Якорь

Утро пришло тихо, солнце пробивалось сквозь плющ на террасе, золотило тосканские холмы, окрашивало траву в мягкий янтарь. Маттео проснулся первым. Тати спала рядом, свернувшись под простынёй, волосы разметались по подушке, как тёмные волны. Её дыхание было ровным, губы чуть приоткрыты. Он смотрел на неё секунду, и внутри разливалось тепло, как от глотка вина. Ночь была их — полная её, его, их — и он не хотел, чтобы она уходила, но утро уже было здесь.

Он встал тихо, чтобы не разбудить. Босые ноги коснулись холодного пола, он натянул джинсы, старую рубашку — пахла дымом вчерашних сигарет. Титан поднял голову, сонно посмотрел, но остался лежать у кровати, охраняя её. Маттео вышел на террасу, воздух был свежим, пах росой и землёй. Ларс уже стоял у перил — высокий, как сосна, светлые волосы растрёпаны, в руках сигарета. Маттео взял свою, закурил, дым вился в утреннем свете. Они молчали, но оба были довольны — Ларс своей ночью с Хавьером, Маттео своей с Тати. Улыбнулись краем губ, как два дурака, нашедшие счастье.

Из кухни донёсся звон посуды — Тати проснулась, и Хавьер был там с ней. Его хриплый голос смешивался с её смехом. Маттео подумал: Мне понравилось тебя кормить, Тати, но с тремя мужиками и Титаном в доме кухня — твоя стихия. Она там, в его рубашке, босая, наверняка раскладывает еду по цветам — художник до мозга костей.

Ларс выдохнул дым, глядя на холмы. Вопрос жёг Маттео изнутри, не давал покоя после вчера:
— Ларс, как она это делает?

Ларс повернул голову, голубые глаза цепкие, но мягкие:
— Маттео, я и сам толком не понимаю. Она как будто фотографирует этот мир. Автоматически. "Фотографии" застревают у неё в голове, надолго, как в альбоме. Когда она "вспоминает", она листает этот альбом и рассказывает, что видит. Лучше спроси её сам. Но помни — "воспоминания" выматывают её. Однажды она перестаралась, больше недели мы выхаживали — боялись, что не вытащим. Бледная, как полотно, не ела, не говорила. Обошлось. Почему она такая? Не знаю. Она не всё рассказывает даже мне. Попробуй. Но будь осторожен.

Маттео кивнул, затянулся сигаретой, дым щипал горло. Он подумал: Тати, ты — как книга, что пишет себя сама, а я читаю только обложку. Хотел знать больше, но Ларс был прав — это опасно, и не только для неё.

Хавьер вышел на террасу, нёс поднос — большой, деревянный, пахнущий свежим хлебом. Тати шла следом, в руках её чашка с розой, кофе дымился. На подносе — натюрморт: яичница, желтки яркие, как солнце, ломтики ветчины, тонкие, почти прозрачные, сыр с белой коркой, оливки, блестящие, как чёрные жемчужины, помидоры, алые, с каплями росы, хлеб, корка хрустела под пальцами. Всё по цветам, по спектру — Тати не могла иначе.

Они сели завтракать. Тати забралась в кресло с ногами, жевала кусочек хлеба, Титан лёг рядом, смотрел умоляюще — знал, что она даст ему крошку. Хавьер резал сыр, Ларс наливал кофе, Маттео крутил сигарету в пальцах, не закуривая. Ночь ещё жила в нём — её тепло, её стоны, её волосы под его руками. Тати поймала его взгляд, улыбнулась — чуть лукаво, чуть сонно. Он подумал: Тати, мне было с тобой так хорошо, и сейчас я просто хочу, чтобы это длилось.

Они позавтракали, солнце поднялось выше, заливало террасу тёплым светом, тени плюща дрожали на досках. Тати встала, ушла убирать на кухне — звякали тарелки, шуршала вода, её босые ноги оставляли влажные следы на полу. Маттео собрал остатки с террасы: поднос, липкий от масла, её чашку с розой — с кофейным осадком, кружки Ларса и Хавьера с остывшим кофе. Титан крутился рядом, надеясь на крошки, его хвост стучал по ногам.

На кухне Тати стояла у раковины, в его рубашке, рукава закатаны, волосы падали на лицо — лохматая, живая. Маттео поставил посуду на стол, и тут она решила подразнить. Повернулась, глаза блеснули лукаво, голос зазвенел, как колокольчик, с насмешкой:
— Маттео, как для пятидесяти семилетнего итальянца ты о-го-го и ещё раз о-го-го!

Он рассмеялся — хрипло, от души, тепло разлилось внутри, как от глотка граппы. Она дразнила, а он не мог устоять — подошёл сзади, ущипнул её пониже спины, чуть сильнее, чем надо. Она вскрикнула, засмеялась, шлёпнула его мокрой рукой по плечу, вода капала на пол. Он ушёл на террасу, всё ещё хохоча, думая: Тати, ты чертовка, и я пропал. Его циник ухмыльнулся: Пятидесяти семилетний мачо, говоришь? Ну, старик, держись за неё.

Но смех оборвался резко, как струна. Ларс сидел за столом, ноутбук перед ним, светлые брови сведены, пальцы застыли на клавишах. Он подозвал Маттео, голос низкий, напряжённый:
— Маттео, посмотри эти паблики. Ещё две жертвы. В одной — вся семья.

Маттео сел рядом, запах сигарет и кофе витал между ними. На экране — кричащие заголовки, фото разбитых машин, лица из списков Тати. Анна-Мария Сфорца, коллекционер, её вилла в Милане сгорела ночью — она, муж, двое детей, все мертвы. "Пожар", писали, но Ларс указал на пост: кто-то в комментариях видел вспышку перед огнём. Вторая жертва — Карло Вентури, подавший на страховку, найден в машине у реки Арно, пуля в затылке, "ограбление", но бумажник на месте.

Холод пробрал Маттео до костей, несмотря на солнце. Хавьер вышел с кухни, вытирал руки полотенцем, посмотрел на них:
— Что?

— Ещё двое, — хрипло сказал Маттео. — Они убирают всех.

Ларс кивнул:
— Надо звонить твоему Альберто. Перескажем, что Тати вспомнила. Может, он свяжет концы.

Маттео взял телефон, пальцы чуть дрожали, набрал номер. Тати вышла из кухни, вытирала руки о его рубашку, посмотрела на них. Её глаза поймали его напряжение, но она молчала. Альберто ответил после третьего гудка, голос усталый, но резкий:
— Маттео, что опять?

— Альберто, слушай. Сфорца с семьёй сгорели, Вентури убит. Тати дала списки — адреса, машины, всё. Это сеть, и они чистят концы.

Тати стояла у перил, Титан тёрся о её ноги, а Маттео думал: Тати, ты моя, но как тебя уберечь от этого ада?

Альберто молчал пару секунд, его тяжёлый выдохпробился сквозь трубку:
— Вот что, Маттео. Хватит играть в русскую рулетку. Пора всем этим занятьсяофициально. Срочно привози свою Тати в Рим. Мы спрячем её на нашей квартире ивозьмём под охрану. Дело приняло нешуточные обороты.