Якорь

Галерея стояла в тихом переулке, окружённая старыми зданиями с облупившейся штукатуркой и брусчаткой, блестевшей под фонарями. Маттео остановился, его карие глаза скользили по окнам, запасному выходу, мусорным бакам у стены. Картина пропала, пока камеры были слепы, — может, следы остались снаружи? Титан, его верный Кане Корсо, обнюхивал землю, уши чуть шевелились, ловя звуки ночи.

Маттео повернулся к Тати, что сидела на ступеньках запасного выхода, сжимая свою смятую панаму. Её глаза, всё ещё красные от слёз, блестели под светом фонаря.
— Тати, дыши, — сказал он, его голос был мягким, но твёрдым, как тосканский дуб. — Ты не в зале, тут безопасно. Расскажи, что видела утром. Всё, что вспомнишь.

Титан сел рядом, его тёмные глаза посмотрели на Тати, будто подбадривая. Маттео достал сигарету — первую за утро, — чиркнул зажигалкой, и огонёк осветил его лицо с благородной сединой. Он затянулся, выпуская дым в сторону, чтобы не беспокоить её, и ждал.

Тати плюхнулась на ступеньки, натянув панаму — чуть помятую, но ей шедшую. Её рюкзак, из которого торчали кисти, лежал рядом, браслеты позвякивали на запястье. Голос дрожал, но уже не рвался, как раньше:
— Вчера картина была на месте, под стеклом, запертая. Утром я взяла ключи у Луиджи, открыла зал — никого не было. Подошла к стенду, а "Мадонны с виноградной лозой" нет. Вот и всё...

Маттео кивнул, выпуская дым в ночной воздух. Его глаза внимательно следили за ней — как она теребит браслеты, как сутулится под панамой, как отводит взгляд. Она говорила правду, он это чувствовал. Но в её голосе, в лёгкой дрожи, сквозило что-то ещё — тайна, которую она прятала за словами. За 57 лет Маттео научился видеть недосказанное, но давить не стал. Люди открываются, когда готовы.

Он затушил сигарету о край ступеньки, бросил окурок в урну.
— Ладно, Тати, — сказал он спокойно. — Оставайся со мной. Пойдём, осмотрим снаружи, а там разберёмся.

Титан поднялся, его взгляд на Тати был почти дружеским. Маттео шагнул к углу здания, проверил окна — ни царапин, ни следов взлома. Замок на запасном выходе был старым, но нетронутым. Мусорные баки стояли ровно, крышки закрыты. Он записал в потёртый блокнот: Снаружи чисто. Вход через зал?

Тати наблюдала за ним, сидя на ступеньках, её пальцы всё ещё теребили панаму. Маттео не спрашивал больше, но держал её в поле зрения. Она что-то скрывает, и он узнает, что — рано или поздно.

— Тати, — позвал он, не оборачиваясь. — Луиджи дал тебе ключи без вопросов? Или что-то ещё было?

Она помедлила, теребя край панамы, и ответила:
— Без проблем. Но... ключи не висели в ключнице, как обычно. Лежали в ящике стола. Странно это.

Маттео хмыкнул, записал: Ключи в ящике. Луиджи? Что-то с этим охранником было нечисто. Он затушил сигарету, бросил взгляд на Титана — пёс насторожился, будто чуял, что дело пахнет жареным.

— Пойдём обратно, — сказал Маттео, поднимаясь.

Тати встала, поправив рюкзак, и поплелась за ним. Они поднялись по лестнице в зал, но не успели дойти, как до них донеслись голоса — громкие, злые. "Сливки общества" спорили, их слова резали воздух:
— ...её надо запереть! Пусть признается!
— А потом в полицию, и дело с концом!

Маттео остановился, повернулся к Тати. Её глаза стали большими, как у загнанного зверька, пальцы сжали лямку рюкзака. Не думая, он достал из кармана ключи от своего Land Rover Defender — тёмно-зелёного, потёртого, но надёжного, как старый друг. Бросил их Тати:
— Подожди в машине. Титан, проводи.

