========== XI ==========
Арсений засыпает почти сразу же, как только залезает в кровать и обнимает Шастуна. Глаза слипаются, словно от теплого молока с медом, а в голове тяжело шумит. Он крепко продолжает держать ластящегося мальчишку, привыкая к нему настолько, что, казалось, без него уже невозможно спать. Сон Попова все равно остается чутким — издержки профессии. Ведь вертеться в криминальных кругах, тереться и собачиться с серьезными людьми, значит, быть всегда готовым к тому, что тебе во сне к лицу могут приложить тряпку, смоченную фенобарбиталом* или накинуть подушку. Поэтому мужчина едва заметно дергается всем телом, просыпаясь, но держа глаза закрытыми. Он чувствует невесомые касания губ к шее и слышит тихий шепот, греющий кожу. Арсений молчит какое-то время, вслушиваясь в слова и ощущая, как внутри льется болезненная и блаженная нега. Он еще крепче обнимает Антона и целует его в кучерявую макушку.
— Разве после всей той херни, которую я заставляю тебя переживать, ты все еще так хочешь быть моим? — сипло шепчет мужчина, по-прежнему не открывая глаз. Мальчишка резко дергается и затихает, закрывая глаза. Он неосознанно еще крепче прижимается к горячему телу Попова и думает, возможно ли сейчас прикинуться спящим за несколько секунд.
— А разве не наоборот, Сень? — шепчет в ответ Шастун, поджимая и облизывая губы. — Разве не ты вынужден проходить через всю это херню из-за меня? Разве не я все вечно порчу? — с горечью и смущением продолжает Антон. Это кажется более правильным и точным, потому что Арсений сделал для него невероятно много, дал столько поддержки и заботы, без которых мальчишка сейчас бы уже давно подох объебанный на какой-нибудь стройке.
— Я часто заставляю тебя делать то, чего тебе совсем не хочется, — тихо объясняет мужчина, прижимая Шастуна к себе поближе и быстро поглаживая его предплечье, потому что у мальчишки нервы сейчас совсем не к черту и эти слова он может расценить как высокомерную издевку.
— Арс, я не глупый, я знаю, что ты заставляешь меня делать все эти вещи, потому что так будет лучше для меня. Это та самая забота, от которой я давно отвык, поэтому и веду себя так, даже если сейчас ты скажешь, что это не так, — сипло отзывается Антон, укладываясь на чужой груди. — Все мое поведение… Я не хочу так себя вести, я не могу объяснить этого, и все, что я говорю тебе, это выходит со злости. Так что, если посмотреть на ситуацию со стороны, то слепому только будет неясно, что это тебе приходиться мириться с моими выпадами изо дня в день.
— То есть ты наконец-то признаешь, что тот еще мудак? — по-доброму усмехается Арсений и подается вперед, потираясь носом о пшеничные волосы и крепко чмокая Шастуна куда-то в макушку. Мужчина чувствует странный и непривычный жар, исходящий от мальчишки и хмурит брови, начиная внимательно вглядываться, пытаясь разглядеть лицо. — Ты нормально себя чувствуешь? Голова не болит? Мне кажется, у тебя поднялась температура, — чуть тревожно спрашивает Попов, не понимая в чем дело, потому что Антон всегда был как ледышка.
— Наверное, да, нормально, — Шастун не уверен в своем состоянии. В голове сплошная вата, поэтому он говорит первое, что приходит в голову, даже не задумываясь. Тело ощущается слишком отстранено, а нервы в край убиты препаратами и сегодняшним днем.
— Ты слишком горячий, хотя обычно ты постоянно мерзнешь, поэтому мне кажется, что ты сильно вымок под дождем и могла подняться температура, — снова объясняет Арсений, облизывая губы и выдыхая. — Антон, а тебе не кажется, что дело не во мне? Ты просто долгое время был один, без заботы и поддержки, ты соскучился по этому, забыл какого это, а я… просто подвернулся под руку, поэтому ты думаешь, что тебе необходимо получать все это от меня, ведь больше никого нет. Ты не думал об этом, Шаст? Не думал, что я никакой не особенный? Не думал, что когда ты вернешься домой, то твоя мнимая необходимость во мне просто-напросто отпадет? — начинает Попов размеренный полуголосом, потому что эти вопросы не давали ему покоя на протяжении двух дней, сидя живым пчелиным жалом под сердцем и каждый раз напоминая о себе.
— Твоя забота слишком специфична, — усмехается Антон, немного ерзая на груди. После слов мужчины, мальчишке начинает казаться, что в комнате становится жарко, тело начинает непривычно гореть, а духота стелет еще больший дурман в голове. — Это не то, Арс… Это не имеет ничего общего с простой заботой в ее привычном понимании. Это не то, как заботилась обо мне моя семья, понимаешь? Я не говорю и не буду с тобой спорить, что мы не просто трахаемся, просто знаешь, я… — Шастун сглатывает тугой комок, всеми силами стараясь вдумываться в свои слова. Он не лжет, не объебан препаратами и не опьянен эмоциями, то, что он хочет сказать — правда, в которой он крепко убежден. — Дело в тебе, Сень, дело именно в тебе…
— Ладно, ладно, я понял. Это кажется странным, но уже привычным… Я же не каждый день подбираю наркоманов, селю их в свои квартиры, плачу за сомнительную рабочую деятельность, вытаскиваю из холодильника**, а потом еще и везу знакомить с семьей. А, забыл, что еще мы вместе спим и ты носишь мою одежду, — лениво усмехается Арсений, вздыхая. — Не понимаю, может ты обладаешь природным магнетизмом или купил сеанс у какой-нибудь бабки оккультистки, потому что раньше я редко перепихивался с парнями. Это скорее было быстрым разнообразием или тупым животным желанием побыстрее скинуть напряжение, но с тобой как-то по-другому. Ты какой-то особенный, Тох, — Попов искренне удивляется нелепой улыбке на губах и рассуждениям в слух. Это напоминает глупую ребяческую искренность, простую, наивную и непривычную. Арсений искренне говорит, что не знает в чем дело, ведь всю жизнь он заботился только о семье, не подпуская никого к себе и говоря лишь то, что можно говорить. — Я до сих пор не могу понять, как уживаюсь с тобой и твоими блядскими закидонами.
Антон начинает посмеиваться, зарываясь сияющим лицом в грудь Арсения. потому что чужие слова разносят приятное тепло и щекотный, счастливый трепет.
