Якорь

Машина покачивалась, мягко, как колыбель, но укол в плечо — резкий, холодный — вырвал Тати из дрёмы. Иглу вонзили в кожу, она вздрогнула, глаза распахнулись. Мотор гудел, шины скользили по асфальту, запах бензина и пота витал в салоне. Голова кружилась, всё плыло, как акварель под дождём. Голоса пробивались сквозь туман — грубые, напряжённые:
— Поаккуратнее!
— Велели быть с ней осторожными!
— Она не должна ничего видеть!

Тати цеплялась за остатки ясности, взгляд ловил улицы за окном — узкие, римские, с облупленной штукатуркой, вывески: «Via del Corso», «Piazza Venezia». Камни мостовой блестели от росы, запах кофе из кафе смешивался с выхлопом. Она запоминала — автоматически, как камера, щёлкающая в голове. Машина резко затормозила, шины завизжали, грубые ладони, пахнущие табаком и кожей, схватили её под руки. Тати пыталась вырваться, но тело было тяжёлым, как свинец, и темнота поглотила её, как река.

Она очнулась в серой комнате — голые бетонные стены пахли сыростью и плесенью, света почти не было, только тусклая лампа в углу, жёлтая, как больничный свет. Кровать под ней скрипела, пружины впивались в спину, тонкий матрас пах пылью. Джинсы, футболка, рубашка Маттео, даже её панама — всё аккуратно сложено на деревянном стуле с облупившейся краской. Рюкзак у кровати, потёртый, с пятнами краски — её кусочек свободы. Она переоделась, пальцы дрожали, ткань холодила кожу. Тайный карман в рюкзаке — сердце стукнуло, она проверила, и там были деньги, мятые купюры, её маленький шанс. Не обыскали или не нашли — её победа.

Рубашка Маттео — тёмно-синяя, пахнущая им, дымом, Тосканой. Тати зарылась в неё лицом, вдохнула, и слёзы потекли — горячие, жгучие, оставляя тёмные пятна на ткани. «Маттео», — шепнула она, и голос задрожал. Но сдаваться было нельзя — она сжала кулаки, вытерла лицо рукавом, глаза загорелись решимостью.

Дверь скрипнула, как старая кость, вошёл мужчина, лицо в тени, в руках поднос. Еда была скудной: суп, водянистый, с запахом картошки, чёрствый хлеб, съедобный, кофе в пластиковой чашке, горький, с привкусом металла. Тати ела, голод гнал слёзы прочь, но после кофе голова снова поплыла — подмешали что-то, тянущее в сон. Она упала на кровать, мир закружился, время утонуло в сером круговороте. Часы? Дни?

Хлопок по руке — резкий, как выстрел — вырвал её из забытья. Голос — приторно сладкий, фальшиво добрый, знакомый до дрожи:
— Тати, девочка, пора вставать!

Тот самый голос из детства — из лаборатории, из серых комнат, где её учили быть машиной. Она открыла глаза — другая комната, с окном, но на нём ржавая решётка с облупившейся краской. На голове шлем — тяжёлый, провода тянулись к машине в углу, пищащей, как комар. За окном — кусок Рима: крыши, красная черепица, шпиль церкви вдали, запах мокрого камня и бензина. Щёлк — снимок в голове, как всегда.

Она снова была лабораторной мышью. Они что-то спрашивали, голоса гудели за спиной, но Тати была спокойна — научилась обманывать приборы ещё в детстве. Никаких лишних импульсов, сердце билось ровно, дыхание медленное. Она прятала страх, прятала Маттео, прятала надежду.

Две машины неслись по дороге в Рим. Land Rover Маттео, пыльный, с запахом бензина и собачьей шерсти, гудел впереди, Титан на заднем сиденье, уши трепал ветер, глаза блестели тревогой. За ним — чёрный BMW Ларса и Хавьера, мотор рычал, как зверь, шины визжали на поворотах. Несколько часов — дорога вилась меж холмов, солнце палило, пот стекал по спине, асфальт пах жаром и пылью. Рим встретил гулом — запах кофе, бензина, мокрого камня, улицы узкие, дома жёлтые, облупленные, как старые картины.

