Жженый сахар

Взять в дорогу снег — было совместным и обдуманным решением. Снег был в разы проще. В отличие от метамфетамина он не вызывал тревожных вольтов*, был слабее и рассчитать дозировку было намного легче, чтобы не отключиться или не зайти на измену. Попов сам выбрал чистый и лучший товар, отдавая мальчишке перед отъездом. Они решили ехать на машине, не смотря на сорок часов дороги и около трех тысяч километров, потому что купить Арсению билеты на поезд или самолет — было огромной проблемой и риском, что его не заметут сразу же на вокзале или в аэропорту.

Антон сидит в машине под транками и немного втертый коксом, пытаясь остаться в адекватном виде и сохранить чистоту чуть туманного сознания. Такой способ для лечения наркотической зависимости не является правильным, но в наркологичке было бы в разы хуже начиная от разговора с психиатром и заканчивая мучительной болью в каждой ткани тела в период ломки, которую торчки проходят сами, на сухую. За длинную дорогу у Шастуна несколько раз идет кровь носом, напоминая, что его дела на этом свете плохи. Мальчишка старается не заляпать алой жижей брендовую и дорогущую одежду Попова, в которой он был более-менее похож на человека. Последнюю неделю Арсений сам тщательно контролировал его состоянии, купил несколько мазей для быстрого заживления, поэтому синяки и содранная ногтями кожа на руках почти зажили.

Помимо коней с мукой**, мужчина покупает кучу таблеток и аптечной дряни, которая должна была пригодиться в дороге. На задней сидушке лежит рыжая коробка аптечки с мазями, ватными рулонами, бинтами, перекисью, а в бардачке машины длинная ленточка серебряных презервативов и салатовый флакончик смазки. С той порки и разговора у них больше не было более близкого контакта, и Арсений быстро становился раздражительным и распаленным, потому что мальчишка, с подстриженной волнистой челкой, ожившими глазами, замечательным смехом и чуть прибавивший в весе, выглядит невероятным, и Попов с трудом отводил от него взгляд.

По дороге в Омск за три часа Арсений скурил почти пол пачки сигарет, стараясь смотреть в лобовое стекло, а не думать о Шастуне. Еще через полчаса они остановились на заправке, чтобы купить кофе, горячей еды и залить бак до полного. Арсений сам вынужден заправлять машину, перед этим выложив на кассе несколько тысяч, купив два картонных стаканчика с кофе и пакетик приличных, немного жирных пончиков в пудре. Закончив со всеми делами он идет закрывает крышечку бака и садится в машину, но Антона там не находит. Мальчишка вышел покурить, задумчиво смотря на трассу и отвернувшись к Попову спиной.

— До этого я был уверен, что у всех наркоманов максимально снижено либидо***, но блять, что ты творишь… — Арсений не заканчивает свою мысль, сбиваясь и утыкаясь лицом Шастуну в затылок, тихо подходя сзади, одной рукой обхватывая его живот, а другой сминая худую задницу, крепко прижимаясь к мальчишке. Тот дергается, стараясь шагнуть вперед, но не выходит — Арсений держит уверенно и стоит слишком близко, не давая отстраниться. Слыша севший голос мужчины, губы мальчишки тянутся в лукавую и довольную собой улыбку. Он затягивается еще раз, выдыхая сизый дым в прохладу дня и быстро думаю, что делать дальше.

— А я думал, что ты из тех, кто всегда берет то, что хочет, — с игривой ухмылкой отзывается Антон, затягиваясь последний раз горчащей сигаретой и выкидывая ее на асфальт, притаптывая ногой.
— Мы же едем к твоей семье, Арс, — мурлычет мальчишка и поворачивает голову чуть в бок, чтобы лукаво потереться щекой о лицо Арсений. — Может быть, ты сможешь позаботиться о том, чтобы весь мой внешний вид буквально кричал сам за себя? — с лисьим вызовом продолжает Шастун, улыбаясь еще шире от ощущения натянутой ткани узких джинсов, которая заметно топорщится и хорошо чувствуется рядом со своей кожей. Он и подумать не мог, что дилер так сильно его хочет, и эта мысль льстила и разжигала. — Чтобы тебе не пришлось разъяснять кто я такой и кем тебе прихожусь, — Антон тихонько мурлыкает, медленно заканчивая свою мысль и чувствуя, как по телу разбегается мягкий и млеющий ток.

