Дзигоку

Он ненавидит
Ложь и пороки
Она умирает

Золотистое, уже начавшие тускнеть и терять свою яркость и тепло, старое, побитое временем солнце окутало своё естество в кровавый океан безобразно-прекрасного неба. Чёрные силуэты деревьев, раскиданные кучками по бокам, которые, казалось, были темнее само́й бездны, нагоняли тоску и тревогу. Огромные горы, находящиеся впереди на расстоянии восьми тё от него, словно подпирали туманный небосвод, служа ему вместо привычных даже для неискушённого чудесами архитектурного дела глаза, колон. Позади были слышны голоса людей, топот ног, обутых в гэта¹, стук деревянной посуды. Сзади звенела, кричала, шумела жизнь, пытающаяся закрепиться в этом холодном кольце тьмы и черни, заявить: "Я всё ещё здесь!". Спереди молчала смерть, царствующая здесь уже много лет.
Он шёл по длинной тропе, напоминавшей извивающуюся, покрытую мелкими чешуйками змею, безусловно, опасную, но не угрозой сладкого обмана и не несчастьем, разбитого, введённого в заблуждение безвинной внешностью, таящей коварное нутро, сердцем, а прямым, честным, лишённым гнилой, едкой лжи бедствием, острым, словно лезвие меча, открытым в своей небезопасности.
Он помнит, как однажды в детстве к нему в постель забралась змея, а ещё, в его памяти практически дословно сохранилась реплика, обращённая отцом после того, как он спас своего сына от печальной участи быть отравленным ядом. А звучала она так: "Зачем боятся тех, кто никогда не нападёт на тебя без причины? Змеи ни за что не причинят тебе вреда, если будут понимать, что ты безопасен. Они всего лишь обороняются. По своей природе эти рептилии похожи на горожан, думающих, что один из них, допустим нукэкуби, и сейчас пытающихся его, а точнее её, убить. Глупы те люди, которые считают, что змеям не ведома паника, печаль или радость. Мне жалко тех людей, чьё сознание не может принять то, что эти, покрытые чешуёй существа одни из милейших на свете. Разве не прекрасно абсолютно любое сознание в тот миг, когда оно пытается спасти свою жизнь, понимая, что, возможно, все его попытки напрасны, душа его переполнена отчаяньем, страхом, и от этого оно становится поистине великолепным и необыкновенным, можно даже сказать неземным до неприличия.
Да, он был совершенно прав. Ведь давно уже не секрет, что человеческий ум, или, если быть точнее разум, палитра эмоций и чувств, вобравшая в себя столько различных цветов и оттенков, что если выделить каждому из них жалкий один го², то можно окрасить весь могучий и славный город Эдо³, не оставив на нём ни единого "мёртвого" пятна или не раскрашенного места - это одновременно и благословение людское и его проклятие. Мы приписываем животным качества, прописываем характеры, заставляем их без умолку болтать, в написанных нами же повестях и историях, но звери остаются зверьми. Они смотрят на этот мир своим неизменно - диким взглядом, дышат при помощи свободно-грубых лёгких, по их венам течёт, а точнее бежит, абсолютно та же горячая и насыщенно красная кровь. Из поколения в поколение, из десятилетия в десятилетие. Зачем? - никто не знает, но глупо этому удивляться. Животному неизвестна жалость, как неведома и подлость. Ворон не может предать своего собрата и лишить его жизни за ничтожные десять хики⁴. Тигр не способен увести невесту у своего друга. У этой большой полосатой кошки нет и просто не может быть преданного и верного товарища и прекрасной, незабываемой, в каком-то роде даже волшебной любимой. Его жизнь проста, примитивна, но поэтому и так легка, свободна. Человеческое существование, начинающее свой путь с необычного, но такого естественного рождения и заканчивающее его в оранжево-малиновом пламени смерти с мелкими жёлтыми искорками на концах, таком торжественном и радостном, но при этом горячо-трагическом, напоминает лес огромных, касающихся самого неба своими верхушками, колючих, словно терновник деревьев, служащих ему как преградой, так и облегчением. Мы сами являемся создателями своих страданий и усложняем себе жизнь. Животное не знает, что значит грех, поэтому не может его совершить. Зверь не способен прочувствовать всю ту глубину страдания, которую ощущаем мы. Это губит нас, но одновременно с этим и является нашим спасением.