— Да, примерно где-то в перерыве между покупкой дозы и подвигом***, я пошел к местной бабке и все деньги спустил на то, чтобы она мне нагадала высокомерного барыжку, который будет мне давать пиздюлей, которые бы мне нравились, а потом я решу слезать, чтобы он не считал меня отморозком****. А потом судьба столкнула меня с тобой на захламленной хате, — деланным голосом рассказчика тянет Антон. Странно, но в его убитом химией сознании остался тот день, те насмешки и тот леденящий душу взгляд. — Знаешь, а мне ведь девушки никогда на самом деле не нравились, я встречался с одной еще будучи подростком, но это не то… — голос Шастуна меняется, становясь серьезным и задумчивым. — Не то чтобы я сильно загонялся по этому поводу, много копался в себе, но, когда еще не был метовым торчком, то у меня внутри все равно был некий диссонанс, когда вместо красивых девчонок у меня текли слюни на смазливого паренька из школьной футбольной команды, — Антон усмехается, шутливо восстанавливая в памяти образ белобрысого парня. Мальчишка чувствует, как все тело обдают горячие волны жара, поэтому он скидывает с себя одеяло, но по-прежнему продолжает прижиматься к Попову. Только сейчас он обращает внимание, что лежит абсолютно голый, а в голове стоит провал о том, как они стояли в ванне и дошли до дома.
— То есть, ты решил слезть с мета, чтобы я не считал тебя отбросом общества? Не думал, что мое мнение может хотя бы косвенно повлиять на тебя, — тихо отзывается мужчина, но в его голосе нет удивления. — Я в девятом классе тоже увлекался футболом, был капитаном команды, а еще играл в школьном театре. Театр был моей страстью, а потом все пошло по пизде — я влез в наркоторговлю. Начались корабли*****, огороды******, деревяшки*******, чем я только не занимался в этом деле и какой херни не видел… Если тебе будет интересно, я могу показать тебе потом свои грамоты, кубки, награды, они должны все быть здесь, — обещает мужчина, а потом хмурит брови, замечая оголенную гусиную кожу Шастуна. — Накройся, Тох, замерзнешь же, — начинает мужчина, откидывая с себя край одеяла и накрывая им Антона, а потом пододвигается назад и поднимается, опираясь спиной о спинку кровати и удобно укладывая на себе мальчишку. — У тебя точно температура поднялась, Антон. Может тебе таблетку какую-нибудь дать? Или лучше не мешать импровизированный пунш********? — с тревогой спрашивает мужчина, прикладывая ладонь ко лбу, а после наклоняется и начинает мерить температуру губами, потому что прогулка под холодным ливнем может выйти очень хреново для наркомана, у которого иммунитет убит в ноль.
— Не надо, Арс, я нормально, полежу и пройдет, — отмахивается мальчишка, потому что температура для наркомана обычная мелочь, а еще Шастуну не хочется тратить на это время. С ним и похуже бывало, пройдет.
— Ладно, но смотри, если что сразу говори мне, — настороженно отвечает мужчина, поглаживая Антона по спине. — Чем ты еще занимался в школе, помимо того, что дрочил на фотографии футболистов, а, Шаст?
— Больше ничего не делал, только этим и был занят целыми днями, — беззлобно ерничает мальчишка, улыбаясь. — На твои школьные достижения тоже могу, так что смотри за ними и за мной как следует. А потом, если не буду удовлетворен в полной мере, а я не буду, то накинусь на тебя и буду умолять трахнуть, чтобы наконец-то осуществить одну из мечт детства, — продолжает Шастун, выворачиваясь и стараясь лечь поудобнее. — Я был ботаником в школе. Да и в институте тоже. Ничего не было — работа, учеба, а потом ты сам знаешь. Я не считал себя красавцем — худощавый, лопоухий и высокий, как шпала. Но в старших классах я нравился девчонкам, хотя долгое время до меня не доходило, что они хотят чего-то больше, чем просто дружить, — тихо говорит Антон, вспоминая. Он тянет Арсения обратно, потому что лечь удобно никак не получается, и снова укладывается на его грудь, поворачивая голову в сторону мужчины. — На выпускном у меня был отвратительный белый костюм и я целовался со своей лучшей подругой. Я пригласил ее потанцевать сам, просто по-дружески. Поцелуй вышел мокрым, мерзким и не умелым. Она жевала земляничный Орбит и получилось слишком сахарно и слащаво. Потом я начал лепетать какие-то извинения, отчего-то умирая от смущения и стыда, но она оказалась куда умнее меня. В ту ночь мы просидели вместе до утра и она объясняла мне, что в том, что я хочу быть на месте девушки нет ничего дурного. Мой мир тогда перевернулся, я многое понял и наконец осознал в полной мере. Сейчас я бы, наверное, взбесился, попробуй кто мне такое скажи, но тогда эти слова казались мне очень четкими, правильными и подходящими, она хотела искренне меня поддержать, говоря много вещей, чтобы мне стало легче. Так что я благодарен ей за этот разговор. Ее Оксанкой звали, как твою сестру, до сих пор помню, — Антон кротко усмехается, вздыхая, чтобы продолжить. — Настоящих отношений у меня так и не было, был опыт с девчонкой одной, мы даже пробовали повстречаться, но это все не то. Я тогда окончательно понял, что подставлять свой зад мне нравится гораздо больше, чем пихать свой член в чью-то вагину, — мальчишка тянет слова с усмешкой, углубляясь в воспоминания. Он помнит все свои запросы в Яндексе и ночи с интересом и искренним удивлением проведенные у компьютера. — Но секс все равно не был чем-то таким крышесносящим и особенным в моей жизни. Может быть, дело было в партнерах или я просто не понимал, как важна эмоциональная часть… не знаю. Я запизделся уже, да? Ты устал, наверное. Извини.
— Нет, Антон, все хорошо, я тебя слушаю. Я рад, что мы наконец-то можем просто поговорить, — резко отзывается мужчина, останавливая поднимающегося Антона, и укладывает его обратно, начиная лениво поглаживать по горячей спине. — У нас был секс уже несколько раз, так что можешь черпать опыт, — посмеивается Попов, крепче обнимая мальчишку. — Мне бы очень хотелось взглянуть на маленького, невинного, краснеющего и неумелого мальчишку. Как думаешь, я бы ему понравился? — продолжает Попов, по-доброму усмехаясь истории Шастуна. Арсений начинает бегать глазами по лицу Антона, угадывая черты в темноте и не пытаясь сдержать странный порыв, резко подается вперед, по-ребячески целуя в уголок губ. — Ты говорил, что секс для тебя переоценен, еще проще и грубее банально не нравится, но ты ведь поменял свое мнение. А насчет отношений? Ты говорил точно также, что это не твое, но ты не думал поменять свое мнение? По-моему, поддержка, участие и забота — важные составляющие отношений. Так почему бы и нет, если эти вещи то, в чем ты на самом деле нуждаешься?
