Якорь

Тати сидела на диване, поджав ноги, с Титаном, чья массивная голова покоилась на её коленях. Её глаза тяжелели — разговор о прошлом вымотал её, тени усталости легли под веки. Маттео заметил это, решив не давить. Он кивнул на рюкзак, прислонённый к стене, где торчали кисти:
— Тати, принеси альбом с зарисовками. Где детали "Мадонны".

Она встала, прошлёпала босыми ногами по каменному полу, достала альбом — потёртый, с карандашными следами на обложке. Листая страницы, показала ему: штрихи, мазки, кусочки складок, уголок виноградной лозы. Детали были чёткими, но полной картины не складывали. Маттео взял карандаш со стола, протянул ей:
— Набросай её целиком. Хочу понять, как она выглядит.

Тати вернулась на диван, взяла карандаш, и её рука ожила. Линии ложились быстро, уверенно: Мадонна с мягким лицом, виноградная лоза в руках, складки платья, тени, оживающие на бумаге. Через двадцать минут перед Маттео лежала карандашная копия "Мадонны с виноградной лозой" — не шедевр, но точная, живая. Он кивнул, уголки губ дрогнули в одобрении:
— Хорошая работа, Тати. На сегодня хватит. Иди переоденься, погуляем с Титаном.

Она моргнула, удивлённая, но не стала спорить. Ушла в комнату, вернулась в своих джинсах, футболке и клетчатой рубашке, панама болталась в руке. Маттео взял поводок — хотя Титану он был не нужен — и они вышли.

Тоскана дышала вокруг: холмы в золотом свете, виноградники, запах трав и земли. Титан бежал впереди, обнюхивая всё подряд, его тёмная шерсть мелькала среди зелени. Тати шла рядом с Маттео, иногда пиная камешки, её шаги были лёгкими, почти танцующими. Он показывал ей свои места: старый дуб у дороги, чьи ветви гнулись под ветром, ручей за домом, где вода холодила пальцы даже летом, заброшенную мельницу вдали, чьи камни поросли мхом. Почему он это делал? Не знал. Может, хотел, чтобы она увидела красоту, почувствовала покой, хоть на час забыв о кошмаре, что гнался за ней.

Тати молчала, но её глаза выдавали: ей нравилось. У ручья она присела, коснулась воды пальцами, улыбнулась Титану, когда тот лизнул её ладонь. Маттео стоял чуть поодаль, смотрел на них, и в груди шевельнулось что-то тёплое. Может, и мне это нужно было не меньше, чем ей, — подумал он.

Они гуляли по тосканским холмам, и слова были не нужны. Титан бежал впереди, иногда оглядываясь, проверяя, идут ли они. Маттео показывал простые вещи: каменный забор, поросший мхом, рощу оливковых деревьев, небо, что в Тоскане казалось выше, чем в городе. Это была его Тоскана — спокойная, без суеты, как он сам. Тати шла рядом, иногда касалась травы пальцами, и в её взгляде мелькало что-то живое — может, уже рисовала эту красоту в уме, для будущих холстов.

На крутом подъёме он взял её за руку — её ладошка утонула в его, маленькая, но тёплая. Она не вырвалась, шла следом, и это было уютно, просто. На спуске она поскользнулась — мелкие камушки осыпались, Тати ойкнула, поехала вниз. Маттео подхватил её под локти, рывком поднял, задержав на пару секунд дольше, чем нужно. Почему? Может, боялся, что она снова упадёт — склон был скользким, а её грубые ботинки не спасали. А может, было что-то ещё — тепло от её близости, чему он не искал названия. Тати посмотрела на него снизу вверх, панама съехала набок, но она промолчала. Он кашлянул, отпустил её, кивнул вперёд:
— Пошли, Титан ждёт.

Пёс и правда стоял внизу, смотрел на них, будто подгоняя. Они спустились, вернулись к дому. Солнце садилось, терраса ждала — тихая, с запахом плюща и вечерней прохлады.

Ужин остался позади, кофе остывал в чашках. Тати сидела на диване, снова в синей рубашке Маттео, болтала ногами, Титан дремал рядом. Маттео лениво листал новости на телефоне — обычный вечер, пока взгляд не зацепился за заголовок. Тот хамоватый сеньор из галереи, Марко Руджери, с барскими замашками и золотой цепочкой, разбился на машине. Упал с обрыва. Погибла вся семья. Фото его лица — холодные глаза, тяжёлый подбородок — смотрело с экрана.

Холод пробежал по спине. Маттео отложил телефон, повернулся к Тати:
— Можешь назвать имена всех, кто организовывал выставку и выставлял там что-то?

Она нахмурилась, но кивнула. Маттео взял блокнот и ручку, Тати начала диктовать. Список рос: седой сеньор, Джованни Альберико, рассказывавший про "Мадонну"; Марко Руджери, погибший; Лючия Монтальдо, арт-дилер из Милана; Карло Вентури, владелец трёх полотен; Анна-Мария Сфорца, чья семья выставляла скульптуры. Имена тяжёлые, известные, с адресами, телефонами, контактами — Тати помнила всё. Её "бестолковая головёшка", как она сама говорила, выдавала энциклопедические знания без запинки.

Маттео писал, но внутри нарастал холод. Это не просто список — это мишени. С каждым именем он понимал: Тати — ходячая база данных, и это смертельно опасно. Он положил ручку, посмотрел на неё, голос дрогнул:
— Тати, у кого ещё есть полные списки всех этих людей?

Она пожала плечами, отпив кофе:
— Не знаю. Наверное, ни у кого. На таких выставках каждый работает со своими людьми. Я просто просматривала списки, когда готовила таблички под картины. Запомнила...

Она говорила это так просто, будто это ничего не значило, но Маттео понял: её память — бомба. Если кто-то узнает, что она хранит всю эту информацию... Он сглотнул, посмотрел ей в глаза:
— Тати, ты понимаешь, насколько это опасно? Если кто-то знает, что ты всё это помнишь...

Она молчала, глядя на него. В её глазах мелькнуло не страх, а осознание. Кофе остыл, ночь сгущалась вокруг, и Маттео чувствовал: они в шаге от пропасти.