Человек подчиняется особым правилам, возложенным, будто груз на его плечи высшими существами, несменными богами, видимо, считавшими, что смогут так обуздать его пыл. Когда-то, очень давно, он следовал им, живя хоть и менее интересную, но в каком-то роде более спокойную и счастливую жизнь. Но постепенно наши далёкие предки стали всё менее и менее походить на своих праотцов и выполнять необходимые для их же благополучия требования. А период бурного распространения непослушания получил название "Период греха"⁵. Закончился он печально - внезапным появлением огромного количества демонов. Казалось, что божества просто разгневались на одно из высших своих творений и открыты врата или какой-то портал из Дзигоку. Возможно - это и есть правда.
В любом случае, чтобы это ни было - священная истина или туманное заблуждение - главного оно не меняет. Нельзя переделать историю, как бы ты того не хотел.
Дорога, ведущая к началу чьего-то конца, становилась всё более извилистой с каждым его шагом. Солнце опустилось в свою кровавую купальню по самую макушку, а тени, которые отбрасывали злосчастные деревья, с каждой минутой увеличивались в размере и зловещести. Величественные горы-хранители будто бы отрастили себе пару конечностей, и теперь, старательно скрывая их под полами своих густо-чёрных кимоно, доходящих аж до са́мой земли, быстро и в то же время тихо, постепенно, дабы не привлекать к себе ещё больше ненужного им внимания, идут навстречу к такому странному в своей живости поселению ничтожных, но таких невообразимо невероятных в противостоянии с всепоглощающей тьмой людей, воинов, борцов.
Его шаги превращались в столетия, заметавшие ошибки былых эпох. Время тянулось, словно блестящая паутина и рвалось от тяжести паука-вечности. А он всё брёл и брёл по местами каменистой змеиной тропе. Металлические, острые саи свисали у него по бокам, изумрудно-зелёное кимоно, расшитое искусно сделанным узором, состоящим из бледно-жёлтых цветков нарцисса⁶, расположенных по краям и на рукавах, огромного малахитово-канареечного трёхпалого дракона⁷, находящегося в самом центре передней части одеяния, разинувшего пасть и обнажившего свои клыки и легко различных потоков, или, вернее сказать, сгустков тумана, окруживших людоеда со всех сторон, развивалось на ветру, играясь с последними солнечными лучами, а деревянные гэта отстукивали какую-то неизвестную никому ранее, странную мелодию-калеку.
Вдруг со стороны гор-великанов потянулось длинным шлейфом лепестков сакуры песнопение, сопровождаемое тёплыми волнами звуков сацума-бивы. Низкий, тягучий женский голос с нотками ветряного шёпота пролился, словно сладкое умэсю⁸, на ближайшие деревья или точнее на их тёмные силуэты, а затем затопило всю округу.
- Возле склонов Унэби,
Той горы, что звал народ.
Девой чудной красоты
В перевязях жемчугов,⁹
Первая, начальная, и, возможно, главная песенная строчка прошелестела, разнося свою музыку души на достаточно большое расстояние, будто бы тихий, невзрачный, но невыносимо прекрасный, пожелтевший осенний листок. Её сестра близнец отзеркалила и воссоздала в точности звучание первой. Девушка, являющаяся на данный момент родителем этой песни, её временной мамой, выделила лишь одно слово. "Народ". Оно прозвучало резко, неожиданно, яростно, со злостью. Его в буквальном смысле выплюнули из человеческого, или, может, вовсе не такового нутра. Третья строка выпорхнула изо рта девушки с бивой, явившись миру в образе маленькой, пёстренькой птички, которая с особым трепетом и нежностью преподносит ему свою мелодию. А четвёртая сестрица выползла на свет, с трудом передвигая своими восьмью лапками. Она сделала несколько шагов, если можно эти тяжёлые и медленные телодвижения так назвать, и произвела на свет тонкий, огромный узор кружев, соединявший каждый ствол древа и каждую травинку. Кто выйдет из схватки победителем, если сразятся змея и паук? Что победит - холодная, скользкая расчётливость или тёмный ураган силы?