У Попова сбивается дыхание, а внутри все исходит синеющим пламенем и он оказывается не в состоянии съязвить мальчишке. Мужчина кидает взгляд на дорогу, снова обращая внимание на трехэтажную придорожную гостишку, и больше ни о чем не думая, кусает Шастуна за шею, обдавая горячим дыхание мокрое место на коже.

— А кем ты мне приходишься, Тош? — наконец-то отзывается Арсений, одним рывком разворачивая мальчишку к себе и смотря на него горящим и потемневшим желанием взглядом. — Видел мотель через дорогу? Сейчас идешь туда, спрашиваешь про свободный номер, а я пригоню машину и сниму его, — Попов последний раз смотрит на Антона, искристыми глазами, а после разворачивается и идет к машине, быстро поворачивая ключ и выезжая с заправки. Он паркуется рядом с гостиницей, видя как Шастун уже зашел туда, и открывает бардачок, забирая и складывая в карман джинсовой куртки все необходимое. Арсений млеет от одного предвкушения, чувствуя как кровь дает в голову, и представляет, как будет хватать белоснежное тело, трогать, сжимать, оставлять следы, как будет плавно растягивать мальчишку, заставляя плакать, просить, скулить, а затем хорошенько отымеет на выстиранных простынях в номере, пахнущем сыростью и порошком.

Шастун долго не раздумывает, заходя в мотель. Его чуть знобит и пошатывает — кокс дает о себе знать и Антон чувствует шум в голове и слабость в ногах, словно он пьяный. Выглядит он довольно прилично, не считая уже привычной бледности и расширенных зрачков, когда спрашивает у женщины свободный номер.

Спустя несколько минут к нему подходит взъерошенный Арсений, сразу же кладя деньги на стойку и забирая номерок с ключом. Они явно опаздывают и ехать им больше суток в дороге, но Антон показательно медленно заходит в номер, начиная оглядывать скудный интерьер номера и не обращая внимания на Попова, который смиряет его нетерпеливым и раздраженным взглядом. Мужчина выглядит невероятно, когда на взводе, поэтому мальчишка нарочно тянет время, словно они пришли сюда, чтобы просто отдохнуть с дороги. Арсений начинает беситься сдержанному спокойствию Шастуна, потому что пульсирующий член больно упирается в узкие и жесткие штаны, начиная причинять сладостные, но болезненные ощущения. Поэтому Попов больше не выдерживает. Он расстегивает ширинку на джинсах и хватает Антона за руку, приколачивая к стене и стягивая с него вещи одну за другой.

— Да что ж ты, блять, творишь, Антон, — рычит мужчина, оголяя худое мальчишеское тело, жарко целуя в губы, с наслаждением посасывая нижнюю губу и чувствуя ответную сладость поцелуя. — Если ты, маленький сученыш, будешь продолжать выводить меня из себя, я нагну тебя раком и выпорю прямо тут так, что ты не сможешь подняться, а потом оттрахаю тебя на сухую и кину в этом же номере, ты меня понял? — серьезно и уверенно продолжает Арсений, рычащим грубым тоном и сверкающим огнем в глазах давая понять заигравшемуся мальчишке, что он не шутит, потому что его терпение окончательно взорвано детскими выходками Шастуна.

Антон резко меняется в лице, чувствуя глупую тревогу внутри. Он уже уяснил, что мужчина не шутит еще с прошлого раза, когда тот всыпал ему двадцать положенных шлепков, не смотря на молящую просьбу. Его не пугают слова о порке и сексе без растяжки и смазки, потому что Шастуну самому это доставляет болезненное, мазохистское удовольствие. Его пугают последние слова мужчины, грубое и прямое заявление, что он может оставить его тут и уехать. Оно вызывает животный страх и острое волнение в груди. Мальчишка начинает шептать тихие, покорные и искренние извинения, пытаясь отвечать на жадные поцелуи Попова и помогая ему стянуть с себя одежду.

Арсений начинает вести Антона в сторону заправленной кровати и тот инстинктивно цепляется за его шею, крепко прижимаясь, отчего Попов валится на мальчишку сверху. Они оба распаленные и тяжело дышат, пытаясь прийти в себя и на секунду пересекаясь мутными глазами. Шастун чувствует рядом с собой пульсирующий и горячий орган, ощущая степень чужого желания, смешанного с его собственным.