— Я вообще-то уже состою в отношениях, — задиристо заявляет Антон, смотря Попову прямо в глаза. Мужчина легонько хмурит брови, не понимая о чем говорит Шастун, а после расслабляется, облизывая губы, чтобы не показать улыбку, когда все-таки понимает, что речь идет о нем. — Вот прямо сейчас, в этот миг, я провожу выходные в родном доме своего постоянного ебаря, впечатляюсь сам и произвожу хорошее впечатление на всю его семью. Это ведь важный этап в любых отношениях? А еще у моего партнера слишком шаткие слова — сначала он говорит, что я его, нежно трахая в придорожной гостишке, а потом заявляет, что просто меня трахает, не придавая этому никакого значения, — Арсений начинает непонимающе хмуриться, не понимая этого резкого перепада и пытаясь уловить настоящее настроение Шастуна, потому что его голос звучит ровно и странно.
— Прекрати. Я не всегда контролирую свои мысли во время секса, поддаваясь эмоциям и часто просто забываясь, — говорит мужчина глухим и серьезным голосом.
— А, забыл кое-что, —продолжает Антон, пропуская мимо ушей слова Попова и не обращая внимания на его строгий и непонимающий взгляд. Он сам не понимает, зачем все это несет, словно внутри просыпается старая обида, подначивая и желая о себе напомнить. —Он представил меня своей родне, как своего парня, хотя сам постоянно заявляет, чтобы я себе ничего не навыдумывал. Видимо, так это бывает в хороших отношениях? Все в лучших традициях, как по канонам, — рассуждает Антон с гадкой полуулыбкой на губах. — Ну что не так, Арс? Ты ж сам все сказал. Я законченный наркоман, не благодарный и эгоистичный, ну какие могут быть отношения со мной? Скажи, Попов, разве большую часть времени ты не мечтаешь разбить мне ебло, вместо того, чтобы проявлять заботу? Ну скажи, давай, мы же знаем, что я прав.
— Нахрен ты опять начинаешь, Тох? Как я должен был тебя представить? Друг? Знакомый? Как? Мам, это мой друг — Антон, но мы будем спать в одной кровати, он часто меня обнимает и держит за руку, а еще, ты только не удивляйся, пожалуйста, если вдруг где-нибудь увидишь нас целующимися. А еще ты можешь ненароком услышать стоны, но это ничего, просто крепкая мужская дружба. Так ты себе это представляешь, да? — Арсений пытается взять себя в руки, но выходит плохо. Он замолкает и раздумывает над своими следующими словами, стараясь усмирить злость и раздражение. — Антон, пойми, что отношения — это когда оба хотят создать что-то общее, быть парой, а не когда этого хочет только один. Так что, даже если мне захочется, то я не смогу стать твоим парнем, пока сам не дашь мне свое согласие и не скажешь, что хочешь быть со мной в отношениях, — с прямыми расстановками продолжает Попов. Он думал об этом и считал, что мальчишка ведет себя слишком наивно и глупо. У них были стычки, нелепые разговоры об этом, но все это было не всерьез и слишком мимолетно, ведь Арсений знает о чем говорит — Антон никогда не просил об этом, ограничиваясь ехидством, смущением и детскими обидами.
Антон замирает, подползая ближе и стараясь увидеть блеск Поповских глаз.
— Услышать стоны? — переспрашивает Шастун, вопросительно сводя брови. Арсений начинает закипать, потому что из всех его слов мальчишка услышал только это.
—Ты что, собирался занять со мной сексом в доме, полном детей и где через несколько стенок спит твоя мама? — продолжает Антон, испытующе щуря глаза. Он слышал все, что сказал Попов, но спорить и ругаться кажется бесполезным, поэтому мальчишка лишь продолжает разводить театр. Он думал об этом и не раз. Ему несомненно хотелось большего, но эти разговоры всегда выходили слишком беспечными и смущенными. Антону нравится, когда Арсений его обнимает. Нравится, когда они целуются. Нравится лежать сейчас здесь и жаться к оголенному телу. Вот только, они оба слишком упрямы, чтобы сделать первый шаг и всерьез начать тот разговор, который смог бы все расставить по местам и внести окончательную ясность. Они испытывают нечто больше и глубже, чем простые животные позывы, но… Всегда есть какое-то «но», и неважно с чьей стороны оно исходит. — Арс, а знаешь, мы ведь могли бы избежать многих ссор и перепалок, если бы ты научился вовремя закрывать мне рот всегда, а не только в случаях крайней необходимости, — я тягучей игривостью тянет мальчишка, слыша только лишь строгое молчание на свои слова и думая, что стоит немного сбавить обороты, чтобы снова не начать собачиться.
— Из всего того, что я тебе сказал, ты выцепил из одного предложения лишь два не относящихся к делу слова? Да, я не исключал возможности, что я мог бы тебя отыметь прямо тут. А с чего это ты решил заделаться в моралисты? Раньше, когда об этом надо было действительно печься, то ты не блистал примерным поведением, зато сейчас удивляешь возможному перепиху в доме с детьми и мамой, которая спит за несколько стенок. Неужто мозги на место вставать начали? — ехидничает мужчина, следя горящими глазами за Шастуном.
Мозги на место у Антона вставать не начали, да и вряд ли когда-нибудь начнут. Мальчишка был искренне удивлен, услышав, что мужчина не стесняется своей семьи в этом смысле, потому что Шастун на самом деле очень громкий. Он был так же удивлен, когда Арсений представлял его перед своими родными, задыхаясь от волнения и щекотного трепета крылатого счастья.
— Мы могли бы избежать многих ссор и перепалок, если бы ты, Антон, научился держать язык за зубами и не кусаться каждый раз, — продолжает мужчина ровным голосом. — Я удивляюсь тому, что ты, зная о наказании, каждый раз продолжаешь взрывать мне нервы. Неужели тебе взаправду нравится жгущее ощущение на заднице и утиная походка в течение недели? Извращенец? Мазохист? — с лукавством в голосе задает вопросы мужчина, которые лишь на секунду заставляют Антона задуматься и придумать язвительный ответ, которым он оказывается доволен.
— А ты тогда кто, садист? — мальчишка вскидывает брови, чуть щуря глаза, в которых мелькает бесовской огонек. На самом деле Шастун не раз задавал себе вопрос о том, почему ему доставляют удовольствия страдания и почему он постоянно на них старается нарваться, заранее зная о последствиях. Эти вопросы так и остались без ответа, несмотря на прочтенные романы Захер-Мазоха*********. Антон отчего-то не хочет называть себя мазохистом, хотя знает, что в этом есть доля правды, но если сейчас Арсений признается в своих садистских наклонностях, то мальчишке будет проще признаться в своих. В конце концов, это всего-навсего уже понятные определения, которые отчего-то тяжело произносить вслух.