Понимавших солнца знак,
- Боги здешней стороны,
Что рождались на земле,
Каждый, каждый сын богов, -
Так же, как растут в веках
Ветви дерева цуга,
Человек со змеиными глазами и таким же змеиным чутьём повернул свою голову к западу Японской стороны, откуда доносился голос мелодии. Затем он медленно согнул свои колени, чуть прогибая корпус и очень быстро, но в то же время чрезвычайно тихо и осторожно помчался, забираясь на склон величества прекрасных гор. Звуки бивы плавно передвигались по извилистым тропинкам бурным речным потоком и незаметно подкрадывались к бегущему им навстречу существу. Строки-паутинки сплетались воедино, делая свой узор всё более и более витиеватым, а структуру - прочной. В голосе женщины послышались нотки торжественного тона. А деревянные гэта человека-змеи тем временем уже отстукивали свою тихую песенку, которая была слышна одним лишь бесплотным духам, уже совсем близко играющую. В воздухе витал аромат хвои¹º, а перед глазами, как ни странно, то и дело возникали солнечные блики. Старика пронзила воздух, унося всё то, что дышало им на пару столетий назад. Теперь не женщина извлекла из себя серебристое кружево звуков божественной раболепного поклонения, достающегося из себя только лишь для разговора с самим сёгуном¹¹ поднебесной, если, конечно, состояться такой беседе посчастливилось.
- Друг за другом вслед, -
Друг за другом во дворце
Правили из века в век.
Но покинуть довелось
Нам Ямато - милый край,
Голос молодой женщины задрожал, в нём послышались крупицы жалости, скорби и отчаяния, смешавшиеся вместе, тем самым образовывая какую-то тоскливую смесь. Но, как ни странно, она не звучала притворно и приторно, скорее наоборот - объединяла в себе столь схожие между собой чувства, разделяя их на отдельные образы, выделяя тем самым каждый. Очертания следов, оставшийся на бывшей когда-то давно мокрой, но ставшей теперь сухой земле, отдалённый грустный и покинутый край, который выглядел, как лишившаяся своих детей старенькая матушка, безутешно рыдающая, будто бы смотрел на Орочи сквозь зловещую листву, где-то вверху.
- Что узрели в небесах
Боги в ясной высоте;
Перейти нам довелось
Горы Нара, что стоят
В дивной зелени листвы.
Почему изволил он
Так задумать и решить?
Глаза мужчины - рептилии встретились с очками девушки-насекомого. Секунда- и острое лезвие сай встречается с шёлковой бледной нитью паутины, в воздухе растворился горький аромат отчаяния, что так жадно начала вдыхать юная дзёро-гумо. Мгновение, и белёсая прядь паучьей прелести разрывается надвое. Ещё один миг, и несколько тоненьких паутинок сплетаются в своеобразный канат. Небеса нависли над этим божественно грозными созданиями - или же просто жалкими и крошечными существами с противоестественной ему ясностью, будто бы разогнав неведомой силой все облака и звёзды, оставляя на своём теле лишь изображение бледного отсвета месяца. Что-то странное сковало время, замедляя всё вокруг - оно молча кричало, словно хотело спросить о чём-то, вот только о чём?
- Дальним, словно неба свод,
Было новое село,
Но решил он управлять
Поднебесной во дворце
В Оцу, в Садзанами, здесь,
В Оми, дальней стороне,
Где со скал бежит поток.
Паучиха резко поддалась корпусом, но если быть точнее грудной клеткой назад и сильно прогнулась в спине, дабы уклониться от металлической смерти, которую нёс надвигающийся змей. Он промахнулся! Какая досада! Паук быстрее змеи? Орочи посмотрел в ту сторону, куда отпрянула молодая дзёро-гумо. Песня с треском разломалась, оборвалась, разбившись на мелкие божественные осколки. Ледяной, неживой музыкальный поток ещё звучал где-то вдали, наполняясь эхом до краёв. Секунда - и юная паучиха натягивает несколько канатиков рядом с шеей человека-рептилии. Несколько мгновений, и его деревянные гэта уже отстукивали свой смертоносный марш близ её головы.
Воздух с плотью разрезан, белые нити куда-то летят. Перед её глазами возникла белая пелена, а потом...

                                       ***

- Кэед-сэмпай¹²! П...подожди!
Слышится позади звонкий детский голосок. Шуршит розовато-молочная ткань кимоно. Маленькие ножки стучат о древесину.
Девушка оборачивается, из-за чего цумами-кандзаси¹³, которое находится в копне её угольно-черных волос, весело позвякивает, переливаясь металлической трелью.
- Морикомару¹⁴-кохай¹⁵?
Она удивлённо приподнимает брови.
- Ты разве не должна быть дома?
- Мы ходили с маменькой к госпоже Такано, чтобы попросить у неё зерна.
Кэед застыла в полном недоумении.
- Н...но, как же...
- Милая, ты решила нас навестить?
Хриплый старческий голос разрезал тишину.
                                          ***

                                          ***
Светло-жёлтую гладкую поверхность рассекали, меланхолично разрезая и сшивая её, несколько круглых колец, а затем растворялись в глубине напитка¹⁶.