— Ты можешь не растягивать меня, Сень. Не нужно, я справлюсь, все хорошо, — бессвязно шепчет мальчишка, желая угодить и абсолютно не заботясь о себе. Ему никто не приказывал и не просил этого делать, он сам не понимает этого самопожертвования, но в голове все мешается и ему хочется поскорее, а еще в мыслях сидит глупое желание доказать мужчине, на что он готов ради него.

Арсений застывает и хмурит брови, слыша преданный скулеж. Он с не пониманием заглядывает в глаза Шастуна, ища там подвох, но его нет.

— Антон, я уже понял, что тебе приносит удовольствие грубость и боль в постели, но без смазки будет очень больно. Ты вряд ли в ближайшие два дня сможешь вообще встать на ноги, так что, Шаст, давай быстро в коленно-локтевую, я смажу, — беспрекословно отвечает Арсений, дотягиваясь до джинсовки и доставая из кармана квадратик с резинкой и смазку от Дюрекс. Он быстро стягивает с себя остатки одежды и выдавливает на пальцы слизкую массу, начиная растягивать часто дышащего Шастуна и параллельно с этим оглаживать бедра, ягодицы, поясницу, прикусывая их белыми клычками и оставляя чуть покрасневшие и мокрые дорожки.

Арсений не жалеет прохладного геля, смазывая бережно и обильно, из-за чего на подготовку уходит чуть больше времени. Попов, закончив свою работу, переворачивает мальчишку и укладывает на спину, изнывая от желания и снова толкаясь внутри пальцами, чувствуя податливое расширение и едва ощутимую пульсацию, начиная проникать ими глубже и сгибать в разные края, в попытке найти простату.

Это не является проявлением любви и заботы, но мальчишка все равно мечтательно улыбался, когда мужчина не позволил ему принять свой член без растяжки. Арсений отчего-то медлит, влив достаточное количество смазки, и это заставляет Антона моляще скулить, чувствуя ловкие пальцы внутри. Он изнывает от сладких и кротких стонов, прогибаясь в пояснице и разрываясь от желания полностью откинуться назад и видеть Попова. Мужчина снова меняет направление, наконец-то находя нужный горячий угол и каждым движением пальцев задевая упругую и чувствительную точку, доставляя обжигающее удовольствие. Мальчишка дрожит, словно все тело пронизывают толстые и теплые иглы, желая только одного — получить больше. Он начинает недовольно и беспомощно постанывать, не в силах больше бороться со сладострастной пыткой, которая ощущается в разы болезненней привычной порки. Шастун сминает под собой покрывало, которое уже смято и сбито гармошкой от извивающегося худощавого тела.

— Пожалуйста… Пожалуйста, Сень… — мальчишка дрожит, желанно протягивая чужое имя, которое безвольно соскальзывает с языка, и пытается держать глаза открытыми, хотя потолок понемногу начинает плыть. — Пожалуйста, я хочу… Я хочу тебя. Я хочу твой член, сейчас, всегда, пожалуйста, Арс… — Антон плохо осознает, что говорит, но этого достаточно, потому что его голос звучит потерянным, искренним и до боли нуждающимся.

После того, как Арсений слышит божественные стоны, играющие музыкой в его ушах, он вынимает пальцы, стряхивая и вытирая их о край одеяла, а потом крепко, глубоко и с порывом целует мальчишку, вгрызаясь в податливые губы и оставляя следы теплой слюны вокруг рта, одной рукой опираясь о кровать, а другой пытаясь нашарить пакетик с резинкой.

Арсений раскатывает белесую резинку по горячей плоти и проникает плавно, нежно и осторожно, толкаясь на пробу, желая доставить истинное удовольствие обоим, а не наказать мальчишку. Он держит ладонями ездящие бедра Шастуна на месте, мягко и бережно поглаживая большими пальцами, делая все очень плавно, давая время привыкнуть, самому Антону попробовать толкнуться на пробу, а уже потом начинает двигаться сам. Крепкие толчки плавно перетекают из размеренных и бережных в быстрый и полноценных трах с глухими шлепками соединенных тел, а поцелуи становятся переполненными от чувственной и пьянящей страсти, заполняющей все пространство комнаты.

