Якорь

Тати замерла, потом села, плед сполз с её плеч, оставив смятую рубашку. Её голос дрожал, но в нём звенела сталь:
— Маттео, я не хочу, чтобы ты пострадал. Они ищут меня, не тебя. Если я уйду, если покажусь им, ты будешь в безопасности.

Маттео сел, Титан поднял голову, посмотрел на них, будто ждал развязки. Он взял её руку — холодную, маленькую:
— Тати, это не выход. Ты не спасёшь меня, убегая к ним. Они не остановятся — ни на мне, ни на тебе. Думаешь, я останусь тут, зная, что ты пошла на такое? Нет. Мы вместе в этом, и точка.

Она молчала, не вырывая руку, но дрожь выдавала её страх — не за себя, за него. В темноте её глаза блестели, плед лежал смятым комом у ног. Она заговорила, с лёгкой насмешкой, но тише:
— Ну... если тебе ещё не надоело со мной спорить, можем и поговорить! Но мне кажется, ты пришёл не за этим.

Маттео усмехнулся про себя — попала в точку. Не спорить он хотел, не уговаривать, а просто быть рядом, убедиться, что она не уйдёт в ночь со своим безумным планом. Титан смотрел на них, будто подгоняя, но слова были не нужны. Тати потянулась к нему — медленно, чуть нерешительно, но с её упрямством, теплом и страхом, который она прятала. Он не отступил, наклонился ближе, обнял её — крепко, как на террасе, но теперь без звонков, без мира за стенами. Её волосы защекотали ему лицо, она была маленькой, но в его руках помещалась целиком.
— Не уйду, Тати, — шепнул он в темноте. — И тебя не отпущу.

Титан вздохнул, лёг обратно — ему, похоже, надоело ждать. Ночь затихла, и впервые за эти дни казалось, что войны нет — только они, вместе.

Звёзды за окном горели ярко, тосканская ночь обволакивала дом. Они лежали на кровати, в комнате, пропитанной запахом старого дерева и её красок. Тати в его руках, тёплая, в смятой рубашке, казалась такой родной. Она прижалась к нему, голос мягкий, почти умоляющий:
— Не уходи...

Он погладил её по лохматым, спутанным волосам:
— Не уйду, Тати. Я здесь.

Она молчала, но её мысли кружились — Маттео чувствовал. Она хотела защитить его, уйти, стать мишенью, чтобы он остался в стороне. Но он не дал, и теперь она не могла. Титан дремал у ног кровати, его дыхание было единственным звуком, кроме их шёпотов. Завтра ждали Ларс и Хавьер, или те, кто её искал, или новые плохие вести от Альберто. Но сейчас был только этот момент, хрупкий, как стекло. Маттео держал её, её дыхание грело ему шею, и он боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть покой.

Ночь текла медленно, тёплая, густая, как одеяло, укрывающее Тоскану. Окно было приоткрыто, ветер шевелил занавески, принося запах виноградников и земли. Тати шепнула, почти неслышно:
— Останься со мной...

Обняв ее крепче Маттео повторил:
— Я здесь, Тати. Никуда не уйду.

Её голова легла на его плечо, волосы защекотали шею, и он почувствовал, как она расслабляется — не до конца, но больше, чем прежде. Они молчали, но это молчание говорило всё. Завтра — неизвестность, бой, план или бегство. Но сейчас — только они, и Маттео держал её, как будто мог отгородить от мира.

Он лежал думая: Пусть утро подождёт. Но она шевельнулась, голос её, тихий, дрожащий, нарушил тишину:
— Почему ты так спешишь приблизить утро? Почему стремишься убаюкать меня? Почему не хочешь быть со мной? Мы рядом здесь и сейчас, а что будет завтра?

Маттео замер. Она права — он не спешил, но, может, боялся. Не утра, не опасности, а её — такой близкой, такой настоящей. Он не убаюкивал её, чтобы она исчезла из этого момента. Он просто не знал, как удержать это "сейчас", когда она рядом, и всё так хрупко. Он повернулся, в темноте поймал очертания её глаз, взял её руку, положил себе на грудь, туда, где стучало сердце:
— Тати, я не спешу. И не хочу, чтобы ты спала со мной, если ты сама этого не хочешь. Я здесь, с тобой, не ухожу. Просто... завтра — это война, а сейчас — ты. И я не знаю, как это удержать, чтобы не сломать.

Она молчала, но придвинулась ближе, её ладонь осталась на его груди. Он почувствовал её щёку — мягкую, чуть прохладную — у своей. Её голос, шёпот, заполнил всё:
— Будь моим!

Маттео замер, дыхание перехватило. Эти слова — простые, но тяжёлые, как камни в глубоком колодце. Титан шевельнулся во сне, но не проснулся. Маттео повернул голову, их лица были так близко, что он видел её глаза в темноте — большие, живые. Слов не было, да они и не нужны. Он обнял её крепче, притянул к себе, её волосы упали ему на лицо. Его рука скользнула по её спине, под смятой рубашкой, и он шепнул, почти касаясь её губ:
— Я твой, Тати.

Он наклонился, поцеловал её — медленно, но твёрдо, чтобы она знала: он здесь, он её. Она ответила, цепляясь за него, и рубашка — его рубашка — окончательно смялась. Его руки скользнули по её спине, притянули ближе, и ночь стала их. Нет слов, нет завтра — только они.

Ночь была их, и Маттео не дал ей ускользнуть. Он наклонился снова, поцеловал её — не мягко, а так, чтобы она почувствовала всё: что он здесь, что он её, что он не уйдёт. Его руки нашли её плечи, сбросили рубашку — его дурацкую рубашку — на пол, как ненужную тень. Тати цеплялась за него, пальцы впивались в спину, и он притянул её ближе, пока между ними не осталось ничего — ни воздуха, ни сомнений.

Кожа к коже, дыхание сбивалось, и он не думал о завтра — ни о Ларсе с Хавьером, ни о тех, кто её искал. Была только она, её тепло, её сила, спрятанная в хрупкости. Ночь стала их целиком — они в ней, она в них, и Маттео решил, что утро не придёт, пока он её не отпустит. А он не отпустит.

Тати заснула, положив голову ему на плечо, её волосырассыпались по его груди, мягкие, чуть влажные от тепла ночи. Он обнял её, рукамашинально перебирала её пряди, и в темноте он улыбнулся — тихо, про себя. Эх, Маттео, Маттео, старый ты циник...