— У меня нет садистских наклонностей, Шаст, я не люблю причинять боль, у меня нет склонности к насилию, мучению и унижениям, я больше склоняю себя к гуманизму. Я могу ударить или отшлепать тебя, будучи абсолютно взбешенным. Но то, что я делаю с тобой, так не называется, да и тебе нравится быть наказанным, у каждого свои фетиши, — небрежно и задорно кидает Арсений, улыбаясь. Настроение меняется у обоих, перерастая во что-то игривое, нарочно язвительное и распаляющееся. — Хотя тогда, в Москве, ты накричал на меня за то, что я никогда не был с тобой нежен, и это действительно меня смутило и заставило задуматься, — продолжает мужчина, выдыхая. Это правда, Попов был тогда смущен, явно чего-то не понимая. Мальчишка ведь никогда не требовал к себе нежности и трепетного, бережного отношения, не говоря об этом ни слова. Он вел себя безобразно, кидая колкости и стараясь посильнее досадить, а после громко заявил о том, что нуждается в тепле, заботе, любви, в успокаивающих и простых объятиях, в похвале и поддержке, что выбило мужчину, оставляя одно лишь непонимание. — Раз уж мы заговорили об этом, то давай все проясним. Мы никогда не разговаривали об этом всерьез, ни ты, ни я не поднимали эту тему. Меня раздражает то, что ты нарочно зубоскалишь, стараясь взорвать мне нервную систему. Это самое бесящее качество, которое в тебе есть. Ты ведь никогда не говоришь ничего прямо и серьезно, а я не умею читать мысли, Тох, поэтому я не понимаю, какого отношения к себе ты хочешь от меня. Скорее это у тебя шаткие слова и развито БАР**********.
— Да что ты говоришь, Попов? — голос мальчишки меняется, становясь злым и ядовитым. Он поднимается с чужой груди и садится на кровать, подминая под себя ноги. В глазах разгораются ненавидящие искорки, словно Арсений бросил ему вызов или оскорбил. — Может быть, ты в тысячный раз прав? Может, я и есть биполярочник, а? Никогда не думал об этом? Если это так, то у тебя появился еще один повод тыкать меня носом в мое же дерьмо и попрекать до конца жизни, — продолжает выплевывать Антон, с разожженной злостью смотря на Попова.
Мужчина тяжело выдыхает и поднимается на кровати, чтобы накинуть на абсолютно голого Шастуна плед, скинутый с кровати на пол. Мальчишка вполне мог простыть под дождем, а усугублять его состояние здоровья вовсе не стоило, потому что Арсений не знает, как и чем можно лечить наркомана, глотающего психотропы. Попов набрасывает на Антона плед, заматывая в него полностью, и ложится обратно, опираясь на локоть и кладя голову на плечо, чтобы можно было удобнее смотреть на Шастуна, который проговаривает все слова серьезно, четко и едко, словно змея, выплевывающая свое жало.
— А знаешь, Антон, я всерьез начинаю задумываться о том, что тебя стоит показать врачу, это же как-никак серьезное психическое расстройство, — убежденно отзывается Арсений, и в его голове нет и толики шутки или иронии. Во всяком случает, это единственное здравое и логичное объяснения всем закидонам мальчишки, включая сегодняшний.
— Если бы ты давал мне хоть кроху своего внимания, я бы так себя не вел. Ты не даешь мне, блять, понять, как я могу получить его иначе, кроме как доебываться до тебя и выводить из себя. Тогда бы я, может, вел себя по-другому. Никогда об этом не думал, Попов? — Антон продолжает огрызаться, хотя головой и понимает, что не имеет права на эти нелепые претензии, но внутри все мечется, стараясь выпрыгнуть наружу. — Хреновый из тебя гуманист вышел. Это же все из-за тебя. Это ты первый сказал, что любишь грубости в постели и подчинение. Что мне было еще делать, если у меня была только эта наводка? — слова выходят обвиняющими, но мальчишка думает, что прав, ведь это Арсений настроил его. Шастун не должен так себя вести, но по-другому не выходит. Он никогда не думал переступить через себя, раздавив свою нелепую гордость, чтобы просто попросить Попова. — Нахуй ты все это придумал? Я всего лишь хотел твоего внимания, а другого способа, как добиться его, я не знал! Естественно мне, блять, хочется нежности, участия и внимания, но ты мне сразу дал понять, и продолжаешь талдычить об этом и по сей день, что я не тот человек, который может вызвать у тебя эти чувства. Не тот! И поэтому я пытался взять то, чего мне хотелось так, как мог. И ты сейчас не имеешь никакого права осмеивать и осуждать меня за это, понятно?
— А своей головы что, нет что ли? Сам разве не знаешь, что внимание можно получить кучей других способов? Сам не думал никогда проявлять ласку и заботу, получая взаимность? Я тоже люблю, когда ко мне проявляют нежность, участие и любовь, и мне не жалко объятий и поцелуев для тебя, Антон, дело только в том, что ты сам не показываешь этого и не говоришь о том, что нуждаешься в этом и что тебе этого хочется, а наоборот только выказываешь свой паршивый характер. Подчинение не значит насилие, я люблю тотальный контроль, и это касается и простых человеческих чувств и постели, Тох, — мужчина звучит мягче, пытаясь объяснить Антону все так, чтобы он понял. Он поднимается на кровати и подползает к мальчишке, хватая того в кольцо своих рук и улыбаясь мягкой улыбкой. — Ты же еще такой малыш на самом деле, Тош. И ты вызываешь у меня эти чувства именно сейчас, показывая себя настоящим, а не когда ты плюешься змеиным ядом, — тихо продолжает мужчина, прижимаясь щетинистой щекой к светлой макушке, наконец-то спокойно выдыхая и начиная раскачивать их из стороны в сторону.
Антон отзывается сразу же, поддаваясь чужой ласке и теплу, которые ему так необходимы, но из-за детской гордости и упрямства он никогда не мог попросить об этом первым. Мальчишка изо всех сил льнет к Попову, наслаждаясь спокойствием и греющей тишиной. В голове крутятся мысли и приятным гулом звучат слова Арсения, над которыми действительно стоит задуматься. Раньше, еще будучи подростком, он был добрым, нежным и ласковым. Отец часто пропадал на работе, поэтому все время Шастун проводил с мамой и сестрой, из-за чего был очень мягок, нуждался в человеческом тепле и без труда шел на это первым. Он был прекрасным мальчишкой, потому что мама дала ему все самое лучшее и хотела воспитать замечательным и отзывчивым человеком. Но сейчас ему кажется, что Арсений ошибся, сказав когда-то, что препараты не тронули его внутренних качеств. Возможно, они изменили его сильнее, чем он подозревал, принося с собой не только блаженные приходы и забвение, но еще и эгоизм, грубость и холодность.
— Арс, ты же знаешь, — начинает Антон, доверчиво потираясь макушкой о подбородок Попова. Его голос тихий, сиплый и словно просящий простить его за что-то, — что во время ломки, самое нежное, что я смогу тебе сказать это «не трогай меня»? Я могу не сдержаться и наговорить тебе всякого… Я ведь не нарочно все это буду, понимаешь? — мальчишка звучит немного боязливо и отчаянно. Ему все еще сложно смириться с мыслью, что последняя неделя, проведенная вместе с Арсом пройдет именно так.