Антон говорил, что секс переоценен, он его не любит и не заинтересован, но видимо это правило не распространяется на Арсения, ломаясь и стирая все предыдущие убеждения. Этот раз сильно отличается от предыдущих и помогает мальчишке кое-что понять. Если раньше с губ парня прорывалось только болезненное и бессознательное хныканье, крики и скулеж, то сейчас с его губ рвутся блаженные стоны от льющегося удовольствия и неземных ощущений. Мальчишка неосознанно хватает мужчину за загривок, притягивая к себе, а после переводит руки и сжимает плечи, усыпанные мириадами родинок, царапается и скулит, срываясь на осипшие и громкие мольбы входить быстрее, глубже, сильнее, чувственнее. Он из последних сил перекатывает Арсения, укладывая его на спину и оказывается сверху, насаживаясь на его член медленней, растягивая удовольствие и чувствуя, как дрожат внутри тугие стенки. Шастун не отрывается от горячих и мокрых губ, смакуя каждый миллиметр, пока Попов кладет руку ему на затылок, нежно притягивая еще ближе к себе за шею — это не имеет ничего общего с прошлыми удушениями, и может быть, Антон просто все воспринимает иначе из-за препаратов в крови, но ему кажется, будто этот простой жест переполнен чувственностью, любовью и желанием уверенного собственника, знающего, что здесь в праве обладать только он. От этого мальчишка сходит с ума, словно в помешательстве ощущая, как Арсений сам начинает толкаться упругими бедрами к нему, насаживая и задавая нужный темп. Антон лишь с удовольствием поддается напору, двигаясь в такт горячим толчкам и снова и снова целуя желанные, горящие огнем губы, изнемогая от блаженства. За это время они целуются дольше, чем за все время знакомства, и Антону это кажется чем-то запредельно прекрасным, даря райское наслаждение и разливая в груди терпкую негу.

Мужчина продолжает придерживать Шастуна за шею, а второй рукой помогает себе направлять его бедра нежно, но крепко сжимая. Это раз не похож ни на один из предыдущих. Он чувственный, особенный, нежный и необыкновенный, и Попову в затуманенной сознание не лезет слово «трахаться», там рисуется что-то мягкое, медово-тягучее и такое же сладкое, носящее редкое и искреннее название — «заниматься любовью».

— Кто-нибудь трахал тебя так же? Кто-нибудь трогал тебя так? — гортанным рыком спрашивает Попов в перерывах между поцелуями, а после, видя, что мальчишка не в состоянии ответить, снова приникает к его рту, цепляясь за припухшую губу Шастуна. Он медленно отрывается, пальцем касаясь черт его лица, завороженно оглядывая его эмоции, словно этот мальчишка — настоящий ангел и он может владеть им, держать в своих руках и дарить наслаждение, после которого не захочется обратно в райские кущи.

Мальчишка теряется. В мыслях, в словах, в ощущениях. Есть только Арсений. Он смотрит на него выразительно, ярко и искренне, быстро начиная мотать головой, выглядя при этом напугано, словно пытается вспомнить, когда он хоть раз дал повод усомниться в этом, потому что всегда, всегда был только Арсений.

Никто не трогал его так.

Никто не дарил столько искренней заботы и участия.

Никто не обнимал так крепко.

Никто, никогда не заставлять его испытывать такие чувства, граничащие с самозабвением, которые сейчас кажутся очевиднее, чем когда-либо.

Арсений рывком меняет их местами, а потом снова укладывает мальчишку на живот и заставляя встать по-собачьи. Он не удерживается, видя взмокшие волосы на загривке и белоснежные плечи, приникая к ним губами и оставляя краснеющий засос, шепча уверенное, бессознательное и, словно обыденное и правильное «мой», дурея от этого, и начинает вколачиваться сильнее и глубже. Мужчина ловко просовывает руку под Шастуна, придавленного его собственным весом, и резко хватает пульсирующий и перепачканный белесой смазкой член, начиная водить рукой по твердеющему стволу.

— Ты можешь кончить, Тош, — сбито и мягко шепчет Арсений, наклоняясь к алеющему растопыренному ушку мальчишки и прикусывая нежную мочку.

