Якорь

Франко сидел, листая старые записи, дым от сигареты вился к потолку, желтил воздух. Разговор закончился, и он молчал, задумчиво, глаза щурились, морщины на лбу углублялись. Затем его голос заскрежетал, как старый замок:
— Они чужие в нашей стране. Если так действуют — они вне закона. Это может нам помочь. Завтра утром жду вас здесь. А сейчас мне надо подумать.

Он затушил сигарету в пепельнице — стеклянной, треснувшей, с окурками, пахнущими горечью. Ларс кивнул, Хавьер сжал перебинтованную руку, Антонио убирал инструменты в сумку, запах спирта ещё витал. Маттео смотрел на Франко, сердце колотилось, Титан у его ног ткнулся носом в колено, шерсть тёплая, пахла Тати. Он подумал: Тати, ты где-то там, но мы близко.

Они вышли из дома — ночь в Трастевере была густой, пахла мокрым камнем, жареной рыбой, бельём с балконов. Звёзды над Римом тускнели, заглушённые светом города, воздух был тёплым, липким. Ларс хлопнул Маттео по плечу:
— Утро. Франко найдёт след.

Хавьер рыкнул тихо:
— Она держится, Маттео. Наша сестрёнка сильная.

Маттео кивнул, сел в Rover, Титан прыгнул на заднее сиденье, глаза блестели в темноте. Они поехали в гостиницу — старую, с облупленной краской, запахом кофе и пыли в холле. Маттео лёг спать, но не спал — думал о Тати, о том, как всё началось.

Его пригласили на выставку искать картину — «Мадонну». Оригинал пропал, он должен был найти следы, разобраться, кто и как. На ступеньках галереи он увидел её — маленькую, лохматую, в панаме, съехавшей набок. Она сидела, сжимая колени, плакала тихо, слёзы текли по щекам, оставляя дорожки на пыльных пальцах, пахнущих краской. Он подошёл, присел рядом, запах её волос — травы и красок — ударил в нос. Спросил:
— Что случилось?

Она подняла глаза — карие, мокрые, как после дождя, голос дрожал:
— Меня обвинили... Картина пропала, и они думают, что это я. Хотят разобраться со мной...

Тогда он не знал про мастерскую — её ещё не громили, не разносили в щепки. Она была просто девчонкой в беде, и он сказал:
— Не плачь. Я разберусь.

Так они познакомились, Тати. А потом — мастерская в хаосе, взрыв у профессора, смерти, её списки, их ночи. Всё закрутилось, как буря.

Тати лежала в серой комнате, воздух тяжёлый, пах сыростью, дезинфекцией, металлом. Шлем на голове — холодный, провода тянулись, как змеи, к машине в углу, пищавшей тихо, монотонно, как насекомое. Они забрались в её голову. Ток — сначала слабый, как покалывание, щекотал виски, бежал по коже, будто мурашки. Но с каждым разом сильнее — электричество вгрызалось в мозг, жгло, как раскалённая проволока, голова горела, разрывалась, и она стискивала зубы, чтобы не кричать.

Препараты — уколы в вену, холодные, текли по крови, как яд, размывая края сознания. Голова тяжёлая, мысли плыли, как обрывки бумаги в реке. Голоса — сначала тот, сладкоголосый, фальшиво добрый, из детства, что пел колыбельные в серых комнатах:
— Тати, очнись, вспоминай! Вспоминай! Вспоминай!

Но потом он срывался на крик, высокий, режущий, как нож:
— ВСПОМИНАЙ!!!

Тати пыталась держаться, цеплялась за образы — за Маттео, его руки, что держали её ночью, за запах его рубашки, за Титана, его тёплую шерсть, за Ларса с его спокойными глазами, за Хавьера с его хриплым голосом. Но ток и препараты — как воры, крали всё. Маттео исчезал — его голос, губы на её шее растворялись в сером тумане. Ларс и Хавьер таяли, их лица стирались, как мел с доски. Тоскана — золотые холмы, запах виноградников — уходила, Флоренция с её узкими улицами, Рим с его камнями и кофе — всё тонуло. Картины, холсты, краски — её краски, что пахли жизнью, — исчезали, оставляя пустоту.

Остались только колонки цифр — холодные, бездушные. Тати начала говорить, голос — не её, ровный, механический, как из машины. Магнитофон жужжал, катушки крутились, записывали: адреса, номера, имена, даты — всё, что они хотели. Она говорила, говорила, слова текли, как вода из крана, и она уже не была Тати — не художник, не женщина Маттео, не сестрёнка «медведей». Она — компьютер, память без лица, без тепла, без себя.

Ещё ток — резкий, как удар, ещё препараты — тянули в темноту. Сознание гасло, как свеча под ветром, и она проваливалась. Очнулась на узкой кровати — жёсткой, пружины впивались в спину, простыня пахла пылью и больницей. Комната серая, без окон, стены голые, бетонные, холодные на ощупь. Она была одна, голова гудела, как улей, тело слабое, дрожало. Где-то рядом шаги, запах табака и пота, голоса за дверью — низкие, приглушённые.

Тати сжала кулаки, ногти впились в ладони, и подумала: Я ещё здесь. Я ещё Тати. Они не забрали всё.