— Для меня в любом случае, живой ублюдок лучше мертвого, да и мне не в первой слышать от тебя грубости, так что это ничего, не переживай даже, — уверенно отзывается мужчина, обнимая мальчишку еще крепче. Он знает, что такое ломка, видел наркоманов, изнывающих от нее, но понимает, что ему будет сложнее с этим справится. Антон не такой, как другие, Антон ему невероятно важен, и Попов будет сходит с ума внутри, когда увидит мальчишку, умоляющего дать ему дозу, чтобы избавить от мучений. — Ты хочешь, чтобы я отвез тебя к твоей семье или ты захочешь остаться здесь, после того как я уеду?
— Не знаю, — искренне и быстро отвечает Антон, пытаясь пересилить страх надвигающейся ломки и подумать об этом здраво. Он не до конца осознает, что его ждет настоящий Дантовский ад***********, с девятью кругами, щелями и поясами, через который нужно будет пройти, чтобы окончательно очистить себя от губительной зависимости. Он быстро принимает решение, поддаваясь рассуждениям вслух, пока может мыслить здраво. — Арс, я думаю, ты должен будешь решить это сам, прежде чем уезжать. Неделя — это мало, это почти ничего, понимаешь? Ты не доверяешь мне, я знаю, я и сам себе не доверяю, но думаю, что будет лучше, если за мной будет кто-то присматривать, кто сможет помочь мне и будет знать, как сдержать, не поддаваясь жалости и состраданию. Майя — это не тот человек. Я боюсь, что не смогу, и если это окажется так, то я не хочу снова лгать ей и делать больно. Так что, если ты уверен в своих словах, то я думаю, что мне будет лучше остаться с твоей семьей. Если они согласны на то, сколько проблем я могу им доставить. А потом… ты вернешься. Ты вернешься и все будет хорошо, мы съездим к ней вместе, Арс, и все будет хорошо.
Мальчишка знает, что Арсений может не вернуться, но ему проще думать сейчас, что все будет хорошо, он приедет, и они еще не один раз смогут поругаться, только Антон будет уже в трезвом состоянии. Он не готов разочароваться и ощутить на себе весь холод реальности, поэтому решает слепо верить и надеяться, оттягивая все это на потом и совсем не думая, как будет справляться после. Сейчас Шастуну сложно представить, каким будет их расставание через неделю. Каким будет состояние Антона, абсолютно невменяемого и сгораемого от ломки, и насколько будет уставшим Арсений, проходящий через все это вместе с ним. Последний раз мальчишка пробовал слезть, когда только-только начинал нюхать кокс и понял, что он затягивает его, заставляет привыкнуть и заглушает здравый разум. Он продержался совсем недолго, обдолбавшись в хлам вместе со своим дружком.
Так может, все зря? И грустной истории суждено повториться дважды?
— Ладно. Мне нужно будет поговорить с мамой, она приготовит нужные препараты, выделит тебе комнату и приберется в ней, чтобы ты не сбежал и ничего с собой не сделал. И, Антон, по поводу Майи, тебе надо будет ей позвонить или написать, если будешь совсем не в состоянии, и сказать, что на некоторое время ты пропадешь. Она будет переживать и лишний раз накручивать себя. Так будет лучше, хорошо, Тош? — голос мужчины мягкий, уверенный и бархатистый. Мужчина кротко улыбается, чувствуя чужое напряжение, и чуть отстраняется от Антона. Он скидывает с мальчишки плед и обвивает его руками, ощущая под ладонями тепло молочной кожи, а после ложится обратно на кровать, утягивая за собой Шастуна, который ложится на Попова сверху. — Потерпи немножко и все будет хорошо. Ты сможешь вернуться к нормальной жизни, в которой у тебя будет все и которая будет лучше прежней, где ты выскребал последнюю мелочь на миллиграммы понюшки и закладывал вещи, как при нашей первой встрече. Это будет сложно и страшно, но надо перетерпеть, пересилить себя и у тебя все получится. Мой отец всегда говорил мне, что если ты преодолеешь все трудности на своем пути, то получишь в разы больше. Получишь то самое вознаграждение за свои усилия и лишения. И это будет стоить того, Антон. Я тоже в жизни старался следовать этим словам, но видишь как вышло. Мой успех стал моим проклятием, так что везде бывают свои исключения, — Попов горько усмехается, медленно поглаживая Антона по спине.
— Я не хочу этого без тебя, Сень, — сипло, жалобно, но уверенно отзывается мальчишка, чуть приподнимаясь, чтобы заглянуть мужчине в глаза. Он уже понял, что Попов не воспринимает его слова всерьез и уверен, что как только Антон покончит со своей зависимостью, то сразу же забудет о них. Поэтому сейчас Шастун снова старается донести до него, что все эти чувства не вызваны губительными препаратами. Он хочет сказать и быть услышанным прежде, чем у него начнется ломка, когда он будет не в себе и начнет скалиться, ругаться, на коленях умолять дать ему дозу или прося наконец оставить его в покое.
Но сейчас мальчишка абсолютно уверен, что хочет видеть Арсения рядом с собой. Хочет, чтобы тот вернулся к нему живой и невредимый. Ему все равно, что будет, пускай они хоть поубивают друг друга, будучи рядом, но главное, что Попов будет с ним. Наверное, это единственное в чем он сейчас абсолютно уверен. Шастун пугается и не желает слушать о нормальной жизни, которую ему пытается втолковать Арсений, потому что та кажется ему чужой и холодной.
Потому что в ней Попов ни разу не упомянул о себе.
— Арс, пообещай мне, что вернешься. Пообещай, что вернешься ко мне и заберешь меня, Арс, — шепот становится почти отчаянным и молящим. Эти слова звучат не впервые, но именно сейчас в них есть что-то живое и значимое. Именно сейчас они полны чувствами, искренностью и надеждой, когда мальчишка доверчиво жмется к мужчине, понимая для себя нечто очень важное. Понимая, что это нечто очень важное для него, заключено именно в Арсении.
У мужчины сердце сжимается болезненной сладостью после этих слов. Он чувствует, как внутри что-то надрывается и протяжно ухает вниз, оставляя после себя горечь и толику отчаяния. Арсений крепко сжимает Антона в своих руках и чуть приподнимается на подушке, чтобы оставить на чужих губах порывистый поцелуй, переполненный сожалением, любовью и чувственностью.
— Родной мой, ты же знаешь, я не могу тебе этого обещать. Мне очень хочется вернуться к тебе и знать, что с тобой все хорошо, — голос Арсения пропитан нежностью и горечью, заставляя сердце мальчишки проваливаться раз за разом от каждого сказанного слова. — А вот ты можешь мне кое-что пообещать, Тош. Пообещай мне, что что бы ни случилось, со мной или вообще, не важно, ты завяжешь с этим и больше никогда в жизни не притронешься к наркотикам.