У Шастуна все мутиться в голове, он теряется, падает, умирает в ощущениях, пытаясь запомнить, прочувствовать каждую секунду неги, которую так щедро дарит мужчина, и не задохнуться в чувствах удовольствия. Арсений толкается грубо и сильно, но мальчишка чувствует, что Попов старается направить все свои действия на заботу о его удовольствии. Это сводит с ума, заставляя тело дрожать с сладких судорогах, а разум закипать, полностью доверяя все свое существо одному мужчине. Как только раздается его грудной и осипший голос, Антон напрягается, заливая ладонь Арсения горячей, белесой жидкостью, задыхаясь и едва не теряя сознания от окутавшего его наслаждения. Эти слова показались такими горячими, нужными и необходимыми, заставляя его кончить, словно по команде, которую его сознание выполняет самостоятельно. А еще Шастун судорожно вспоминает слетевшее с чужих распаленных губ коротенькое словечко «мой», пытаясь понять являлись ли эти слова плодом его больного воображения или же прозвучали взаправду.

Антон красив до немого восхищения. Арсений и сам сходит с ума, видя как мальчишка потерян, петляя на грани обморока, вызванного блаженством. Как он сжимает одеяло, задыхается в стонах, не может вымолвить не слова, блуждая блестящим и ошалелым взглядом по комнате, стараясь найти лицо Попова. У мужчины сносит крышу, когда Антон кончает, он готов его обожествить, когда видит мягкие черты лица, взмокшую челку и закатанные глаза.

Шастун совсем ничего не соображает, словно находится в астрале от приема мета, когда Арсений делает еще несколько толчков, находясь на последнем издыхании, упираясь членом в обмякшее и дрожащее от оргазма тело, а потом кончает следом, изливаясь с блаженным рыком на устах. Антон пытается прийти в себя и сфокусировать взгляд на раскрасневшемся лице Попова, но тот постоянно уплывает. Арсений падает рядом, стараясь отдышаться. Он вытирает вспотевшие и испачканные в сперме о сбитое одеяло, блаженно закатывая в глаза и потихоньку возвращаясь в сознание.

— Мы не будем говорить об этом, Арс? — тихо и отчего-то немного стыдливо спрашивает Антон, словно боясь, что что-то не правильно понял и будет вынужден разочароваться, едва шевеля тяжелым языком и с трудом открывая запекшиеся и вспухшие губы.

— А ты хочешь, Антон? — вопросом отзывается мужчина, удивляясь странному вопросу мальчишки, который обычно не желал обсуждать что-то с Поповым, тем более время, проведенное таким способом.

— Арс, а ты, ну, мы… — у Шастуна в голове совсем плохо, внутри что-то начинает пугливо озираться и зарываться еще глубже, а тело все еще исходит дрожью от пережитого оргазма. Ему стоило прийти в себя, прежде чем начать этот разговор. Ему вообще не стоило его начинать, потому что Арсений легко может высмеять за это. — Ты сказал, что я «твой»? Или… или я… — Шастун чувствует, что выглядит глупо. Он не может сформулировать мысль и путается в словах, не понимая до конца к каким они ведут последствиям. Ему необходимо знать, что это было взаправду, а не являлось злой шуткой помешанного разума. — Ну, мы ведь никогда не говорили об этом, но все это, — Антон сипит, облизывая сухие и пульсирующие губы, — похоже на то, словно мы… Словно мы вместе? Как пара, — мальчишка быстро выпаливает эти слова, и звучит, словно ребенок еще сильнее, чем обычно. У него не было ничего серьезного, он не заходил на столько далеко, и сейчас боится, что ошибается, свое самонадеянностью и глупостью разрушая все выстроенное.

Арсений долго слушается в медленный и неуверенный бубнеж, хмуря брови и пытаясь понять, о чем говорит мальчишка, а когда понимает, то теряется, впадая в ступор. Он действительно так сказал. Он сказал это в порыве, будучи предельно искренним. Это вырвалось, как что-то естественное и привычное.

И раз уж это так, то тогда зачем отрицать?

Попов никогда не задумывался об этом всерьез, мальчишка и так всецело принадлежал ему. Тогда к чему это?

Мужчина переворачивается на бок, тяжело вздыхая, обхватывает шумно дышащего Антона поперек живота и притягивает к себе, поднимаясь на локте, чтобы заглянуть в расфокусированные полевые глаза.

— Ты бы хотел, чтобы мы были вместе? — мягко спрашивает Попов, внимательно вглядываясь в лицо Шастуна бархатистыми глазами.