- Ты пей, пей, милая.
Произнесла миловидная старушка.
- А где мама?
Пролился низкий и такой до боли приятный голос, смешиваясь с тёплым дыханием.
- Умерла мамонька твоя, год как уже умерла. Весною прошлую её в землю-то зарыли.
- Но... как?
- От голода, моя дорогая, от голода. Я, конечно, немного о ней и знаю, но, как люди поговаривают, она так себя им изморила, чтобы прокормить Морикомару-тян¹⁷, что даже с постели с трудом вставала. А денег никак с таким положением не заработаешь. Когда и ноги-то кое-как переставляешь, а у нас тут с едой, как ты знаешь, не лучшее положение дел.
В комнате повисло молчание. Оно было до боли напряжённым, таким, какое авторы всяких бульварных романчиков так обожают резать на куски, натягивать и вешать на своих героев. И ему это явно не нравилось, оно словно стыдилось этого, краснело и из-за данного своего поступка, накаляло обстановку ещё больше.
- Я жила просто рядом, и когда узнала, что у вас тут такое вот несчастье, решила помочь чем могу. У меня, конечно, не шибко-то с деньгами, вот с Морикомару-тян к госпоже Такано вынуждены за зерном ходить. Да что мы - вся деревня у неё в долг-то берёт, ты же понимаешь - с едой у всех проблемы.
- Почему же она про маму говорила?
Слёзы развернулись на глаза Кэед.
- Она так иногда меня зовёт. Вообще, родители дали мне взрослое имя¹⁸ - Эйуми, но так называть меня легче. Ох, не плачь, не плачь, дитятко, не нужно так убиваться - что произошло, то произошло, мы не можем уже ничего поделать-то тут.
- Но ведь власти должны вам помогать!
Взорвалась кареглазая красавица.
- С чего же?
Недоумённо посмотрела на неё старушка.
- У них таких, как мы - куча. Если они нам помогут, то остальные взбунтуются. Кушать всем-то хочется!
Да и не особенная мы деревенька, у них другие цели - объединительные.
Последнюю фразу пожилая о-баа-сан¹⁹ буквально выплюнула.
И снова это гнетущее молчание, которое уже давно всех достало, но что ему делать, коль подобное настроение преследовало его всю его жизнь? Возможно, это трагичная жизнь, а может быть и весёлая комедийная сценка.
Ветер нежно залепетал с изумрудными иголками, раскинутыми по рукам-веткам стройного дерева, близь дома, разнося, растворённый в остатках едкого дыма, что принесло летнее дуновение.
По щеке девушки пробежала слеза. Нельзя плакать, нельзя. Но есть одно "но", позволяющее ей пустить несколько слезинок, а именно тот факт, что события трёхлетней давности и её труды оказались напрасными.
                                         ***

                                         ***
Госпожа Фурукава явно чем-то обеспокоена, иначе как объяснить её действия? Она ходит по своему дому и просто машинально переставляет предметы, но видимо её механизм уже сломался, либо где-то загрязнился, ведь места эти явно неправильные.
Её карие глаза сверкают глубокой грустью, они словно наполнены ею до краёв, а зрачки выплясывают тот же божественный танец, состоящий из хаотичных противоречивых движений, что и ноги мужа госпожи Фурукавы, когда тот, приближаясь к жестокой пасти обрыва, в предсмертных метаниях старался спасти дочь одного из жителей маленького селения, расположенного близ туманной, всеми позабытой горы.
Малышка Морикомару играет со своей новой игрушкой - расписной куклой кокэси²⁰ и держится своей маленькой ручкой за полосатое тело той. Её детский голосок чертит какие-то наивные образы в звенящей тишине, редко прерываемой всхлипами госпожи Фурукавы или особо громкими звуками переставляющихся вещей.
Вдруг сёдзи²¹, ограждающая комнату, в которой и находились женщина возраста отцветающей глицинии и девочка возраста нерасцветшей сакуры, от иных помещений их скромного минка²² издаёт тихий полушёпот, плавно движется вправо, пропуская молодую девушку внутрь.
- Заявилась! И как нам теперь быть, а, скажи?!
Встречает её голос матери, разрывающий воздух на куски, словно гром перед летним дождём.
Ответом ей служит лишь шёпот листьев старого древа, что стоит подле раскрытого окна.
- Чего молчишь?! Ты, дрянная девчонка, ты хоть понимаешь, что ты натворила! Ты нас своими вот этими дрянными руками в могилу свела! Ты нас погубила! Что нам теперь есть прикажешь?! Что?!
