Пропавшие девушки Парижа

Вашингтон, 1946 г.

– Пойдем. – После встречи с Энни Марк повел ее из «Уилларда». На улице Грейс с наслаждением вдохнула свежий воздух, пытаясь очистить легкие от сигаретного дыма.

Марк двинулся к такси, но Грейс тронула его за руку.

– Постой, – задержала она его. – Может, немного пройдемся? – Эта привычка сформировалась у нее в Нью-Йорке: когда ей было грустно или хотелось подумать, она подолгу гуляла по городу – шла пешком квартал за кварталом.

– С удовольствием, – улыбнулся он. – Тебе случалось видеть памятники в ночное время? – Грейс покачала головой. – Сейчас увидишь. – Грейс хотела выразить протест: слишком далеко, да и поздно уже. Она вовсе не это имела в виду. Но вечер выдался чудесный, холодный воздух приятно бодрил, а издалека манил обелиск в честь Вашингтона.

– Я, когда учился на юрфаке, частенько любовался памятниками по ночам, – добавил Марк, ведя Грейс мимо темных правительственных зданий. – Но потом светомаскировка, комендантский час… в общем, давно не было такой возможности. – Они шли в южном направлении по 15-й улице вдоль Эллипса. – Ну как, Энни рассказала что-нибудь дельное?

– В общем-то, да. Она подтвердила нашу догадку, которая возникла у нас при изучении архивных документов: в УСО Элеонора возглавляла отдел по подготовке женщин-агентов. Но это еще не все. – Грейс остановилась и повернулась к Марку. – Она сказала, что девушек кто-то предал.

– Предал? Но каким образом?

– Этого она не знает.

– Верится с трудом, – промолвил Марк.

– Может, и так, но мне показалось, что у нее на этот счет нет сомнений. А еще она сказала, что Элеонора приходила к ее сестре и долго ее расспрашивала, потому как она подозревала то же самое. А ты, значит, не веришь?

– Не знаю, – пожал плечами Марк. – Теории заговора все любят. Тем, кто потерял любимых, как Энни свою сестру или даже Элеонора, легче поверить в теорию заговора, чем принять правду.

– Девушки исчезли во время войны, – задумчиво произнесла Грейс, пытаясь представить последовательность событий. – И Элеонора, завербовавшая их, стала искать ответы.

Как и они, она наверняка выяснила, что девушки погибли в ходе спецоперации «Ночь и туман». Но, видимо, она узнала что-то еще – такое, что навело ее на мысль о предательстве. Это что-то и есть недостающий фрагмент пазла.

– И для этого приехала в Нью-Йорк? – с сомнением в голосе произнес Марк. Они обошли временные правительственные здания, воздвигнутые в период войны в западной части Молла, чтобы вместить приток новых служащих. Марк взял ее под локоть, помогая переступить через разбитый бордюр тротуара. – Маловероятно, что она могла найти в Нью-Йорке то, что искала.

– Почему же? Мы ведь, например, кое-что выяснили в Вашингтоне. Хотя, на первый взгляд, тоже абсурд. При чем тут Вашингтон? – Сейчас такое время, что все вещи не там, где они должны быть. – И потом, возможно, до Нью-Йорка она еще где-то побывала.

Они подошли к краю парка. Марк протянул Грейс руку, она взяла ее, тыльной стороной ладони случайно коснувшись колючей шерсти его пальто. Они повернули направо, к мемориалу Линкольну.

– Ты не хочешь оставить это дело, да? – спросил Марк.

– Не могу, – покачала головой Грейс. В какой-то момент праздное любопытство переросло в глубокую заинтересованность. Будто это касалось ее лично.

– Что конкретно ты хочешь выяснить? Девушки погибли. Этого тебе недостаточно?

– Да в том-то и дело. Элеонора тоже выяснила, что они погибли, но на том она не успокоилась. А продолжала свое расследование. Она хотела не просто установить, что с ними случилось. Ее интересовало, почему это случилось.

– Разве это важно?

– Марк, те девушки не вернулись домой, к своим родным, – сказала Грейс, повышая голос. Она отняла у него свою руку. – Разумеется, важно, еще как. Возможно, эта не такая простая история: погибли, и всё. Возможно, в ней скрыто нечто более значимое и даже героическое. Если родным хотя бы одной из этих девушек мы сможем сообщить, что их дочь жила и погибла не напрасно, это уже большое дело.