Мальчишка не хочет этого делать. Все внутри сковывается детским капризом и гордостью. Антон не хочет, чтобы все выглядело так, словно Попов его попросил и он это сделал. Его порыв не связан со словами мужчины, он чувствует себя подростком, который решил что-то важное для себя, а после ему говорят об этом родители, отбивая все желания своими наставлениями. Это не связано с Поповым, во всяком случае, не напрямую, поэтому мальчишка и злится, опять слыша скупую правду в чужих словах.
Антон подается вперед, с жаром и желанием целуя Арсения, глуша свой гадкий характер мягкими прикосновениями. У них осталась всего неделя, половину которой они проведут в дороге, поэтому это последняя ночь, когда они могут спокойно побыть вместе и Шастун не желает тратить ее на склоки. Он думает, что если мужчина не воспринимает его слова всерьез, то он сможет доказать их действием. Антон ничего не отвечает, не отрываясь от мокрых губ. Он кладет теплые ладони на колючие щеки Арсения и привстает на нем, опираясь на колени, чтобы не лежать на Попове, а сидеть на его бедрах, прогибаясь в спине. Мальчишка целует отчаянно, нежно и доверчиво, ласкаясь и поддаваясь мужчине, надеясь показать, что его слова — не пустой треп, что все сказанное правда и что Арсений ему безумно важен.
Что он всегда будет ему безумно важен.
Мужчина млеет, потихоньку сходя с ума от податливой ласки Шастуна. Каждое касание, каждое движение губ и тела насквозь пронизаны искренностью, нежностью, теплом и неясной верой. Все это собирается воедино, заставляя Попова задыхаться и таять, прикрывая глаза и отдаваясь полностью неземным чувствам, которые так щедро и бескорыстно дарит ему этот мальчишка.
— Я хочу быть твоим, Арс, очень хочу, — шепот звучит слишком громко и надрывно, утопая в крепком поцелуе. Даже если Арсению этого не хочется, даже если Арсений сказал, что они просто трахаются и он не должен быть тем, ради чего Антон должен завязать с наркотиками, он он все равно стал. Именно мужчина дарил ему всю заботу, делал те вещи, на которые мальчишка бы сам никогда не осмелился, помогал, любил, давал тепло и просто был рядом. Антон никогда не признался бы в этом, но он восхищен им. Как человеком и как мужчиной.
Шастун изо всех сил желает стать тем, кто значит для Попова столько же, сколько семья.
Тем, к кому Арсений захочет вернуться.
Тем, о ком будет хотеть заботиться не только следующие семь дней, а всю жизнь.
И Антон приложит все усилия, чтобы мужчина поверил в его любовь и искренность.
— Ты и так мой, Тош. Весь и всегда, слышишь? — шепчет в ответ Арсений, кладя свою ладонь на руку Шастуна и сжимая ее, преподнося к губам, чтобы оставить на ней кроткие и нежные поцелуи. — Я хочу, чтобы ты всегда выражал свои чувства. Всегда, не боясь и не стесняясь. Не защищайся и не отгораживайся, от меня не надо. Я никогда не отвергну тебя. Никогда, — мужчина говорит это уверенно и мягко, заглядывая прямо в глаза и заставляя Антона поверить в свои слова, потому что это правда.
— Тогда… Я попробую прямо сейчас, хорошо? — у мальчишки на губах играет счастливая и нежная улыбка, и Арсений улыбается в ответ, чувствую льющуюся негу во всем теле. Шастун снова тянется к пухлым губам, оставляя на них поцелуй, а после принимается выцеловывать челюсть, постепенно переходя к шее и оставляя на ней разбросанные поцелуи-бабочки. — Я хочу тебя, Сень, хочу… — словно тягучим медом разливаются слова Антона. Он прикусывает кожу на шее, засасывая ее и жарко дыша. — Хочу сейчас, — мокрый язык лижет краснеющее место. — Хочу нежно, долго, страстно, — шепот продолжается, обжигая кожу и зачаровывая мужчину. — Хочу глубоко и чувственно, — мальчишка перебирается на чуть выступающие косточки ключиц, а после к тяжело дышащей груди, тонкими пальцами оглаживая бока и снова возвращаясь к жаждущим губам. — Хочу сделать это, потому что чувствую, что нуждаюсь в этом, — продолжает шептать Антон, обхватывая чужие поддающиеся губы. — Хочу сделать это, потому что знаю, что я нуждаюсь в тебе, — голос сипит и срывается. Мальчишка отрывается от лица Попова и начинает бегать по нему глазами, дожидаясь реакции. В его словах звучала необъятная нежность и беспокойство, потому что он не знает, поймет ли мужчина, что это не простой секс, поймет ли он как важен для Антона.
Арсений выдыхает, пытаясь собрать мысли воедино. Он полностью доверяется мальчишке, дает полную свободу действий и с блаженным наслаждением принимает все ласки, отвечая на чувственные поцелуи и шарясь рукой в светлых волосах, бессознательно оттягивая прядки. Слыша тревожные слова и видя, как Антон отстраняется, мужчина переползает руками на его спину, начиная успокаивающе поглаживать, потому что волнение Шастуна было видно невооруженным глазом.
— Я тоже хочу, Тош. Всего хочу. Хочу чувствовать твою нежность, хочу слышать твои стоны и вздохи, хочу знать, что ты нуждаешься во мне, хочу видеть, что все это не просто так, — отзывается Арсений и меняет их местами, поддерживая Антона за поясницу и аккуратно укладывая на кровать. Попов нависает сверху и начинает целовать, прижимать, гладить и касаться, даря волны райского наслаждения. Эти прикосновения больше не оставят ссадин и боли, это больше не животный и распаленный злостью секс, это что-то чувственное, плавное, медленное и участливое, слишком нежное и слишком возвышенное для обоих. — Я хочу убедиться, что это что-то значит. Убедиться, что я что-то по-настоящему чувствую, убедиться, что и ты тоже что-то чувствуешь, и это что-то не вызвано таблетками.
Фенобарбитал* — препарат, который воздействует на нервную систему человека и оказывает снотворное действие. Является наркотиком, так как приводит к психической, а затем и физической зависимости;
Холодильник** — комната для задержанных при отделении милиции;
Подвиг*** — прием наркотиков;
Отморозок**** — характеристика конченного, окончательно опустившегося наркомана;
Корабль***** — бумажный пакетик с марихуаной. «Корабли» бывают «однопалубные», «двухпалубные» и «трехпалубные» — в зависимости от количества находящейся в пакете марихуаны;
Огород****** — подпольная плантация конопли, мака, или подвал для выращивания галлюциногенных грибов;
Деревяшка******* — ампула с готовым наркотиком;
Пунш******** — смесь таблеток с наркотиками;
Захер-Мазох********* — австрийский писатель (1836 — 1896гг.), который был вынужден опуститься до уровня порнографии и начал писать непритязательные новеллы. Творчество писателя связано с мазохизмом;
БАР********** — биполярное аффективное расстройство;
Дантовский ад*********** — система загробного мира в виде девяти кругов, окружающих вмороженного в лёд Люцифера, описанная Данте в «Божественной комедии». Виды наказаний: 1 круг — безболезненная скорбь; 2 круг — кручение и истязание ураганом, удары душ о скалы преисподней; 3 круг — гниение под дождём; 4 круг — перетаскивание с места на место огромных тяжестей, души, столкнувшиеся друг с другом, вступают в яростный бой; 5 круг — вечная драка в грязном болоте Стиксе; 6 круг — лежание в раскалённых могилах; 7 круг — по поясам, кипение во рву с раскаленной кровью, терзание гарпиями, изнывание в бесплодной пустыне, где с неба капает огненный дождь; 8 круг — по щелям, бичевание бесами, кипение в смоле, потрошение, мучения гадами; 9 круг — вмерзание в лёд по шею.