- Мам, но я не хочу...
- Не мать я тебе больше, поняла?! Ты нас опозорила, моя дорогая!
Госпожа Фурукава впилась своими короткими ногтями, а если быть точнее - пальцами в ткань своего далеко не нового кимоно.
- Я ни за что не сделаю этого.
Голос дочери дрогнул.
- Не сделаешь?! Не сделает она, а как же! Сделаешь, если мать с сестрой убить не хочешь!
- Ма...
- Не смей мне перечить и так называть! Я всё тебе сказала! Ты пойдёшь за него замуж, вот и всё, иначе мать твоя самоубийство совершит, а что с сестрой станет, даже боги не знают!
- Не пойду!
Металл голоса Кэед разрезал материну злобу, заставив гнойный сок капать на пол и отравлять всю округу.
- Пойдёшь!
- Не пойду!
- А я сказала - пойдёшь! Ты посмотри на неё, матери она перечить вздумала! Ты посмотри, какой он человек хороший, как много всего хорошего уже успел сделать! Если мы, наконец, нормальную еду этот месяц с чьей помощью, дюжину новых кимоно тебе и твоей сестре кто купил, матери цумами-кандзаси²³ и новые дзори²⁴ кто приобрёл за свои деньги, между прочим, а?! Тебе счастье с ним будет, богат он, воспитан, красив, а то, что не из знатной семьи - то не беда, сама не из такой ты!
- Мам, но ты ведь знаешь, что богатство и знатность, полученные нечестным путем, исчезают, как облако²⁵.
- Смотрю, умна ты не по годам, если матери смеешь перечить, я сказала - всё!
- Я сказала - всё!
Повторил детский голосок, громко стукая игрушкой о пол, ставя её туда же.
                                         ***
                                         ***
Воспоминания ударяют по её поникшей голове с такой силой, что, кажется, скоро будет слышен звук, похожий на звонкий набат какого-нибудь большого, увесистого колокола.
Молодая японка медленно раздвигает перед собой явно требующее ремонта сёдзи, делает несколько десятков шагов, трогает поверхность второго подвижного ограждения и повторяет ту же махинацию.
И вот она уже на улице, стоит возле хилой ограды с наружной стороны и смотрит как её маленькая сестрёнка Морикомару вместе с несколькими своими подружками, пригибаясь быстрыми шажками, преодолевают то ничтожно малое расстояние, что занимают две детские ручки, чьи пальцы соединены в крепкий замок. Эти руки принадлежат ещё двоим девчонкам, которые, стоя лицом друг к другу, поют одна другой:
Пожалуйста, проходите, проходите.
Куда ведёт эта тропка?
К храму Тэндзина.
Пожалуйста, разрешите мне пройти.
Без дела не пустим.
Моей дочке исполнилось семь, и чтобы отпраздновать это
Я иду в храм взять офуду.
Туда идти хорошо, а возвращаться будет страшно,
Но даже если страшно,
Пожалуйста, проходите, проходите.²⁶
Тут песня резко заканчивается, и маленький ручной мостик обрушивается на маленького кареглазого ребёнка. Он смотрит на двух водящих и становится на место той, что была явно старше всех.
- А они ведь даже не знают, что означают слова этой песни.
Слышится высокий мужской голос позади тихой и прекрасно печальной, как красивое стройное деревце, Кэед.
Она резко поворачивает свою голову и видит довольно низкого тёмноволосого парня в старом, потрёпанном, выцветшем кимоно бледно-жёлтого цвета, по-видимому, будучи когда-то золотистым праздничным одеянием, оно прельщало глаз, но не сейчас, когда смотреть на него можно лишь с болью в глазах и сердце.
- Обычная детская песенка, в ней и смысла-то нет.
Ответила девушка.
- Не сказал бы. Если она детская - это ещё не означает, что смысла в ней меньше, чем мяса в корзинах у бедняка.
- Какой бы он там не был, мне нет до него дела. Не приставайте...
- Моё имя - Окумура Ичиро, но можно просто - Ичиро-сан. С чего с Вами и поговорить нельзя?
- Окумура Ичиро-си²⁷, можете ли вы и дальше идти, куда вы там шли, и не приставать к замужней женщине?
- Зачем же так жеманно. И вовсе я к Вам не пристаю, просто захотелось поговорить с новым и ещё незнакомым мне человеком. Кстати, как Вас зовут? Откуда Вы? Чего так расстроены?
- Моё имя - Камата Кэед, я из города, название которого Вам знать не надо, а расстроена я лишь по той причине, что мать моя год назад почила.
