Якорь

Land Rover замедлил ход, и перед глазами возник дом Маттео — каменный, с террасой, увитой плющом, как акварель из тосканских снов. Он припарковал машину у входа, двигатель затих. Титан выпрыгнул первым, обнюхивая траву, его тёмная шерсть блестела в закатном свете. Маттео повернулся к Тати, сидевшей нахохлившись, с панамой на коленях:
— Приехали, Тати. Выходи.

Она посмотрела на дом, потом на него, и медленно открыла дверь. Поднялась по ступенькам к террасе, скинув ботинки у порога — привычка, видно, из её мастерской. Маттео отпер дверь, впустил её внутрь. Дом был простым, но тёплым: каменные стены, деревянные балки, старый диван у окна, стол, заваленный блокнотами и карандашами. Запах кофе витал в воздухе, потёртый ковёр добавлял уюта. Титан растянулся у камина, будто дома. Тати осматривалась, и в её глазах мелькнуло что-то мягкое — ей нравилось.

Маттео показал ей комнату — маленькую, с кроватью под старым пледом и окном на виноградники, где тосканские холмы тонули в золоте заката. Потом повёл в ванную — простую, с потёртой плиткой, но чистую. И тут случился казус. Тати открыла сумку, которую он собирал в её мастерской, и замерла. Маттео стоял в дверях, не сразу понял, в чём дело. Она посмотрела на сумку, на него, снова на сумку — растерянная, как котёнок. До него дошло: он, как типичный мужик, кинул туда джинсы, краски, кисти, но забыл про домашнее — ни пижамы, ни тапочек.

— Чёрт, — пробормотал он, почесав затылок. — Подожди.

Он ушёл в свою комнату, порылся в шкафу, нашёл две старые рубашки — мягкие, уютные, из тех, что носил дома. Одна тёмно-синяя, другая в клетку, обе ему по плечам, а Тати будут как платье. Вернулся, протянул:
— Вот, пока так.

Тати схватила синюю, нырнула в ванную, дверь хлопнула. Маттео ухмыльнулся, покачал головой: ну и растяпа же я.

Через двадцать минут она появилась на кухне. Волосы мокрые, пахли его шампунем, рубашка висела, как парус, рукава болтались до колен. Тати забралась на высокий табурет, болтала босыми ногами, ела по чуть-чуть — хлеб, сыр, оливки, пила кофе из старой кружки. Рукава сползали, она пыталась их подтянуть, но они падали снова. Маттео вздохнул, подошёл, аккуратно закатал их до локтей:
— Так лучше?

Она кивнула, жуя оливку. Титан лёг у стола, смотрел на неё, будто охранял. Маттео сел напротив, пил кофе, думал: вот так ты и поселилась.

Ночь опустилась на Тоскану, звёзды зажглись над террасой, яркие, как россыпь алмазов. Тати сидела на кухне, доедала оливки, болтала ногами. Она была уставшей, но уже не такой напряжённой. Маттео встал, поставил кружку в раковину:
— Тати, иди спать. Мне надо поработать.

Она кивнула, сползла с табурета, босиком прошлёпала в комнату. Титан проводил её взглядом, лёг у двери — верный страж. Маттео сел за стол, раскрыл блокнот, перебирал записи: копия, взрыв, разгром, Ларс и Хавьер, "Луна и Солнце". Надо найти, кто за этим стоит, и он не собирался спать, пока не нащупает ниточку.

Утро пришло тихо, солнце окрасило холмы в золото, плющ на террасе шелестел от лёгкого ветерка. Маттео уже был на ногах, сидел с ноутбуком на террасе, Титан дремал рядом. Тати вышла — сонная, лохматая, в его синей рубашке, что висела на ней, как платье. Глаза щурились от света, волосы торчали во все стороны. Маттео встал, пошёл на кухню, она поплелась следом.

Он открыл шкаф, рука потянулась к старой чашке — белой, с тонким ободком и маленькой розой на боку. Когда-то купил её в Сиене для женщины по имени Клара. Хотел привести её сюда, но жизнь развела — она уехала в Турин, а чашка осталась. Одиноко стояла в шкафу годы, забытая. Почему он выбрал её для Тати? Не знал. Просто рука сама потянулась, как будто это было правильно.

Он сварил кофе — густой, чёрный, с лёгкой пенкой —и налил в чашку. Протянул Тати:
— Теперь это твоя чашка.