Глава 19: Разорванные узы
Land Rover подкатил к дому, пыль оседала на траве, и Маттео увидел Хавьера на ступеньках террасы. Тот сидел, сгорбившись, правая рука висела, кровь капала на доски — тёмная, густая, пахла железом. Лицо его было мокрым от слёз, глаза красные, голос хрипел, ломался:
— Они её увезли... Нашу сестрёнку, нашу малышку! Четверо! Я не смог её защитить! Чёрный микроавтобус, Fiat Panda, номера в грязи...
Ларс уронил ящик — стекло разбилось, вино текло по земле, как кровь. Маттео выпрыгнул из машины, Титан лаял, метался, чуя беду. Он подбежал к Хавьеру, схватил за плечи, пальцы дрожали:
— Что случилось? Говори!
Хавьер стонал, сжимая раненую руку — дырка от пули, края рваные, кровь текла между пальцами:
— Они приехали... Чёрный Fiat Panda, без звука почти. Четверо, в костюмах, строгие, как гробы. Забрали её. Я кинулся, но один выстрелил — в руку, не в сердце. Остановили, не убили. Она кричала, Маттео... Кричала твоё имя...
Мир потемнел перед глазами Маттео. Тати — его Тати, маленькая, в его рубашке, с её смехом и теплом — у них. Четверо. Он не был здесь. Альберто предал? Его голос в трубке — «привози в Рим, спрячем» — теперь звучал как ложь, как нож в спину. Почему? Деньги? Страх? Или он всегда был с ними? Маттео узнает позже, может, поймёт, может, простит — но не сейчас. Сейчас в нём была только ярость и боль, жгучая, как ожог.
Ларс подошёл, лицо белое, как мел, но глаза горели:
— Они знали, где она. Кто-то сдал. Альберто?
Маттео сжал кулаки, ногти впились в ладони, кровь текла — его, не Хавьера:
— Не знаю. Но я найду её.
Титан скулил, тыкался носом в его ноги, чуя её запах на нём. Маттео подумал: Тати, держись, я иду за тобой.
Чёрный Fiat Panda мчался по дороге, шины гудели на асфальте, пыль взлетала за стеклом, как призрачный шлейф. Тати сидела сзади, маленькая, сжатая, как воробей в клетке. Её щека прижималась к холодному стеклу, за которым мелькали тосканские холмы — золотые, с пятнами виноградников, но для неё они были серыми, пустыми. Она молчала, глаза смотрели в никуда, и внутри неё была тишина — тяжёлая, как тогда, в прошлом.
Воспоминания тянули её назад, глубже, как река, уносящая против воли. Конгресс — яркие огни, чужие голоса, лица в дорогих костюмах, смотревшие на неё, как на диковинку. Их привезли туда — группу подростков, «лабораторных детей», как она думала с горькой усмешкой. Дети-энциклопедии, головы, набитые терабайтами информации, льющейся, как вода из крана. Легко запоминали, легко выдавали — дар и проклятье. Кто-то хотел похвалиться ими, кто-то — продать. Она не знала точно, но холод того выбора чувствовала до сих пор.
Память ушла глубже, туда, где было тепло. Нежные руки мамы — мягкие, пахнущие лавандой, гладили её волосы, пока она пела колыбельные на языке, которого Тати почти не помнила. Громкий смех отца — раскатистый, как гром, он подкидывал её к потолку, ловил, и она визжала от восторга, чувствуя себя птицей в его больших руках. Где они? Что с ними? Она не знала. Авария обрывала эти картинки — запах больницы, стерильный, едкий, серая палата, где голова раскалывалась, как стекло под молотком.
Потом — серая комната. Не больница, но тоже клетка.Их кормили вкусно — горячий суп, сладости, таявшие во рту, игрушки в углу —плюшевый мишка с одним глазом, кубики с буквами, что она читала быстрее всех.Уют, но фальшивый, как декорация в театре. За дверью — лаборатория. Люди вбелых халатах, их голоса — ровные, холодные: «Тати, запомни. Тати, расскажи.Тати, прочитай». День за днём, иглы в вену, уколы, от которых голова гудела,как улей, и она плакала, но никто не обнимал. Потом Рим — конгресс, гостиница,сцена, где они стояли, как зверьки в цирке. Вопросы, ответы, книги,проглоченные за минуты. Ночь, охрана уснула, она выскользнула — улицы Рима,карта города вспыхнула в голове, как отпечаток, и она бежала, пока лёгкие негорели. Больше никогда в ту далёкую холодную страну... Или они вернут её тудатеперь?