Глава 16: Преграда ночи
Тати шепнула в темноте, голос мягкий, чуть хриплый после дня:
— Когда-нибудь я расскажу тебе, как это у меня получается... Если ты не побоишься знать, конечно.
Маттео улыбнулся, губы коснулись её макушки, вдохнул запах травы и её волос:
— Не боюсь, Тати. Расскажешь, когда захочешь. А сейчас — только мы.
Дверь в его комнату была закрыта, скрипнув напоследок, отрезая их от мира. Пол холодил босые ноги, но постель хранила тепло — простыни, чуть смятые после прошлой ночи, пахли льном и ею. Окно приоткрыто, ночной ветер тянул в комнату запах виноградников, земли, прохлады. Звёзды за стеклом горели, как осколки света, но здесь, внутри, свет был только в её глазах, ловящих отблески луны.
Она стояла перед ним, в его тёмно-синей, потёртой рубашке — она висела на ней, как платье, рукава сползали, открывая тонкие запястья. Маттео шагнул ближе, сердце стучало — не быстро, но глубоко, как барабан в груди. Его руки нашли её плечи, пальцы скользнули по ткани, потом под неё — её кожа была тёплой, гладкой, пахла чем-то живым, настоящим. Рубашка упала на пол, шурша, как осенний лист, и Тати осталась перед ним — маленькая, но сильная, как буря в хрупком сосуде.
Он наклонился, поцеловал её — сначала медленно, пробуя вкус её губ, чуть солёных от ужина, чуть сладких от вина. Она ответила, пальцы цеплялись за его шею, ногти слегка царапали кожу, и жар поднимался внутри него. Он потянул её к кровати, они упали — неуклюже, смешно, она хихикнула, когда её волосы полезли ему в лицо, а он убрал их, гладя её щёку, висок, шею.
Кожа к коже — он слышал её дыхание, короткое, срывающееся, когда его руки скользили по её спине, вниз. Она была горячей, живой, и он тонул в этом — в её тепле, в том, как она выгибалась под ним, как шептала его имя, почти неслышно, как молитву. Его губы нашли её шею, ключицу, оставляя невидимые следы — его следы.
Ночь густела, становилась плотной, как бархат. Её смех — тихий, когда он случайно щекотал её, её стон — низкий, когда он целовал глубже. Простыни сминались под ними, кровать скрипела — старое дерево протестовало, но им было всё равно. Титан, где-то за дверью, дремал, не обращая внимания на их хаос.
Маттео думал: Тати, ты моя, и это не сон. Его циник молчал — утонул в ней ещё прошлой ночью. Её руки — маленькие, но цепкие — тянули его ближе, требовали больше. И он давал — всё, что мог, всё, что было: тепло, силу, себя. Ночь пахла ею, им, ими — смесью пота, вина, травы, застрявшей в её волосах.
Они не засыпали сразу. Голова Тати на его груди, она слушала, как стучит сердце, а он перебирал её пряди — влажные, спутанные. Её дыхание замедлилось, стало глубоким, и он подумал: Пусть утро не приходит. Пусть это длится.