутом цеху или на хатах у постоянно объебаннных знакомых, ты просил работу — я дал тебе работу какую смог и с какой бы ты справился. Если есть что-то еще, говори — я дам тебе, что смогу, а не просто скалься на меня, — Попов снова отворачивается от Шастуна, сжимая зубы в немом раздражении и злобе. — А какую помощь ты хотел от меня получить? Думал, я запру тебя в наркологичку и буду ежемесячно платить бешеные деньги за твое содержание или привяжу тебя к кровати, чтобы не смог удрать и объебаться, изнывая и исходясь потом и болью от ломки? Такую помощь ты хотел от меня, Антон?

Антон не обижается, не норовит съязвить или разозлиться. Арсений прав, только на этот раз мальчишка просто принимает его правоту, не думая выказывать свой норов. Шастун глубоко выдыхает и поворачивается на бок, придвигаясь к Арсению как можно ближе. Он вжимается всем телом в спину мужчины, испещренную россыпью кофейных родинок, и прячет ледяной кончик носа в овражке между шеей и плечом.

— Прости, прости, Арс… Я не знаю, правда не знаю, — едва слышимо шепчет Антон, вжимаясь в теплое тело Попова еще сильнее и при каждом слове касаясь губами горячей кожи. — Думал, ты знаешь, — наивно признается Шастун, чувствуя себя маленьким и глупым. — Спасибо тебе, спасибо, Арс, — беззвучно шепчет мальчишка, устало закрывая глаза и прижимаясь лбом к его плечу.

— Я никогда не лечился от наркотической зависимости, откуда я могу знать, Антон? Мы лишь позволяем травиться людям, а не спасаем их. Я знаю немного об отходняке, еще меньше знаю, как его унять, — мягко и устало отзывается Арсений, так и не поворачиваясь к Антону, чтобы привычно обнять в ответ. Он наслаждается холодными касаниями к своей вечно горячей коже, пока внутри что-то жалобно скулит и царапается, оттягивая что-то важное и беспомощное. — Ты же хотел спать, так спи, — кидает мужчина, окончательно замолкая.

Спустя несколько минут Попов чувствует, как напряжение тела рядом спадает, а дыхание становится ровным и чуть свистящим. Он аккуратно ложится на спину, обнимая уснувшего парня и тяжело вздыхая. Антон верил в него, как верили жители страны Оз в своего волшебника, который оказался никаким вовсе и не волшебником, а простым фокусником в бродячем цирке.

Но ведь он все равно смог спасти Изумрудный город?

Конь* — емкость с наркотиком (пакетик, пузырек, облатка);

Лечиться** — приходить в себя после синдрома отмены наркотика;

Герфа*** — название одного из снотворных, используемых в качестве наркотика;

Петнашка**** — московские психиатрические или наркологические больницы;

Лепила***** — медицинский работник, у которого можно приобрести наркотики или рецепты;

Мутки****** — длительный процесс, вызывающий удовольствие и предшествующий приему наркотика: от решения выйти на поиск дозы до момента ее употребления. Включает в себя добычу денег на приобретение очередной дозы, поиск продавца, компании, места приема;

Первак******* — первый, качественный раствор наркотика, полученный из чистого сырья.