- Зачем же терзать себя такими печальными мыслями, если она умерла год назад?
Вдалеке раздался возглас "Морикомару-тян, Морикомару-тян!". Малышка с большими глазами, похожими на пару нимоно ван²⁸, встала своим лицом к лицу своей лучшей подружки – Нэтсуми - и сплела свои пальцы с её. Песенка начала свой ход опять.
- Почему же Вы молчите?
- Нет желания говорить.
- Так почему же Вы до сих пор тоскуете, могу ли я развеять Вашу печаль?
Словно не слыша госпожу Камата, произнёс её новый знакомый.
- Звучит, как неумелое приставание.
- Для меня - нет.
- А Вы забавный. И жутко настырный.
Девушка сморщила нос.
- Грущу я, лишь по той единственной причине, что не знала я о её гибели до этого самого дня.
- С чего же это?
- Муж у меня такой, к матери не пускает.
- Для человека, который только что узнал о гибели своего родителя, Вы не очень и опечалены.
- Это уже наглость!
- Признайтесь, Вы не слишком сильно её и любили, коль стоите сейчас на ногах, а не лежите где-нибудь в обмороке.
- Это не обязательно.
- Возможно, но так делать нужно. Вам необходимо показать, что вы горюете.
Звонкий детский смех пронизывал тёплый летний воздух своими искрящимися нитями.
Где-то рядом послышался говор сойки.
                                         ***

                                         ***
Тихий, ничем не примечательный вечер. Месяц медленно выходит из своего туманного сна, полусном-полушёпотом размывая сумеречные границы. Небо цвета глубокого спокойствия мирно взирает на юных и старых, красивых и уродливых, глупых и чертовски гениальных, но всё-таки детей богов. Их тайные желания, мысли, страхи ползут спиралевидной тонкой белоснежной струйкой дыма куда-то ввысь, отдаваясь монотонным шуршанием.
- И как ты думаешь сделать это?
Спрашивает обеспокоенный мужчина свою милую Кэед.
- Можно отравить его еду, когда он пойдёт со своими учениками на тёмные земли.
Холодно отвечает та.
- Тогда мы подставим целый город, нет - десятки городов и селений!
- А не всё ли равно?
- Умрут люди, милая, много людей. Он - наша надежда и опора.
- Таких, как он, десятки.
- Не десятки – их, с учётом твоего благоверного, всего четверо. И, если охраняемый им юг падёт, то демоны получат хороший шанс подчинить себе и север с востоком и западом. Погибнут тысячи!
- Он постоянно отлучается из города и путешествует по неподконтрольным ему территориям, если бы он был так важен, то отдавал бы себя всего, ему бы спуску не давали.
- Пф, ты же знаешь, что саико но кэсщо так просто не становятся. О его важности нельзя спорить!
На глазах девушки проступили слёзы.
- Ты хоть понимаешь, кто он такой?! Он - убийца, обманщик, предатель! Он обещал, что если я выйду за него замуж, то смогу спасти свою деревню от голода! А, что в итоге - мать моя мертва, а я ведь так хотела с ней повидаться!
Голос Кэед задрожал, а затем разорвался на плач, словно сорванная струна бивы.
- Ладно, ладно, милая, но мы не можем так просто убить столько невинных людей!
- Ты... любишь м..меня?
Содрогаясь, пролепетала она.
- Да.
- Тогда убей Тэкеши-сана.
                                         ***
В голове рождаются новые мысли, омертвляя своих праотцов.
Зачем? Почему? Какой смысл?
В чём именно заключается её бытие?
По округе прокатится огромным шаром женский истеричный, громкий смех.
- Ты умрёшь, жуткой смертью умрёшь, как и все твои глупые собратья!
Прокричала женщина-паук в спину, поправляющему своё изумрудно-зелёное кимоно Орочи.
- Жуткой смертью обязана умереть ты, женщина, убившая своего мужа, великого Камата Тэкеши, и обрекшая тысячи людей на гибель от рук демонов людоедов.
С улыбкой на лице произнёс человек-рептилия.
- Уйди прочь! Я - хозяйка здешних лесов! Знаешь, сколько таких, как ты, пытались меня прикончить, а?!
Её ноги задрожали, пытаясь поднять тело с холодной земли, а руки потянулись в сторону сацума-бивы.
- Странно, от такого количества яда ты должна быть полностью обездвижена. Я и вправду тебя недооценивал.
Чуть сощурив глаза и напрягши все мускулы на лице, с изумлением в голосе произнёс он.