– Ты хотела бы, чтобы так было с Томом, да? – спросил Марк. – Чтобы кто-то мог сказать тебе, что он погиб не напрасно. – Слова Марка резанули ее, как нож.

Расстроенная, Грейс повернулась и пошла от него, поднимаясь по ступенькам мемориала Линкольну. Добравшись до верхней площадки, она остановилась у огромной статуи президента, который словно нес караул, охраняя столицу и свой народ. После подъема легкие горели.

Мгновением позже Марк нагнал ее. Грейс развернулась, обозревая панораму раскинувшегося внизу Молла, длинную полосу Зеркального пруда, простирающуюся до обелиска в честь Вашингтона; в южной стороне виднелся менее грандиозный мемориал Джефферсону. Ни он, ни она не заговаривали. Марк придвинулся к Грейс и, задевая своим пальто, легонько обнял ее за плечи. Грейс поежилась, но не отшатнулась. Марк ей нравился, призналась она себе, нравился больше, чем она того хотела бы, нравился больше, чем должен бы, если учесть, что тесно общаться они начали совсем недавно. От Марка веяло спокойствием, что отражалось и на ней: она чувствовала себя уверенней. Но сейчас в ее жизни не было места для серьезных отношений.

– Сам я во время войны был еще студентом, – наконец произнес Марк, теплым дыханием обдавая ее волосы. – А вот два моих брата погибли в Нормандии.

– О, Марк. – Грейс высвободилась из его объятий и повернулась к нему лицом. – Я очень тебе сочувствую.

– Так что я представляю немного, как тебе больно, – добавил он.

– Наверно, – согласилась она. Но самом деле каждый человек одинок в своем горе и переносит его по-своему. К пониманию этого Грейс пришла нелегким путем. Вскоре после приезда в Нью-Йорк она попыталась примкнуть к группе солдатских вдов. Надеялась, что обретет с ними некую общность и это поможет ей проломить броню, в которое оделось ее сердце. Однако среди тех скорбных женщин, которые якобы знали, что она пережила, Грейс чувствовала себя еще более одинокой.

Но сейчас ей не хотелось, чтобы разговор вертелся вокруг нее.

– Я очень устала, – наконец промолвила она.

– Долгий был день, – согласился Марк. – И поздно уже. Пойдем.

Через полчаса такси, которое они поймали у парка, высадило их перед домом Марка в Джорджтауне. Марк первым делом затопил камин и так же, как в ресторане тем вечером, когда они случайно встретились, угостил ее бренди.

– Подожди здесь. – Он вышел из комнаты, оставив ее наедине со своими мыслями.

Сидя в большом кожаном кресле, Грейс отпила из бокала большой глоток. Бренди приятно обожгло горло.

Спустя несколько минут Марк вернулся с двумя тарелками. На каждой лежало по сэндвичу с ветчиной и сыром.

– Выглядят аппетитно, – заметила Грейс, внезапно осознав, что она жутко голодна.

– Бутерброды как бутерброды, – сказал он, передавая ей салфетку. – Но я, поскольку живу один, научился обходиться тем, что есть в холодильнике.

– И так было всегда? Ты всегда один жил? – полюбопытствовала Грейс, задав слишком личный вопрос.

– Практически, – пожал плечами Марк. – В студенчестве у меня были девушки, но ни к одной из них я не привязался так, как Том – к тебе. – Грейс была одновременно польщена и опечалена. – По окончании юрфака я сразу поступил на службу в ведомство по военным преступлениям, а потом переехал сюда. Жизнь постоянно бросает меня туда-сюда, надолго мне нигде не удается осесть, и я не нашел такой девушки, которая согласилась бы мотаться со мной… во всяком случае, пока. В общем, вся моя жизнь – это работа. – Он улыбнулся. – По крайней мере, так было до последнего времени, – прямо заявил Марк.

Его признание застало ее врасплох. Она отвела глаза. Грейс, конечно, чувствовала, что Марк к ней неравнодушен. Их объединяло нечто более глубокое, чем однажды проведенная вместе ночь и воспоминания о Томе. Но ее останавливало именно то, что Тому оба они были не чужие люди.

