Якорь

Маттео хмыкнул, глядя на Тати, и подумал: Ты не просто в опасности. Ты — ключ ко всему этому дерьму. И я не знаю, как тебя защитить. Ларс посмотрел на неё, его голубые глаза были спокойны, как северное море, но голос — твёрдый, как гранит:
— Тати, ты помнишь, откуда привозили картины на выставку? Накладные, обратные адреса, всё такое. Расскажешь?

Она сидела в кресле, бутерброд в руке, пожала плечами — лёгкое движение, будто он спросил, не взять ли ещё оливок. Встала, закрыла глаза, и Маттео увидел, как она уносится внутрь себя. Он схватил её альбом, карандаш — старый, с обгрызенным концом, пахнущий графитом и её руками. Думал, будет пара адресов, но Тати начала, и это был водопад.
— Милан, Виа Монтенаполеоне, 12, галерея Сфорца, три картины, ящики деревянные, пахли смолой. Рим, Пьяцца Навона, склад Вентури, пять ящиков, пыльные, с ржавыми гвоздями. Флоренция, Виа деи Серви, частный дом, одна картина, привезли в чёрной машине, большой, номер RM 456 ZX.

Она ходила по террасе, босые пятки шлёпали по тёплым доскам, голос — как мелодия, ровный, но живой:
— Серая машина, маленькая, FI 789 KL, водитель курил, пепел падал на асфальт.

Маттео писал, рука дрожала, карандаш царапал бумагу, сердце колотилось. Она не просто перечисляла — она рисовала словами, оживила каждый ящик, каждую машину, каждый запах. Ты не человек, ты архив, чудо, что-то необъяснимое, — думал он.

Внутри него бушевала буря. Ночью она была огнём — горячая, живая, её пальцы впивались в его спину, дыхание обжигало, и он растворялся в ней, забыв про мир. Утром — ребёнок, упрямая девчонка, строящая гримасы Ларсу и дразнящая Титана хлебом. А теперь — машина памяти, выдающая сотни деталей, будто листает невидимую книгу. Его циник шептал: Маттео, ты не знаешь её, она — ребус. Но сердце стучало: Она твоя, и она невероятная. Он был поражён, до мурашек, до дрожи в пальцах.

Ларс и Хавьер сидели, как камни в реке. Ларс держал кофе, пар поднимался над кружкой, глаза следили за Тати — спокойно, привычно. Хавьер ходил за ней, руки в карманах кожаной куртки, страховал, чтобы она не смахнула кофейник или не рухнула с террасы в виноградник. Они не удивлялись — для них она всегда была такой, их сестрёнкой, их чудом. А Маттео смотрел на неё, и пазл в его голове трещал по швам.

Тати закончила, открыла глаза — карие, глубокие, с золотыми искрами от солнца — и села в кресло, доела бутерброд, будто ничего не произошло. Маттео хотел крикнуть: Тати, как? Как ты это делаешь? Но промолчал, положил альбом на стол, бумага смята, список — хаотичный столбец цифр, адресов, номеров.

Ей стало скучно. Она вскочила, бросила:
— Титан, пошли!

И побежала на лужайку. Трава цеплялась за её босые ноги, она смеялась, кидала Титану мячик — старый, потёртый, красный. Пёс лаял, прыгал, его шерсть блестела на солнце, как медь. Её смех — звонкий, как колокольчик — разносился над холмами. Ларс следил за ней, уголки губ чуть приподнялись — он оберегал её, как всегда, это было в его крови.

Маттео принёс чистые листы, они с "медведями" разбирали её слова. Хавьер сел за ноутбук, пальцы стучали по клавишам, как барабанная дробь, перенося списки. Ларс чертил линии красным карандашом, найденным на столе. Вырисовывалась сеть: Милан, Рим, Флоренция — узлы; Вентури, Сфорца, Монтальдо — ниточки. Пока размыто, но Маттео чувствовал — они близко.

Тати вернулась с Титаном, щёки красные, трава в волосах, его рубашка смята, но ей шло. Они решили передохнуть. Ужин был на столе: холодное мясо, тонкие ломтики ветчины, сыр с плесенью, пахнущий погребом, помидоры, алые, как закат, оливки, блестящие от масла, хлеб с хрустящей коркой. Вино — белое, холодное, из погреба, капли стекали по бутылке. Кофе — густой, чёрный, в турке. Сигареты — дым вился в ночном воздухе, смешиваясь с запахом плюща.

Ночь опустилась, звёзды загорелись, как лампадки. Маттео отправил Ларса и Хавьера в гостевую — Ларс кивнул, Хавьер хлопнул его по плечу. Тати нерешительно стояла на пороге своей комнаты, босая, в его рубашке, волосы падали на лицо. Её взгляд — тепло, вопрос, обещание. Маттео подошёл, сердце стучало, как барабан, циник молчал — он сдался.

Он обнял её — крепко, но нежно, руки скользнули по её спине, под смятой рубашкой. Шепнул в её волосы:
— Пойдём ко мне, Тати.

Он увёл её в свою комнату — дверь скрипнула, закрываясь, пол холодил ноги, кровать пахла льном и ими. Вторая ночь — без спешки, без слов, только они, её кожа под его пальцами, её дыхание, сбивающееся, когда он целовал её. Он думал: Она моя, и я не отдам её никому.