— Я не знаю… Я не хочу, чтобы ты… В общем, Арс, ты сказал это и я просто переспросил, ну мало ли, мне послышалось или что-то в этом роде, вот я и решил спросить… Это не значит, что я жду этого или… — Антон частит, запинается и робеет, пытаясь что-то скрыть, хотя все написано на его лице. — Если ты не хочешь, то все нормально, правда, не парься, я не рассчитывал на что-то серьезное и понимаю, что я — это не то, что ты хочешь в плане человеческих отношений. Все я порядке, я не буду обижаться, расстраиваться или истерить, потому что я не мечтаю об этом ночами и все такое, ты просто сказал и я решил спросить, так что… это ничего, все нормально, — мальчишка сбивается и повторяется, стараясь не смотреть в лицо Арсения. Он чувствует себя невероятно глупо и смешно, чувствуя, что сейчас расплачется от этой неловкости. А еще он соврал — он расстроится, потому что это то, чего он хотел.

— Тише, хороший мой, чего ты так разнервничался? Все в порядке, — небрежно отзывается Попов, вскидывая бровями и не отводя взгляд от встревоженного парня. Он взрослый и разумный мужчина, который головой понимает, что через неделю ему надо быть в одном из городов трудовой доблести****, из которого он уже не вернется домой. Поэтому понапрасну обнадеживать паренька он не будет. Арсений поднимается с кровати, подбирая свои вещи и натягивая их на себя. Он кидает кроткие взгляды на Шастуна, который выглядит потерянно и разбито. Попов не дурак — понимает в чем дело, но нарочно желает убедить себя, что такое состоянии вызвали у мальчишки препараты и недавний оргазм, при этом стараясь выглядеть беззаботно и безразлично. — Поднимайся, Шаст, нам ехать пора, в дороге еще два дня, а то с такими остановками мы и за неделю не доедем. Если хочешь поспать или отлежаться, я могу убрать вещи с задних сидушек, там ты прилечь сможешь.

— Да, я не против, — кивает Антон, натягивая на лицо сразу же рвущуюся улыбку, и встает с кровати, заставляя себя одеться и чувствуя, как плохо держат слабые ноги. Внутри расстилается что-то колючее, насмешливое, обманчивой и сочащееся свежим ядом, отравляя осознание гадкими мыслями. Он чувствует себя потерянным, брошенным и до жути смешным, напоминая человека у которого невероятно широкая улыбка, а в замерших глазах тонна горечи и отчаяния. Они быстро выходят из гостиницы, и Арсений сразу же принимается перекладывать сумки с вещами в багажник, пока Шастун закуривает, жадно затягиваясь горчащим дымом. Мальчишка залезает назад и подкладывает под голову сложенную спортивную кофту, закрывая тяжелые глаза и сгибаясь пополам. Он чувствует, как в голове шумит, а тело немеет от слабости. Это что-то похожее на детские воспоминания, когда он также спал на заднем сиденье родительской машины, чувствуя запах теплой елочки и убаюкивающую тряску дороги.

Попов внимательно следит за дорогой, отвлекая себя от желания задремать сигаретами или бушующими мыслями в голове. Он иногда поглядывает в зеркало заднего вида, чуть опустив его вниз, чтобы было видно свернувшегося Шастуна. Несколько часов мальчишка просто тихо дремал, а после его начали душить кошмары, заставляя Арсений все чаще и чаще кидать тревожные взгляды назад. Антон сипел, а из плотно закрытых глаз лились испуганные слезы, заставляя парня дрожать и скулить. После резкого толчка собственного тела мальчишка вскакивает, распахивая глаза и чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Мы уже приехали? — перепугано и бессознательно спрашивает Шастун, садясь на сиденье и глядя на Арсения, пытаясь сообразить где он находится и осознать, что все произошедшее во сне — всего лишь его безумное видение, которому поспособствовали препараты. Антон сильно переживает, что сильно сказывается на его состоянии. Это поездка и то, как отреагирует на мальчишку семья Попова значат для него слишком многое.

Арсений холодным и прямым взглядом смотрит на Шастуна в зеркало, чуть хмуря брови и внимательно оглядывая. Его немного встревожило, что мальчишку мучили кошмары, он плакал и скулил, потому что когда они спали вместе, такого никогда не происходило. Поэтому сейчас, слыша сиплый и напуганный голос, он настораживается, но все-таки облегченно выдыхает.