«Почему теперь?» – недоумевала Грейс. Добропорядочная вдова обязана выждать хотя бы год, прежде чем завязывать отношения с другим мужчиной. Впрочем, Том наверняка хотел бы, чтобы она продолжала жить и была счастлива. Во всяком случае, она так думала. Он умер таким молодым и так внезапно, что у них просто не было возможности обсудить подобную ситуацию. К тому же Том очень ценил Марка. Нет, от соблазна ее удерживала не память о Томе. Просто в Нью-Йорке она выстроила свой маленький мирок – крепость, где она была сама себе хозяйка. И она не была готова кого-то впускать за ее стены.

– Ну а ты? Чем ты занималась во время войны? – спросил Марк.

Грейс вздохнула свободнее, промокая рот салфеткой.

– Работала почтовым цензором близ Вестпорта, где живут мои родители. Просто чтоб без дела не сидеть, пока Том воевал. Мы планировали по его возвращении переехать в Бостон, купить там дом. – Те мечты остались в прошлом, словно папиросная бумага, которую скомкали, выбросили, и больше про нее не вспоминали. Грейс прокашлялась.

– А теперь ты живешь в Нью-Йорке.

– Да. – Она даже представить не могла, что в этом городе ей будет так комфортно.

– И родители тебя отпустили?

– Они не знают, что я там, – ответила Грейс. – Думают, что я живу у подруги, у Марши, в Хэмптонсе. Пытаюсь справиться с горем. – Ведь добропорядочная вдова должна горевать, а Грейс всегда была добропорядочной женщиной.

– То есть ты сбежала?

– Да. – В сущности, она не совершила ничего неблаговидного. Она – взрослый человек, у нее нет ни детей, ни мужа. Просто собрала вещи и уехала. – И не хочу возвращаться.

– Так плохо было дома?

– Да нет. – В том-то и дело. Дома ее никто никогда не тиранил. – Просто неподходящая для меня обстановка. Я ведь к Тому ушла прямо из родительского дома, даже не думая о том, чего я хочу от жизни. – А когда Том погиб, виновато осознала Грейс, она сочла, что должна начать жизнь с чистого листа.

Внезапно она почувствовала, что у нее не осталось душевных сил.

– Устала я. Пойду спать, – сказала Грейс, направляясь в комнату для гостей, которую раньше показал ей Марк.

Затворив дверь, она прямо в одежде легла на незнакомую кровать, застеленную прохладным накрахмаленным бельем. На потолке плясали отблески фар кативших мимо машин. Она услышала журчание и плеск воды: видимо, Марк умывался. Скрипнула его кровать: значит, он лег.

Грейс закрыла глаза, пытаясь отдохнуть. В воображении она видела Элеонору и погибших девушек. Казалось, они взывают к ней, хотят что-то сообщить. Их предали, сказала Энни. Кто-то выдал девушек немцам. Наверно, кто-то из агентов, заброшенных на оккупированную территорию. Однако не все из схваченных девушек входили в группу Веспера или являлись частью соседних агентурных сетей, действовавших близ Парижа. Они были разбросаны по всей Франции. Сведения обо всех агентах мог иметь человек, занимавший в УСО высокое положение – или руководивший ими.

Грейс резко села в постели. Затем соскочила с кровати и выбежала из комнаты, словно движимая некой сторонней силой. Мгновением позже она уже стояла перед спальней Марка. Постучала. Повернись и уйди, в панике думала она. Поздно! Марк уже открыл дверь и стоял перед ней в наполовину расстегнутой рубашке.

– Что-то не так? Тебе что-то нужно?

– Элеонора, – с ходу начала Грейс. – Мы полагали, что она ищет ответы на вопросы, возникшие у нее в связи с гибелью девушек. А что, если вся правда была уже ей известна? – Грейс сделала глубокий вдох. – Что, если она знала, как все произошло, потому что это она их предала?

Марк помолчал, обдумывая ее мысль.

– Войдешь? – Грейс кивнула.

В спальне Марка царил беспорядок. На глаза отовсюду лезла одежда – валялась на диване, вываливалась из шкафа. Марк освободил для Грейс единственное кресло, переставив с него свой портфель на оттоманку.

– Так, по-твоему, это Элеонора предала девушек? – спросила он, когда она села.

– Не знаю. Но если это она, значит, Элеонора не искала правду, а пыталась ее скрыть.