Они остановились у обочины, возле кафе с треснувшей вывеской. Титан высунул морду, нюхал воздух, скулил — чуял, что Тати где-то здесь, но где? Ларс вышел из машины, высокий, светлые волосы блестели на солнце, кожаная куртка пахла табаком. Хавьер рядом, рука перебинтована, кровь проступила сквозь ткань, но он держался, глаза горели, как угли. Маттео хлопнул дверью Rover'а, пальцы сжимали руль так, что костяшки побелели, и думал: Тати, ты где-то тут, живая, моя.

Ларс закурил, дым вился в жарком воздухе, голос был низким, спокойным, но со сталью:
— Маттео, у меня есть знакомый. Полицейский комиссар в отставке, Франко. Живёт тут, в Риме. Можно к нему.

Маттео посмотрел на него, сердце колотилось:
— Доверять можно? Альберто предал.

Ларс выдохнул дым, глаза прищурены:
— Франко — старик, честный. Помогал мне раньше. Но выбор у нас невелик. Альберто сдал, другим я не верю.

Хавьер рыкнул, голос хрипел от боли и злости:
— Надо кого-то. Мы трое — сильные, но Рим — лабиринт. Без связей не найдём её.

Маттео кивнул, пот стекал по виску, запах города душил. Выбора не было. Они — трое больших, сильных мужчин, с кулаками, с яростью, с Титаном, что порвёт любого. Они разрулят, решат, найдут её. Но Рим — огромный, и без помощи они как слепые в бурю. Франко — их шанс.

Они поехали к нему — дом старый, в районе Трастевере, стены облупленные, плющ вился по балконам, пахло жареной рыбой и мокрым бельём. Франко встретил на пороге — седой, сгорбленный, лицо в морщинах, как карта, глаза цепкие, пах табаком и старым вином. Ларс обнял его, коротко, по-мужски, шепнул что-то на ухо. Они зашли — комната тёмная, пахла деревом и пылью, на столе полупустая бутылка граппы, книги в углу, старый револьвер на полке, как память.

Сели, разговор строили осторожно. Маттео начал, голос хрипел, но держался ровно:
— Франко, у нас беда. Девушку забрали. Тати. Мафия, выкрали из моего дома в Тоскане. Чёрный Fiat Panda, номера в грязи. Теперь она где-то в Риме. Надо найти.

Ларс кивнул, добавил:
— Она — жертва. За ней гонятся, потому что она видела их дела. Выкрали средь бела дня. Помоги нажать на кнопки, Франко.

Хавьер молчал, рука дрожала, кровь капала на пол — кап, кап, как часы. Они не говорили про её «особенности», Тати. Никаких энциклопедий, никаких воспоминаний — просто жертва, девушка под ударом. Франко слушал, морщины на лбу глубели, пальцы крутили стакан с граппой.
— Мафия, говоришь? — голос его скрипел, как старый стул. — В Риме это не новость. Дайте мне день. Свяжусь с ребятами, что ещё в деле. Найдём вашу девочку.

Маттео смотрел на него, сердце стучало, думал: Тати, держись, мы близко. Титан ткнулся носом в его руку, шерсть пахла ею, и он шепнул про себя: Ты моя, и я вытащу тебя.

Франко сидел напротив, седые волосы блестели в тусклом свете лампы, морщины — как трещины в старом камне. Разговор закончился, тишина в комнате была тяжёлой, пахла пылью, табаком и граппой. Франко закурил — сигарета треснула, дым вился к потолку, желтил воздух. Посмотрел на Ларса, голос скрипел, но был твёрдым:
— Ларс, сходи на кухню, принеси аптечку. Хави нужна перевязка. Позднее позвоню своему другу — он врач и умеет молчать, когда надо.

Ларс кивнул, встал, шаги гулко отдавались по деревянному полу, запах кожи от его куртки тянулся за ним. Франко повернулся к Маттео, глаза цепкие, как у ястреба, пронизывали насквозь:
— Этих двоих я знаю давно. Тати — твоя женщина?

Маттео кивнул, горло сжалось, но голос остался ровным:
— Моя.