— Нет, ты что? Ты проспал, конечно, долго, но не настолько. Еще ровные сутки и пара часов сверху. Ты вообще как, Шаст? Ты дергался и плакал. Дурной сон? — тихо спрашивает мужчина, хмурясь.

— Нет… Нет, все нормально, не бери в голову, — неловко отзывается Антон, быстро умывая чуть опухшее лицо ладонями, чувствуя тепловатую влагу слез на них. Он плохо помнит, что ему снилось, в сознании держаться лишь пара четких и пугающих силуэтов, не желая окончательно исчезать, о которых Шастун никогда и никому не расскажет, тем более Арсению. Парень аккуратно перелазит на переднее сиденье, удобно усаживаясь с ногами. В голове стоит неясный млеющий туман, и Антон старается смотреть на дорогу, пытаясь не заснуть и сдерживая глупые слезы. — Я не понравлюсь им, Арс, — после долгого молчания все-таки говорит Шастун о том, что его тревожит.

— Тох, ну что за глупости? Откуда у тебя в голове берется столько ерунды? Я же уже говорил, что если ты будешь себя нормально вести, не хамить, не огрызаться, не язвить на каждом слове, то ты сможешь понравиться кому угодно, что уж говорить о моей семье. Ты им понравишься, Шаст. Слышишь, понравишься. Не загоняйся, потому что если ты приедешь туда с таким лицом, первое впечатление будет не очень красочным, — мягко отзывается Арсений, устало улыбаясь. Он кидает взгляд в сторону и в сердце что-то екает, потому что Антон выглядит ужасно взволнованным, расстроенным и зажатым, и мужчина, недолго думая, кладет одну руку ему на колено, успокаивающе сжимая и поглаживая большим пальцем. — Почему тебе так важно и так хочется им понравиться?

— Я не знаю, — тихо и искренне отвечает Антон, облизывая губы. — Я просто уже давно никому не нравился, а твоя семья такая дружная и большая, и ты ими так дорожишь, и я не хочу тебя подвести… — на выдохе продолжает Шастун, не думая, а говоря первое, что приходит на язык.

— Давно никому не нравился, серьезно? Ты нравишься мне, Тох, — с улыбкой отзывается Арсений. Он порядком устал за рулем, поэтому внимательно смотрит по обочинам, видя по навигатору, что в нескольких километрах должна быть такая же придорожная гостишка, где они могли бы переночевать.

Антон пытается спокойно выдохнуть и накрывает теплую ладонь Попова своей рукой, начиная нервно поглаживать выступающие костяшки жилистых рук. Они подъезжают к неплохому мотелю, и Арсений уже собирается выходить, забирая спортивную сумку с вещами, как Шастун перехватывает его предплечье, заставляя обратить на себя внимание.

— Поцелуй меня, пожалуйста, — сипло и внезапно говорит Антон, с надеждой заглядывая в глаза мужчины. Тот таращится в ответ, чуть сводя брови, потому что мальчишка никогда не просил сам. Но сейчас его нервы неплохо изорваны и ему так необходимо ощутить поддержку и успокоение в нежных касаниях родным губ. Ему нужно почувствовать, что он с Поповым не просто так, даже если мужчина и не захотел это обсуждать.

Дилер устало вздыхает, вынимает ключ и всем телом поворачивается в парню, который смотрит на него во все глаза. Сейчас он выглядит ужасно беззащитным, испуганным, нуждавшимся в заботе и переполненным неясной надежды с такими большими глазами, в которых шелестит страх, и взглядом, в котором расстилается преданность и слепое доверие. Мужчина мягко улыбается, облизывая губы, и тянет ладони к бледному лицу Антона, накрывая худые щеки и тепло поглаживая их большими пальцами, прежде чем поцеловать. Касание губ выходит мягким, легким и правильным, значащим многое и не значащим ничего, каким-то странно привычным и родным, вызывающим только греющее тепло и покой на душе.

Вольты* — галлюцинации и другие обманы восприятия;

Мука** — одно из названий кокаина;

Либидо*** — сексуальное желание;

Город трудовой доблести**** — почётное звание РФ, установленное в целях увековечения подвига тружеников тыла во время Великой Отечественной войны. Всего 32 города.