– А что, годится как рабочая версия. Энни сказала, что прошлое Элеоноры покрыто мраком и друзей у нее не было. Она родом из Восточной Европы. Не исключено, что она работала на немцев.

У Грейс голова шла кругом. Она не хотела верить в эту версию, но отмести ее тоже не могла.

– Просто в голове не укладывается, – произнесла она. – А вдруг Элеонора с самого начала была предателем, специально внедрилась в УСО? Использовала девушек как фигуры на шахматной доске, чтобы помочь немцам получить ценные сведения. Вместо того чтобы опекать агентов, она послала их на смерть. – Грейс помолчала, пытаясь из разрозненных фактов составить целостную картину. – Но ведь Энни сказала, что после войны Элеонора навещала ее сестру, о чем-то расспрашивала. Если она сама предала девушек, зачем ей это было нужно?

– Как знать? Может, хотела убедиться, что ее никто не подозревает. – Внезапно все перевернулось с ног на голову. Даже смерть Элеоноры, погибшей в обычной автокатастрофе, казалось, окутана тайной. Могла ли Элеонора, снедаемая чувством вины за свою подлость, сознательно броситься под колеса?

– Просто не верится, что Элеонора могла предать девушек, – промолвила Грейс. С другой стороны, что ей известно об этой женщине? Все может быть. – Больше не могу об этом думать. Пойду, – устало произнесла Грейс. Но со стула не встала.

В лице Марка отразилось понимание.

– Порой одиночество очень тяготит, – заметил он, усаживаясь рядом с ней, пожалуй, слишком близко. Они обратили лица друг к другу. Грейс закрыла глаза. Она была уверена, что Марк попытается ее поцеловать, и почти желала этого. Но он не поцеловал. Вместо этого большим пальцем провел по ее щеке, поймав слезинку, что незаметно для самой Грейс выкатилась из ее глаза.

В следующую минуту он встал, прошел к шкафу и вернулся с фланелевой рубашкой, которую протянул Грейс. Она удалилась в ванную, чтобы переодеться. Ткань источала его запах, пробивавшийся даже сквозь свежий аромат моющего средства, в котором была выстирана рубашка.

В балахонистой «ночной сорочке» Грейс вышла из ванной. Марк придвинул кресло к оттоманке и теперь застилал простыней импровизированную кровать. Она подумала, что он готовит постель для нее, но Марк сам вытянулся в кресле, втиснув свою долговязую фигуру в тесное пространство.

– Я не хочу сгонять тебя с твоей кровати, – запротестовала Грейс.

– Ложись, ложись. Я могу заснуть где угодно.

Ошарашенная непристойностью ситуации, Грейс опустилась на краешек постели. Она испытывала неловкость, и в то же время ей почему-то было плевать на приличия, даже хотелось, чтобы Марк лег рядом.

Грейс прислонилась к изголовью кровати.

– Я рассказывала про то, как жила во время войны… я любила Тома. – Ей и самой было странно, что она рассуждает о муже здесь, в спальне его лучшего друга, но Грейс казалось, что она должна все объяснить Марку. – И люблю. Просто семейная жизнь в престижном предместье… я никогда не вписывалась в тот круг.

– Я тебя хорошо понимаю, – отвечал Марк. – Со мной было то же самое, в Йеле. – Грейс удивилась, она всегда считала, что Марк тоже из богатой семьи. – Я учился бесплатно, в рамках стипендиальной программы. Том, наверно, тебе не говорил. – Грейс покачала головой. – Конечно, нет. Я всегда подрабатывал, обслуживал столики в столовой, хватался за любую работу, лишь бы свести концы с концами. Для Тома это не имело значения, но другие четко давали мне понять, что я не их круга. В конечном итоге это оказалось не столь важно. Я неплохо преуспел, – добавил Марк, жестом обводя комнату. – Диплом у меня такой же, как у них. Но то, что я чувствовал тогда, никогда не забуду.

– Дело не только в том, что я не вписывалась в его круг, – покачала головой Грейс. – Том выпускался из школы подготовки офицеров и хотел, чтобы я приехала в Джорджию на церемонию окончания и провела с ним несколько дней перед его отправкой на фронт. А я отказалась. Сослалась на то, что мне необходимо быть на работе в Вестпорте. На самом деле меня пугала эта поездка. Едва я представляла, как буду ходить белой вороной среди тех офицеров и их жен, мне страшно становилось. Все эти светские рауты были для меня самой ненавистной частью нашей семейной жизни. А там тем более. В общем, когда я сообщила, что не смогу приехать, Том договорился, чтобы его отпустили в Нью-Йорк повидать меня перед отъездом. Потому он и ехал в том джипе. И разбился. – Отказавшись поехать в Джорджию, она совершила самую страшную ошибку в своей жизни.

