Якорь

Ларс и Хавьер остались во Флоренции — рука Хавьера заживала, бинты пахли спиртом, но он ворчал, что «всё пустяки». У них дела в магазине — старом, с деревянными полками, пахнущем кожей и кофе, где они чинили мотоциклы и пили граппу по вечерам. Они навещали Маттео и Тати — Ларс привозил вино, красное, терпкое, бутылки звякали в ящике, Хавьер тягал Титана за уши, смеялся хрипло. Франко, по их просьбе, пустил слух в «нужных» кругах — Тати, девушка с выставки, потеряла память. Совсем. Навсегда. Травма, мол, сломала её голову. Это работало — мафия теряла интерес, их тёмные глаза отворачивались, шаги затихали. Пока. Маттео знал — это передышка, а не конец.

Тати начала вытаскивать память — медленно, как нить из клубка. Маттео был её якорем, её кодовым словом. Она смотрела на него — на его руки, державшие кофе, на глаза, ловившие солнце, — и что-то щёлкало в её голове. Образы возвращались: ступеньки выставки, запах краски, взрыв у профессора, дым и крики. Она рассказывала — тихо, голос дрожал, но креп с каждым днём. Маттео сидел рядом, слушал, добавлял:
— А помнишь, как ты дразнила Титана хлебом? Или как Ларс велел тебе слезть с перил?

Она улыбалась — слабо, но искренне, и он видел, как кусочки её собирались заново.

У них появилась традиция. Маттео просыпался раньше — солнце золотило холмы, воздух был свежий, пах росой и землёй. Он варил кофе — турка шипела, запах густой, горький, наполнял кухню. Тати выходила позже, босая, в его рубашке, волосы лохматые, глаза сонные, но тёплые. Они сидели на террасе — деревянные доски тёплые под ногами, плющ шептал на ветру, Титан дремал у стола. Она пила кофе из чашки с розой, он — из своей, старой, с трещиной. Тихое утро — только они, птицы в виноградниках, шорох её карандаша.

Днём Маттео работал — консультировал по телефону, разбирал бумаги, звонил Франко, следил за слухами. Тати рисовала — сначала робко, линии дрожали, краски тусклые, но с каждым днём смелее. Холсты пахли маслом, её пальцы в пятнах — красном, синем, жёлтом, — и он видел, как она оживала. Они гуляли с Титаном — по тропинкам, где трава цеплялась за ноги, запах полевых цветов мешался с его шерстью. Титан носился, лаял, Тати смеялась — звонко, как колокольчик, и Маттео думал: Тати, ты возвращаешься.

Иногда они ездили в тратторию — маленькую, с клетчатыми скатертями, пахнущую чесноком, томатами, вином. Тати ела пасту, вилка звякала о тарелку, Маттео пил красное вино, смотрел на неё — лохматую, в его куртке, с пятном соуса на щеке. Они болтали — о пустяках, о Титане, о том, как Ларс однажды упал с мотоцикла и ругался на всю Флоренцию.

А ночи... Их ночи были целиком их. Дверь в комнату скрипела, закрываясь, пол холодил босые ноги, но постель была тёплой — простыни пахли льном, Тати, Маттео. Окно открыто, ветер тянул запах виноградников, звёзды сияли, как лампадки. Она в его руках — маленькая, горячая, кожа мягкая, пахла красками и травой с прогулок. Он целовал её — медленно, пробуя вкус её губ, чуть солёных от ужина, чуть сладких от вина. Она отвечала, пальцы цеплялись за его шею, ногти царапали, и жар поднимался внутри.

Они тонули друг в друге — её дыхание сбивалось, когда его руки скользили по её спине, бёдрам, притягивали ближе. Она шептала его имя — тихо, как молитву, и он терялся в ней, в её тепле, в стонах, что смешивались с шумом ветра. Кровать скрипела — старое дерево ворчало, но им было плевать. Иногда она смеялась — звонко, когда он щекотал её случайно, и он улыбался в темноте, целовал её шею, ключицу, оставлял следы — невидимые, но его. Ночь пахла ими — потом, вином, ею, им, и он думал: Тати, ты моя, с памятью или без, навсегда.

Утром она спала, прижавшись к нему, голова на его груди, волосы щекотали, он гладил её, пока солнце не золотило комнату.

Дни тянулись за днями, как мягкие нити в ткацком станке. Солнце золотило холмы, ветер теребил плющ на террасе, запах земли и виноградников смешивался с ароматом кофе, что Маттео варил по утрам. Память возвращалась к Тати — не сразу, не целиком, а отрывками, как осколки мозаики, что она собирала с терпением художника. Иногда она замирала, глаза стекленели, и он знал — она видела что-то: ступеньки выставки, запах дыма, крик профессора, номера машин, что она шептала в Риме. Всё больше кусочков, и он видел, как она становилась собой.

Однажды она попыталась объяснить, как его имя стало её ключом. Они сидели на террасе — она босая, в его рубашке, кофе в руках, Титан дремал у её ног. Голос дрожал, она хмурила брови, подбирала слова:
— Маттео... Это как... как замок. Я спрятала всё, но твой голос, твоё имя — это ключ. Я смотрю на тебя, и что-то щёлкает. Не знаю, как точно, я сама почти вслепую...

Она не могла объяснить до конца, и он не всё понимал — её голова, её память, это было чудо, что ему не разгадать. Но он засмеялся, взял мел — белый, крошившийся в пальцах, пахнущий пылью, — и начал писать своё имя повсюду. «Маттео» — на стене террасы, у уровня её глаз, большими буквами, чуть криво. «Маттео» — на двери в кухню, на доске у входа, даже на старом ящике, где лежали инструменты. Она смотрела, глаза блестели, засмеялась — звонко, как колокольчик:
— Ты с ума сошёл!

— Если это помогает, пусть будет везде, — сказал он, и они хохотали, пока Титан не залаял, требуя внимания.