***
Та ночь становится лучшей в жизни Антона. Они не говорили о ней. Не говорили о том, как были довольны, что чувствовали и обрели ли наконец-то то полноценное, что искали, но мальчишка уверен, что да. Он никогда не думал, что может чувствовать так и столько, что секс может быть таким невероятным, что Арсений может быть таким нежным, внимательным и невероятным. Антон думает, что никогда не забудет, с какой силой сжимал чужие плечи, как открыто, доверчиво и завороженно смотрел в синеющие омуты, как снова и снова ластился, касался, открывался и позволял, как тягуче и чувственно целовал сам и отвечал на поцелуи, потому что не боялся показаться нуждающимся, не боялся ввериться полностью. Он был уверен, что все это придаст ему сил, что эти воспоминания помогут ему, дадут стимул и заставят стремиться перебороть себя, поэтому спокойно заснул после оргазма, убаюканный этими мыслями и защищенный крепкими объятиями.
Однако реальность оказывается слишком насмешливой, удушливой и расчетливой.
Антон почти не помнит утра в доме Попова. Он не помнит дорогу до Москвы, которую Арсений проехал чуть больше, чем за сутки, почти не делая перерывов. Мальчишка только помнит нечеловеческое желание вдохнуть вмазки*, чтобы голова хоть немного начала работать, а озноб не бил все тело, заставляя содрогаться в судорогах. К Шастуну снова вернулась туманная пыль, стоящая перед глазами, тремор и агрессия, лавой сицилийской Этны** бурлящая внутри. Он с трудом смог сдержать ее в себе, не нахамив матери Попова и не накричав на детей, сжимая зубы до противного писка.
— Уйди в другую комнату, — слова выходят хриплыми, ненавидящими и холодными, как только они оказываются в квартире Арсения. Антон с трудом сдерживает злость, борясь со слепым желанием сказать Попову, что ему ничего этого не надо и объебаться метом так, чтобы потерять себя на несколько дней, утопая в вязком болоте галлюцинаций и мнимой свободы. Совсем скоро мальчишка начнет лезть на стены и выть раненым зверем, на коленях умоляя дать дозу и отпустить его, смотря честными, широко распахнутыми глазами, переполненными надеждой, желанием и мольбой избавить его от муки.
Сейчас все это кажется отвратительным и совершенно нестоящим. Антон ненавидит Арсения, который смотрит на него со свинцом в глазах, через который пытается пробиться боль и сожаление. Он ненавидит все, что между ними было. Ненавидит все, что раньше придавало ему сил. Это ощущается бесполезным, нелепым и совсем ненужным, и Шастун готов от этого отказаться, лишь бы получить желаемое забвение и облегчение принесенное вдохом метамфетамина.
Следующие дни становятся теми самыми пытками Алигьери, и Антон уверен, что прочувствовал каждую до единой. Ломка сводила с ума, он был уверен, что не выживет, а еще он был не один, за ним постоянно наблюдал Арсений и мальчишке казалось, что его глаза смотрят с искренним отвращением.
Сначала пропал сон. Шастуна начала сжигать беспомощная бессонница, не позволяющая забыться. А затем пришла боль, которой Антон не испытывал ни разу в жизни. Все кости словно обливали жидким свинцом, ждали пока он застынет и начинали рубить на живую. Каждая мышца выворачивалась, ныла и нестерпимо болела тянучей болью, мальчишку подбрасывало на кровати, сводя все тело болезненной судорогой, от которой невозможно было избавиться. Хотелось отрубить себе конечности, чтобы больше не мучиться и не изнывать в невидимых пытках. Из глаз лились слезы, наволочка и простынь были мокрыми от пота, слюней и желудочного сока, который выходил изо рта вместе с рвотой. Антон не помнит этих дней. Он не помнит, как Арсений отпаивал его водой, обтирал полотенцем и водил в туалет. Все это сопровождалось нечеловеческими воплями, мольбами, истериками, криками и проклятиями. Шастун кричал, что ненавидит Попова, умолял его отпустить и оставить в покое. Он раздирал себе руки в кровь, пытаясь усмирить огненный зуд под кожей. Бинты не помогали. Не помогали и разговоры. Но Арсений стоически держался, сжимая зубы, когда видел обезумевший взгляд и кучерявые волосы, прилипшие к белоснежному лбу.
На пятый день начинает немного отпускать. Антон может различать день и ночь, чувствовать слабые позывы голода и обретает возможность мыслить. Его тело все еще сводят сильнейшие судороги, но он больше не пачкает наволочку слюной и может сказать Арсению что-то кроме ненавистных слов и проклятий. Днем мальчишка приходит в себя, перепугано оглядываясь вокруг, и чувствует разрывающую вину, которая равняется с желанием обдолбаться и забыть все произошедшее, больше не доставляя Попову проблем.
— Я ненавижу себя, Арс. Я ненавижу, что ты видишь все это, — охрипшим голосом, который напоминает прорванную воду из ржавого крана, сипит Антона, прогибаясь в пояснице от болезненного ощущения. Одна из его рук пристегнута соединенной парой наручников, которых у Попова была уйма, к спинке кровати, потому что одних наручников не хватало, а пластиковые стяжки мальчишка пытался перегрызть зубами или сорвать руками, раздирая в кровь ладонь. Его тело все еще ломает жгучим огнем, лицо испещрено каплями пота, а рот перепачкан вытекшей и подсохшей слюной. Он представляет, как мерзко было мужчине видеть все это, трогать его и убирать за ним, и пытается побороть себя и не думать об этом. — Прости, прости меня, прости, пожалуйста, Сень… Мне жаль, зря все это, мне жаль, что я вернулся, — Антон выгибает руку, надеясь избавиться от пронзающей боли, но тщетно. Он отворачивается от мужчины, не желая видеть его глаз, наверняка смотрящих с жалостью, укором и отвращением. Зря было надеяться, что все будет хорошо, потому что он чувствует, что не справляется, все еще имея смиренное желание снюхать дорожку.