Марк сел рядом и взял ее за плечи.

– Грейси, ты не могла знать, что так получится. Никто не знает, какой конец ему уготован. – Несколько минут они сидели в молчании. Наконец Марк вытянулся на кровати подле нее. Телами они не соприкасались, но он крепко держал ее за руку.

Больше никто из них не заговаривал. Минуты текли одна за другой. Тишину нарушало только тиканье часов на тумбочке. Грейс посмотрела на Марка. Свесив ноги с кровати, он лежал буквально в нескольких дюймах от нее. Глаза его были закрыты, дыхание выравнивалось, становилось глубже, свидетельствуя о том, что он заснул. В ней всколыхнулось страстное томление. Хотелось разбудить его.

Она протянула к нему руку, но потом остановила себя. То, что произошло между ними в Нью-Йорке, само по себе было плохо, но сейчас… это томление… Ужас и кошмар. Это надо прекратить.

Внезапно ее охватили сомнения и стыд. Что она здесь делает? Она приехала сюда, чтобы найти информацию об Элеоноре и девушках с фотографий. И кое-что выяснила. Все, что можно. Задерживаться дольше нет причины. Пора возвращаться в Нью-Йорк, к своей работе, к Фрэнки. Пора решить, как ей жить дальше.

Грейс осторожно села в постели. Вставая с кровати, она невольно ближе придвинулась к Марку. Рука задержалась у его шеи. Почувствовав ее близость, Марк шевельнулся во сне. Грейс снова овладел порыв разбудить его. Нет, лучше уйти, рассудила она.

Грейс, все еще во фланелевой рубашке Марка, подобрала свою одежду и на цыпочках вышла из комнаты. Переодевшись в ванной, она отправилась в кабинет, чтобы вызвать такси. Там она увидела свою сумочку и под ней – документы, что она вынесла из Пентагона. Нужно оставить бумаги здесь, пусть Марк вернет их в архив. Но она взяла папку и открыла ее.

В папке лежали все те же документы – радиограммы, докладные записки, – которые они с Марком изучали в такси по дороге из Пентагона. Но теперь Грейс просматривала их свежим взглядом. Нет ли среди этих бумаг доказательств того, что Элеонора предала своих подопечных?

Ее внимание привлекла телеграмма: «Благодарим за сотрудничество и за оружие, что вы нам прислали. СД». У Грейс сдавило горло. Аббревиатурой СД обозначалась немецкая Служба безопасности (Sicherheitsdienst). Эта телеграмма служила подтверждением того, что немцы завладели рацией одного из английских агентов и нагло, а может, по глупости довели это до сведения Лондона.

Вместе с телеграммой был скреплен еще один документ из отдела Э. Тригг. «Отправитель не подтвержден, – говорилось в нем. – Продолжайте вести радиообмен». Записка была датирована 8 маем 1944 г. Примерно в это время начали арестовывать девочек Элеоноры.

Вот оно доказательство – черным по белому: Элеонора знала, что данный канал радиосвязи раскрыт, но продолжала передавать по нему важную информацию, что позволило немцам арестовать девушек-агентов. Грейс смотрела на листок с текстом. Этим документом Элеонора фактически признавала свою вину, словно она собственноручно расписалась в измене.

– Не может быть… – прошептала себе под нос Грейс. Еще несколько минут назад мысль о том, что Элеонора могла предать своих подопечных, казалась ей непостижимой. Теперь же неоспоримое свидетельство вины Элеоноры лежало у нее перед глазами.

Она хотела разбудить Марка и сообщить ему о своем открытии, но потом решила, что не стоит. Ее худшие подозрения относительно Элеоноры, которыми она недавно поделилась с ним, подтвердились. Лучше бы она вообще не приезжала в Вашингтон, думала Грейс. Не лезла бы не в свое дело, никогда бы не узнала горькой правды. Глубоко потрясенная, Грейс сунула под мышку папку с документами.

И без оглядки бросилась из квартиры Марка.