Якорь

Титан дремал у кровати, его дыхание было ровным, как метроном. За окном предрассветный туман стелился по тосканским холмам, смягчая углы, окутывая мир призрачной дымкой. Маттео лежал, глядя в потолок, слушая сонный шёпот Тати — она бормотала что-то неразборчивое, слова растворялись в тишине. Его мысли кружились. О чём думает "старый циник" перед дрёмой? О том, как всё перевернулось за пару дней. Жил в Тоскане, с Титаном, с кофе по утрам, с мелкими делами, что не трогали душу. А потом появилась она — лохматая, упрямая, с энциклопедией в голове и опасностью за спиной. Теперь он здесь, с ней, ближе, чем мог представить. Она — как картина, которую он не умеет читать, но не может отвести глаз. Завтра придут Ларс и Хавьер, или те, кто её ищет, и он будет драться — за неё, за них, за эту ночь.

Внутри циник посмеивался: Маттео, ты влип. Но другая часть, давно молчавшая, шептала: И хорошо, что влип. Он погладил её по волосам, закрыл глаза, и перед тем, как провалиться в дрёму, подумал: Пусть утро подождёт. Она моя.

Тати была его, а он — её, и это стало истиной без вопросов. Утро пришло не с солнцем, а с ворчанием Титана. Пёс поднял голову, тихо рыкнул, услышав машину вдалеке. Маттео проснулся, Тати шевельнулась рядом, сонно пробормотала:
— Тихо, пёс...

Он встал, выглянул в окно — пыльная кар-шеренговая тачка катилась к дому. Ларс и Хавьер. Душ? Не до того. Тати вылезла из-под пледа, снова надела его огромную рубашку — она висела на ней, как платье, рукава болтались. Маттео уже был на кухне, варил кофе, запах заполнял дом. Тати села на высокий табурет, болтала босыми ногами, дразнила Титана кусочком хлеба. Пёс лакал воду из миски, но косился на неё, явно готовый играть. Маттео бросил взгляд:
— Тати, надень джинсы.

Она искренне удивилась, сморщила нос:
— Зачем? Это же Ларс и Хави, мои братья!

Он покачал головой — её логика была железной, спорить бесполезно. Кофе булькал в турке, машина подъехала, и вскоре на террасу поднялись её "медведи". Ларс — высокий, светлый, спокойный, как скала. Хавьер — смуглый, с сединой, глаза горели, хоть и усталые. Маттео налил кофе — в её кружку с розой, в свою старую и две для них.

Ларс посмотрел на него, потом на Тати — лохматую, в его рубашке, дразнящую Титана. Его взгляд был цепким, он что-то чуял, но молчал. Хавьер хлопнул Маттео по плечу:
— Ну что, Маттео, выжил с ней?

— Пока да, — хмыкнул он.

Ларс кивнул Тати:
— Иди на кухню, позаботься о завтраке.

Она скорчила недовольную гримасу, но сползла с табурета и ушла, босые ноги шлёпали по полу, Титан трусил следом. Они остались втроём на террасе. Ларс сел, держа кофе, посмотрел на Маттео:
— Что нового?

Маттео положил телефон на стол, пересказал звонок Альберто: смерть Руджери — взрыв, не авария; исчезновение Альберико; убийство Монтальдо; труп Франческо в Тибре; страховка Вентури на три миллиона. Хавьер сжал кулаки, Ларс нахмурился, но слушал молча.

Из кухни доносился звон посуды, стук ножа, шорох воды. Маттео повторил новости: взрыв машины Руджери, убийство Монтальдо, Франческо, страховка. Ларс молчал, взгляд тяжёлый, Хавьер сжимал кружку, костяшки побелели. Но внутри Маттео, старого циника, что-то шевельнулось. Он мысленно улыбнулся: она там, на кухне, гремит посудой, напевает — живая, настоящая. Маттео, ты влип, и тебе это нравится.

Вдруг он замолчал. Услышал мурлыканье — тихое, мелодичное, как детская песенка. Это была Тати, напевающая на незнакомом языке. Хавьер улыбнулся краем рта, Ларс посмотрел на Маттео, прищурившись:
— Ты не знал, что она не итальянка? Она не говорила?

Маттео вскинул брови. Тати — типичная римлянка: жесты, словечки, темперамент, даже как она пьёт кофе — всё кричало "Рим". Он покачал головой:
— Нет, не знал.

Ларс кивнул, голос ровный:
— Она не итальянка. Из далёкой страны. Но не расспрашивай. Захочет — сама расскажет. Там — боль.

Хавьер посмотрел на него, голос хриплый, почти рык:
— Маттео, она теперь с тобой. Береги нашу сестрёнку.

— Берегу, — кивнул он серьёзно.

Тати крикнула из кухни:
— Маттео, иди сюда!

Он вошёл. На столе — поднос, настоящий натюрморт: холодное мясо, сыр, яичница, овощи, хлеб, оливки — всё разложено по цветам, по спектру, как на её холстах. Художник, чёрт возьми! Она стояла рядом, в его рубашке, улыбалась, но поднос явно был тяжёлым. Маттео взял его, понёс на террасу, а проходя мимо, наклонился и чмокнул её в макушку. Она засмеялась — звонко, легко. Его циник хмыкнул: Ну всё, Маттео, ты пропал.