Вдруг, женщина резко так сильно дёрнула ногами, ставя их на босые ступни, что всё её тело подхватило это движение и оторвалось от земли.
Бива, одиноко лежащая где-то в стороне, очутилась в руках женщины.
- А сейчас я доиграю ту самую песню, что пела тогда, когда в захваченный город пробирались полчища чудищ. Слушай внимательно.
Ядовито выплюнула она.
- И хоть слышу: “Это здесь
Был прославленный дворец
Внука славного богов,
Управителя земли”,
И хотя мне говорят:
Секунда - и бива была расколота на две не совсем ровные половинки, а сама когда-то прекрасная Кэед лежала, прижатая к земле.
- Как?!
Завизжала та.
- Как ты смог, это же невозможно, никто не может устоять перед моим гипнозом, смотря на меня и слушая мою игру?!
- Никто. Кроме того, кто видеть тебя не может. А теперь скажи - зачем?
Острое лезвие сай вновь коснулось шеи японки, медленно прерывающейся тёмными длинными паучьими волосками.
- Даже не пытайся принять форму паука, иначе я прямо сейчас отсеку тебе голову, а затем разрублю её надвое.
С явной ехидностью буквально пропел не совсем юный джинруи но тамэ ни. В ответ Кэед зарычала, пытаясь отчаянно придумать хоть какой-то выход из сложившейся ситуации.
- Ты настолько самоуверенна, что уже несколько сотен лет не принимаешь свою истинную форму. Так мне доложили несколько моих подчинённых, вернувшихся отсюда еле живыми. Я-то думал, что ты и правда чего-то, да стоишь, раз можешь в одиночку страшить целый город уже немалое количество времени, а ты оказалась простой самодовольной дрянью, какого это - чувствовать себя такой беспомощной и жалкой?
Усмешка на его лице переползла в тон речей Орочи. А госпожа Камата буквально взорвалась от гнева, мечтая сравнять его с землёй.
- Да как ты смеешь! Я, между прочим, сильна также, как и сама паучиха-Мэй! И ты, безмозглый оборванец, не смеешь лишить меня жизни!
Одно из грозных оружий человека-рептилии очертило своим лезвием на поверхности шеи женщины ровный полукруг.
- Смею, ещё как смею, голубушка. Так ты всё-таки скажи мне на милость, пожалуйста - зачем ты убила мужа с тысячью людьми в придачу?
- Зачем?! Зачем?! Знаешь ли ты, сосунок, что делают с жёнами, которые делят свою постель не со своим мужем?!
- Не знаю. По-моему в каждом краю по-разному, но я бы просто снёс ей голову.
- Вот и причина, змеёныш ты этакий!
- Тебя хотел прикончить Камата Тэкеши, когда узнал о твоей неверности? Справедливый поступок и комичная ситуация.
- Комичная, чёрт возьми! Я так и знала, что все вы абсолютно одинаковые! Тупые до безобразия и жестокие до ужаса! Меня спас лишь тот факт, что во время того, как меня чуть не зарезали катаной, к стенам в плотную подошли эти демонюги!
- Как ты о них прелестно отзываешься, хотя сама демоном и являешься.
Ухмылка на лице Орочи стала язвительнее. Кэед, словно не услышала его реплики, продолжая:
- И?! Что мне было делать?! Меня бы всё равно прикончили. Тэкеши сперва оттеснил их от стен, а затем ускакал к своему дружку за подмогой. Сначала мы с Коичи хотели убить лишь его, но потом я подумала: "Зачем мне страдать одной, если можно смести с лица город?"
- И замаскировать это всё под месть? За смерть матери, как и говорят теперь? Хах, ты смогла создать себе иллюзию хорошей репутации, иллюзию, лишь потому, что вскоре обо всём узнают все, в том числе и твой потомок, ты не смогла убить своего сына, Кэед-сан, он выжил.
С этими словами человек в изумрудном кимоно одним ловким движением отделил голову женщины-паука и расколол ту надвое.
                                          ***
Гэта¹ - японские деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног. Придерживаются на ногах ремешками, проходящими между большим и вторым пальцами.
Го² - японская мера площади, равная 33,058 дм².
Эдо³ - старое название Токио, современной столицы Японии, до 1868 года. Так называют старинную центральную часть города вблизи замка Эдо.
Хики⁴ - японские не особо ценные монеты.
Период греха⁵ - выдуманный мною период, начавшийся в  начале Xl веке, а закончился в середине Xlll века.