Все те дни, что Попов проводит рядом с изнывающим Антоном, кажутся ему сущим адом. Арсений и сам не раз до скрипа сжимал зубы, чтобы перетерпеть и остаться рядом с Антоном, стараясь пропустить скулящие мольбы мимо ушей. Его мать спокойно отреагировала на слова Арсения, сказав, что постарается сделать все для Шастуна. Татьяна не стала отговаривать сына от этой затеи, за что мужчина ей благодарен. Именно эта мысль поддерживала его и успокаивала. Эти дни проходят в нечеловеческой тревоге и страхе. Попов истощен дурными мыслями, воплями Антона и его видом, желая больше никогда в жизни не пережить подобного. Он сидел рядом с мальчишкой, когда тот был белее простыни и лежал без сознания после очередного припадка, и прислушивался к рваному дыханию, держа в своей руке его кисть, чтобы чувствовать пульс, и испытывая при этом животный страх, что Антон мог не прийти в себя.
— Антон, ты в сознании? Слышишь меня? Тебе нужно позвонить маме, скорее всего, скоро вы увидитесь, и нам надо собираться, я отвезу тебя к себе домой, — проговаривает Арсений, с замершим ужасом в глазах смотря на лежащего пластом Шастуна. Его лицо осунулось и стало еще бледнее, руки крепко перебинтованы, волосы сальные, а наволка взмокшая. Мальчишка выглядел отвратительно, и Попов думает, что если бы он не знал Антона достаточно, не было бы того времени, проведенного вместе и не было той ночи, то его нервы давно бы сдали и он отвез бы его в наркологичку, если бы не бросил вовсе. Но свежие воспоминания о той нежности, мягкости, доверчивости, искренности и наивности мальчишки помогали ему справляться. Арсений видел Антона нуждающимся, открытым и настоящим, и за такого Антона он был готов бороться столько, сколько понадобится.
Через несколько дней они снова оказываются в Омске, Антона по-прежнему колотит, но он может себя контролировать. Их встречают только Оксана, Володя и Татьяна, потому что остальным детям не надо этого видеть. Они стараются не смотреть на Шастуна со страхом, жалостью и сочувствием, когда здороваются и ведут в комнату, убранную матерью Попова, в которой нет ничего лишнего. Оксанка показывает мужчине фотографии в галерее телефона, когда она тайком снимала ребят во время их прошлого пребывания в доме. У Арсения болезненно жмется сердце, потому что они на них по-настоящему счастливы. Антон возится с младшими детьми, солнечно улыбаясь и хохоча, а Попов поглядывает на них с кроткой улыбкой и непередаваемой нежностью. Девушка показывает фотографии, где они сидят вместе на ступеньках дома спиной к окну, а потом, последние, где они уезжают — у Антона на этих кадрах взгляд холодный, нервный, но еще не до конца погасший, и от этого в груди у Арсения что-то противно тянет назад. Оксана скидывает эти фотографии брату, грустно улыбаясь и обнимая, шепча, что они справятся и не оставят их. У Попова в глазах появляется колкая резь, а ведь он никогда не плакал.
Антон чувствует себя последним уродом, когда семья Арсения принимает его тепло и ласково, словно он не доставляет им море проблем одним своим появлением. Сегодня же мужчине надо уезжать, поэтому им дают время побыть наедине. Мальчишку захлестывает волна страха, и все, на что он способен — обнимать Попова так сильно, словно и вовсе не собирается отпускать. Ледяной нос прячется в горячую шею и он всеми силами сдерживает слезы, цепляясь за Арсения тонкими пальцами.
Все будет хорошо.
Он вернется.
Но в голове все равно проскакивает неприятное слово «если».
Оксана становится его другом и дает необходимую поддержку, когда Арсений уезжает. Мальчишка упускает момент, когда они становятся так близки, но во время припадков именно девушка всегда оказывалась рядом, реже это была Татьяна, еще реже — Володя. Оксана была рядом и удерживала Шастуна всеми силами, когда он мечтал сбежать и обдолбаться, а еще, когда тоска по Арсению захлестывала все его существо, заставляя сходить с ума от неведения и отчаяния.
Попов не писал и не звонил. Это было тяжелейшим испытанием для всей семьи и для Антона, который каждый просыпался и кидался с вопросом про Арсения к Оксане, а та только качала головой. Они справлялись с этим куда мужественнее, чем Антон. Может быть, потому что привыкли постоянно волноваться за него и часто разлучаться. Мальчишка уверен, что сошел бы с ума и сорвался, если бы остался один или со своей семьей. Спустя несколько месяцев Антон уже начал считать семью Попова и своей семьей тоже. Теперь он часто звонит маме, с замученной улыбкой слушая ее голос и каждый раз обещает, что совсем скоро приедет, может быть, даже не один. Татьяна всеми силами помогает Шастуну. Она буквально учит его заново простым вещам, словно маленького ребенка или инвалида, которому предстоит пройти долгий путь, чтобы вернуться к привычной жизни. Антон искренне не может понять, почему они все так добры к нему, постоянно поддерживают, относятся с пониманием и трепетом, и испытывает чувство невероятной благодарности, любви и уважения к каждому. Его щеки больше не впалые, лицо не такое бледное, а худоба не кажется болезненной. Вечно веселые, шебутные в хорошем смысле дети заставляют его улыбаться и он словно учится заново любить обыденные вещи, наслаждаясь ими в трезвом сознании. Его состояние все еще шаткое, но он способен держаться на ногах, поэтому уверен, что к возвращению Арсения все будет хорошо.
Теперь это то, ради чего он хочет стараться.
Теперь он знает, что это по-настоящему и ему не терпится увидеть мужчину и рассказать ему о том, что все о чем он когда-то говорил была чистая правда, а потом театрально укорить за то, что тот ему не верил.
А потом все застывает и рушится в одночасье.
Оксана говорит, что Антону пора ехать к матери. И это означает только одно — Арсений не вернется. Мальчишка больше не может оставаться в Омске, потому что его никто не заберет. Ему нужно ехать к родителям самому, потому что никто не поедет с ним. Шастун не может в этом никого винить, но внутри разгорается бессильная злоба, прикрывающая боль и отчаяние. Антон срывается в последний вечер, плача в комнате, с мольбой и обезумевшей надеждой шепча родное имя.
Он не мог.
Он должен был вернуться.
Он должен быть здесь, со мной, живой и невредимый.
Он должен был мне обещать, что вернется!
Арсений ничего ему не обещал и ничего не был должен, но мальчишка не хочет в это верить и заглушает здравый голос в голове. Он жив, но больше не видит в этом смысла, и это по-настоящему страшно. На крыльце дома с ним долго прощается вся семья, Антон чувствует слезы на своих щеках и видит слезы Оксаны, которая просит писать ей и берет с него обещание, что тот не сорвется.
Антон обещает.
Но разве теперь в этом есть смысл?
Вмазка* — доза наркотика;
Сицилийская Этна** — самый высокий вулкан в Европе.