Он поставил поднос на стол, Ларс и Хавьер кивнули, одобряя её шедевр. Они сели завтракать, и Маттео подумал: Пусть ищут, пусть приходят — я не отдам её. Тати сделала себе бутерброд — хлеб, сыр, мясо, всё аккуратно, по-твоему — и забралась на перила террасы, будто на трон, болтая ногами, жуя. Ларс бросил спокойный, но твёрдый взгляд, молча указал на кресло. Она скорчила кислую мину, сползла с перил, забралась с ногами в кресло и продолжила жевать, будто ничего не случилось.

Маттео смотрел на неё, и в голове крутилась карусель. Кто она, Тати? Взрослая, страстная женщина — ночь доказала это, притянула его, как магнит. И тут же ребёнок — капризный, упрямый, с гримасами и босыми ногами. Всё так естественно, без фальши. Почему Ларс так легко ею управляет? Почему она подчиняется ему, как младшая сестра? Что за связь между этими "медведями" и его Тати? Спросить? Нет, не стоит — можно спугнуть то, что родилось ночью. Есть дела поважнее.

Ларс отпил кофе, посмотрел на него:
— Маттео, план нужен. Они близко.

Хавьер кивнул, голос хриплый:
— Чёрный седан у галереи — не просто так. Они знают, что она была с нами.

Маттео положил бутерброд, вытер руки о джинсы:
— Альберто копает, но времени мало. Тати знает слишком много — имена, связи, подделку. Если они вычислят, что она здесь...

Ларс перебил:
— Надо её спрятать лучше. Твой дом хорош, но не крепость.

Хавьер добавил:
— Или заманить их. Пусть думают, что нашли её, а мы ударим первыми.

Маттео посмотрел на Тати — она жевала, слушала, молчала. Он подумал: Она моя, но я не отдам её ни в чьи руки. Тати вдруг вскочила с кресла, глаза сверкнули возмущением:
— Маттео! Что за свинство?! Вытирать руки о джинсы! В твоём доме нет салфеток?! А потом доешь, отнеси поднос на кухню и свари, пожалуйста, ещё кофе!

Ларс и Хавьер переглянулись, Хавьер хмыкнул, Ларс спрятал улыбку в кружке. Маттео покачал головой, но встал — спорить с ней бесполезно. Взял поднос, понёс на кухню, сварил кофе. Его циник ворчал: Вот тебе и романтика, Маттео, теперь ты официант. Но он улыбнулся — ему нравилось, как она командует. Вернулся с туркой и салфетками — на этот раз всё по правилам. Они закурили, дым вился над террасой.

Ларс заговорил, голос спокойный, но стальной:
— Тати, а что, если на выставке были ещё подделки? Вспомни, какие там были картины? Как всё развесили, расставили?

Тати встала с кресла, закрыла глаза. Маттео взял альбом, карандаш, ожидая пару картин, схему зала. Но она начала. Ходила по террасе, босые ноги шлёпали по дереву, голос ровный, как у профессора на лекции:
— "Мадонна с виноградной лозой", Рафаэль, копия, 1503, 60х80, Вентури. "Пейзаж с рекой", Тьеполо, 1750, 120х90, Сфорца. "Портрет юноши", Караваджо, 1595, 50х40, Монтальдо.

И дальше — больше двухсот картин, одна за другой, без запинки. Названия, годы, авторы, владельцы, размеры — всё, как из энциклопедии, живьём, перед ним. Маттео сидел, карандаш в руке, пытался записывать — чертить схему, отмечать углы зала. Но она ускорилась, и он просто писал, рука дрожала, бумага рвалась под нажимом. Двести картин! Целая выставка, и она держала её в голове, будто детскую считалку.

Он смотрел на неё — маленькую, лохматую, в его рубашке, с панамой где-то рядом — и в голове был хаос. Кто ты, Тати? Ночью — страстная женщина, притянувшая его, как магнит. Утром — дурашливый ребёнок, капризный, с бутербродом на перилах. А теперь — машина памяти, гений с энциклопедией в голове. Пазл не складывался. Горячая любовница, балованный малыш, ходячая база данных — как это уживалось в ней? И всё так естественно, без фальши, будто она просто такая — многогранная, как картина, которую он не мог разгадать.

Ларс и Хавьер сидели спокойно — Ларс потягивал кофе, Хавьер страховал её, чтобы она не снесла кофейник или не свалилась с террасы. Они не удивлялись, будто для них это норма. А Маттео? Он был поражён. Внутри клокотало: восхищение, недоумение, лёгкий страх. Кто она такая? Его циник шептал: Маттео, ты влип по уши, это не просто женщина, это ураган. А другая часть думала: Чёрт, какая же она невероятная.

Тати закончила, открыла глаза, села в кресло, будто ничего не произошло, и доела бутерброд. Маттео положил альбом на стол, руки дрожали, список — длинный столбец, схема — кривая, но точная. Ларс посмотрел на него, кивнул:
— Теперь тебе понятно, почему она им нужна?