Бледно-жёлтый нарцисс⁶ - в японии обозначает уважение.
Трёхпалый дракон⁷ - здесь я умела ввиду рю - существо из японского фольклора и мифологии. Японские драконы обладают тремя пальцами на каждой лапе, что отличает их от других драконов восточной мифологии.
Умэсю⁸ - японский ликёр, приготавливаемый из слив умэ, сётю и сахара. Умэсю имеет кисло-сладкий вкус, а содержание алкоголя находится обычно в районе 10—15 %.
Возле склонов Унэби...⁹ - Песня Какиномото Хитомаро, сложенная им, когда он проезжал заброшенную столицу в Оми. 29-ая песня из книги Манъёсю.
В воздухе витал аромат хвои¹º - проведена параллель между словами песни и реальностью. Цуга - род хвойных вечнозелёных деревьев семейства Сосновые.
Сёгун¹¹ -  в японской истории так назывались люди, которые управляли Японией большую часть времени с 1192 года до периода Мэйдзи, начавшегося в 1868 году.
Семпай¹² - суффикс, используемый при обращении младшего к старшему.
Цумами-кандзаси¹³ - отличает от других видов украшение поверхности сложной аппликацией из кусочков ткани, защипываемой пинцетом (обычно бамбуковым) в треугольные лепестки.
Морикомару¹⁴ - суффикс, использованный для формирования детского или же молочного имени - сяомин — «малое, неофициальное имя») в странах Восточной Азии — неофициальное имя, использующееся только домашними в кругу семьи. Детское имя получалось путём добавления уничижительного компонента -мару: Тидакарамару, Ковакамару, Усивакамару и т. д.
Кохай¹⁵ - противоположность «сэмпай», допустимое обращение настоящего или потенциального «сэмпая» к тому, для кого он этим «сэмпаем» является.
В глубине напитка¹⁶ - здесь я имела ввиду гэммайтя - японский зелёный чай, который изготавливается из чайных листьев и обжаренного коричневого риса. Изначально такой чай пили бедные японцы, так как рис служил в качестве наполнителя и снижал стоимость напитка. Именно поэтому гэммайтя также известен как «народный чай».
Тян¹⁷ - примерный аналог уменьшительно-ласкательных суффиксов в русском языке. Указывает на близость и неофициальность отношений. Используется людьми равного социального положения или возраста, старшими по отношению к младшим, с которыми складываются близкие отношения.
Взрослое имя¹⁸ - в странах Восточной Азии — имя, даваемое в древности при вступлении человека в брачный возраст (юношам в возрасте 20 лет, а девушкам — в возрасте 15-20 лет), когда он или она становятся полноправным членом рода.
О-баа-сан¹⁹ - бабушка.
Кокэси²⁰ - японская деревянная кукла, покрытая росписью. Состоит из цилиндрического туловища и прикреплённой к нему головы, выточенных на токарном станке. Реже игрушку изготавливают из цельного куска дерева. Характерной особенностью кокэси является отсутствие у куклы рук и ног.
Сёдзи²¹ - в традиционной японской архитектуре это дверь, окно или разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.
Минка²² - это традиционный японский дом. В контексте деления японского общества на классы минка были жилищами японских крестьян, ремесленников и торговцев, т. е. несамурайской части населения.
Мацуба²³ - производятся, преимущественно, из черепашьего панциря. Имеют форму сосновой иглы; самый простой вид кандзаси.
Дзори²⁴ - вид национальной японской обуви, атрибут национального парадного костюма. Представляют собой плоские сандалии без каблука, с утолщением к пятке. Придерживаются на ногах ремешками, проходящими между большим и вторым пальцами. В отличие от гэта, дзори делают отдельно для правой и левой ног.
Богатство и знатность, полученные нечестным путем, исчезают, как облако²⁵. - японская народная пословица.
Пожалуйста, проходите, проходите...²⁶ - это торянсэ - японская народная детская песня. Поётся при песенной игре двое водящих встают лицом друг к другу и поднимают вверх соединённые руки, а остальные проходят под этой «аркой», пока звучит песня. Когда она заканчивается, водящие быстро опускают руки, и если игрок не успевает убежать, то меняется местами с одним из водящих.
Си²⁷ - употребляется в официальном письме (документы, научные работы) и, иногда, в очень официальной устной речи по отношению к незнакомым людям (например, в новостях). При первом упоминании человека в беседе, указывается его имя и суффикс си. Дальше в разговоре, вместо полного имени, используется только си.
Нимоно ван²⁸ - миска для подачи тушеных, вареных овощей и супов.