Якорь

Тати сидела на бортике фонтана, мрамор холодил ладони, вода плескала тихо, отражая тусклые звёзды над Римом. Ночь была тёплой, пахла мокрым камнем, листвой, где-то вдали гудела машина. Она была одна, маленькая, в джинсах и рубашке Маттео, что висела на ней, как плащ, панама потерялась где-то по дороге. В голове — только они: имя Маттео, что она шептала, голубые глаза Ларса, хриплый голос Хавьера, тёплая шерсть Титана. Всё остальное спрятано, глубоко, как сокровище под замком.

Шаги приближались — тяжёлые, уверенные. Фонарик ослепил, резанул глаза, голос мужской, низкий, с римским акцентом:
— Синьорина, что вы тут делаете? Документы есть?

Тати молчала, смотрела на него — молодого полицейского, форма пахла стиральным порошком, лицо усталое, но доброе. Она пыталась говорить, но слова не шли — только они в её голове, остальное пусто. Он нахмурился, посветил ближе:
— Имя? Откуда вы?

Она шепнула: «Маттео... Ларс... Хави... Титан...» — но это не было ответом для него. Он покачал головой, второй полицейский — постарше, с сединой, пахнущий табаком — сказал:
— Не пьяная. И не под наркотиками. Надо в участок, до утра разберёмся.

Её увели. Машина — белая, с синей полосой, пахла бензином и резиной, сиденье жёсткое. Тати сидела сзади, смотрела в окно. Улицы Рима мелькали — узкие, с жёлтыми стенами, фонари бросали пятна света. Участок был маленьким, пах кофе, бумагой, потом. Её посадили в комнату — серую, с голыми стенами, стол металлический, стул скрипел. Женщина-полицейский принесла воды — тёплой, в пластиковом стакане, — спросила мягко:
— Синьорина, кто вы?

Тати молчала, сжимала стакан, думала: Найдите меня, вы мой якорь.

Рассвет пришёл в Рим медленно, небо розовело над крышами, запах утреннего хлеба тянулся из пекарен. В гостинице — старой, с облупленной краской — Маттео не спал, сидел у окна, Титан у ног, его шерсть пахла Тати. Ларс и Хавьер в соседней комнате, Хавьер стонал во сне — рука болела. Телефон Ларса зазвонил резко, как выстрел, он схватил его, голос Франко на том конце — скрипучий, но живой:
— Ларс, вашу Тати нашли. Точнее, скорее всего. Полиция подобрала девушку на фонтане ночью. Без документов, ничего не говорит. Только имена бормочет — Маттео, Ларс, Хави, что-то про собаку. Это она?

Ларс посмотрел на Маттео, глаза блестели, кивнул:
— Она. Где?

— Участок на Виа Джулия. Езжайте, забирайте. Я нажал на кнопки, они отпустят. Но... она странная, говорят. Пустая, как будто не помнит ничего.

Маттео вскочил, сердце колотилось, Титан лаял, чуя движение. Хавьер проснулся, рыкнул:
— Наша сестрёнка? Едем!

Они мчались — Rover гудел по узким улицам, BMW Ларса за ним, шины визжали на поворотах. Участок на Виа Джулия — старое здание, запах кофе и бумаги, полицейские лениво пили эспрессо. Франко ждал у входа, седые волосы торчали, пах табаком:
— Она внутри. Идите.

Маттео влетел, Титан за ним, Ларс и Хавьер следом. Тати вывели — маленькую, бледную, в рубашке Маттео, глаза большие, но пустые. Она увидела его, шепнула: «Маттео...» — и он схватил её в объятия, крепко, чувствуя её тепло, её запах — краски, трава, она.

Он обнимал её в участке — до хруста костей, её тепло пробивалось сквозь рубашку, что висела на ней, пахла ею, пылью, Римом. Она дрожала, маленькая, лёгкая, как птица, пальцы цеплялись за его плечи, скользили по волосам. Вдруг замерла, глаза большие, мокрые:
— Панама... Где моя панама...

Слёзы текли рекой, горячие, падали на его грудь, пропитывали ткань. Она повисла на его руках, слабая, сознание ускользало, и его сердце сжалось — страх, любовь, всё разом. Ларс и Хавьер стояли рядом, Титан ткнулся носом в её ноги, скулил тихо, его шерсть тёплая, пахла домом. Маттео подхватил её, понёс на скамью — узкую, деревянную, пахнущую старым лаком и кофе из участка. Она лежала, бледная, дыхание слабое, он сел рядом, держал её руку — маленькую, холодную, сжимал, чтобы она знала: он здесь.

Тати очнулась, глаза открылись медленно, смотрели на него — пусто, но где-то в глубине искра. Маттео засмеялся — хрипло, голос дрожал, слёзы рвались наружу, но он держал их:
— Я куплю тебе сто панам! Тысячу панам! Только не плачь, Тати! Это я, Маттео! Вспомни меня!

Она шевелила губами, тихо: «Маттео...» — и он видел, что она цеплялась за это имя, за него. Ларс стоял, высокий, светлые волосы блестели в тусклом свете, глаза мягкие, но тревожные. Хавьер рядом, рука в бинте, кровь проступила, он сжимал кулак, бормотал:
— Сестрёнка, ты с нами...

Титан лаял, прыгал, хвост стучал по полу, он знал её, даже такую — без памяти, без панамы. Маттео подхватил её снова — легко, как ребёнка, её голова на его плече, волосы щекотали шею, пахли травой и чем-то далёким. Он нёс её к Rover'у — старому, пыльному, пахнущему бензином и ею. Ларс и Хавьер сели в свой BMW, Титан прыгнул к Маттео, Тати на переднем сиденье, он пристегнул её, руки дрожали.

Они уехали. Дорога вилась прочь из Рима — камни, пыль, запах бензина смешивался с утренним воздухом. Куда он вёз её? Обратно в Тоскану, в его дом — старый, каменный, с плющом на террасе, где пахло землёй и вином. Там тихо, там безопасно, там он спрячет её. Рим — ловушка, мафия, предатели, лаборатории. В Тоскане — только они, холмы, Титан, Ларс и Хавьер рядом.

Нужна ли она ему такая, без памяти? Тати была его — с памятью или без. Он видел её — маленькую, упрямую, с её красками, с её смехом, с её ночами в его руках. Память вернётся — она сказала, она сможет её вытащить, и он верил. Он будет ждать. Сколько нужно — день, месяц, год. Он держал её руку, пока Rover гудел по дороге, и думал: Ты моя, и я не отпущу тебя.