Она поймала ключи, кивнула и спустилась вниз, Титан шагал рядом, его мощная фигура будто охраняла её. Маттео вошёл в зал. "Сливки" повернулись к нему, седой сеньор нахмурился, хамоватый тип с золотой цепочкой открыл было рот, но Маттео поднял руку, останавливая:
— Я осмотрел всё. Пока ничего не ясно, но я найду вашу "Мадонну с виноградной лозой". Мне нужно проверить зацепки. Сидите тут и не делайте глупостей. Тати трогать не смейте — она под моим присмотром.

Не дожидаясь ответа, он кивнул на прощание и вышел. Спустился к машине, и его губы тронула улыбка — редкая для циника, повидавшего всё. Тати сидела на пассажирском сиденье, а Титан устроился рядом на земле. Они делили булочку, найденную в её кармане. Тати отломила кусочек, протянула псу, тот взял его аккуратно, а она погладила его по голове, будто старого друга.

— Что, и ему захотелось? — спросил Маттео, открывая дверь.

Тати улыбнулась, пожав плечами:
— Он тоже хочет есть!

Маттео сел за руль, Титан запрыгнул на заднее сиденье, на своё одеяло. Мотор Land Rover зарычал, как живой.
— Ладно, Тати, — сказал он, глядя на дорогу. — Теперь рассказывай. Почему ты пришла так рано? И не ври — я вижу, когда ты что-то скрываешь.

Тати молчала, скрестив руки на груди. Панама съехала набок, глаза смотрели в окно. Маттео почувствовал, как доверие между ними треснуло — его резкий тон был ошибкой. Он дал ей время, ведя машину по римским улицам, где фонари отражались в брусчатке. На светофоре заметил, как она украдкой сглотнула, глядя на киоск с пирожками. Улыбнулся про себя.

— Тати, ты сегодня ела? — спросил он мягче.

Молчание. Она даже не шевельнулась. Машина тронулась, он попробовал снова:
— А вчера?

Тишина. Титан сзади положил голову на лапы, будто тоже ждал. Маттео хмыкнул, повернул руль.
— Ладно, я сам проголодался. Заедем в одно место.

Они остановились у маленькой траттории на окраине Рима — "Da Gino". Каменные стены, деревянные столы, запах свежего хлеба и томатного соуса витали в воздухе. Маттео захаживал сюда, когда бывал в городе, — еда простая, но от неё теплеет на душе. Он припарковал Defender у входа. Тати вышла, всё ещё молча, Титан выпрыгнул следом. Хозяин, толстый и добродушный Джино, махнул рукой:
— Маттео! И Титан с тобой! Заходите, пёс тоже ест у меня!

Они сели за столик у окна. Титан лёг рядом, положив голову на ботинок Тати — будто пытался её растопить. Джино принёс меню, но Маттео закрыл его, бросив взгляд на Тати. Худенькая, с растрёпанными волосами, она явно давно не ела нормально.

— Джино, — сказал он, — мне пасту с трюфелями и бокал кьянти. Для Тати — равиоли с рикоттой и шпинатом, побольше, и стакан воды. Титану — миску с мясом, как обычно.

Джино кивнул, ушёл. Маттео откинулся на стуле, глядя на Тати:
— Ешь спокойно. Поговорим, когда захочешь.

Титан тихо поскулил, глядя на неё снизу вверх, будто уговаривая. Джино принёс еду: пасту с трюфелями для Маттео, дымящиеся равиоли для Тати, миску с мясом для Титана. Тати набросилась на еду, будто не ела неделю. Щёки округлились, она украдкой сунула равиолину Титану под стол. Пёс взял её аккуратно, как джентльмен, и посмотрел с обожанием. Панама мешала, Тати попыталась засунуть её в рюкзак, но неловко дёрнула — рюкзак опрокинулся. Кисти, карандаши, мятые листы разлетелись по полу. А потом — альбом.

Маттео наклонился подобрать, и его сердце замерло. На открытой странице — эскизы "Мадонны с виноградной лозой". Точные, с мягкими линиями и глубокими тенями, как у старых мастеров. Не просто наброски — работа, в которую вложили душу. Его рука застыла, лицо окаменело. Он поднял глаза на Тати — она всё ещё жевала, не замечая, что он увидел.

Маттео перехватил её руку — ту, что с вилкой, —крепко, но не грубо. Его голос был низким, спокойным, но внутри буря:
— Тати. Что это?