Нюит

Темнота – густая, как запекшаяся кровь – сочилась из стен, просачивалась сквозь пол, лизала голые щиколотки. Сырость, вечная спутница запустения, плела свои липкие нити вокруг, душила. Каждый шаг – тихий, украдчивый – казался богохульством в этом царстве безмолвия, отчего сердце колотилось в груди, как пойманная в капкан птица, отчаянно силясь вырваться на волю, разбить хрупкую клетку ребер. Дыхание сбивалось, превращаясь в хриплое клокотание, а по венам маршем шли ледяные мурашки, предвестники чего-то ужасного, непостижимого.
Наконец, впереди замаячили они – массивные дубовые врата. Древние, почерневшие от времени, они были украшены резьбой, такой причудливой и кошмарной, что взгляд отказывался фокусироваться. Звери с горящими, безумными глазами, растения с шипами, напоминающими человеческие зубы, и корчащиеся в агонии души, застывшие в вечном танце проклятия. Он притронулся к резбе, местами слегка не обработанное дерево впивалось в ладонь. Казалось, врата сами были порталом в кошмар, в место, где логика выворачивалась наизнанку, а безумие становилось единственной реальностью.
С тихим, почти жалобным стоном, словно древний призрак вздохнул, двери отворились. В лицо ударил холод, пронизывающий до костей, и взору открылся огромный зал, зияющий пустотой. Пустота здесь была не просто отсутствием предметов, а живой, ощутимой сущностью, впитывающей в себя свет и надежду. В центре, как жертвенный алтарь, высился длинный переговорный стол, полированный до зеркального блеска, в котором плясали искаженные отражения теней. Запах тлена и застоявшегося страха витал в воздухе, словно здесь недавно совершилось нечто ужасное, что-то, что навсегда запятнало это место.
Панорамные окна, словно огромные, равнодушные глаза, взирали на раскинувшийся внизу город. Далекие огни мерцали, словно звезды в бездонном колодце, и за ними чудились лица, искаженные ужасом. У одного из окон, спиной к вошедшему, стояла фигура. Высокая, неподвижная, она отбрасывала на пол огромную, уродливую тень, которая колыхалась, словно живая, готовая поглотить жертву.
– Что же мне с тобой сделать? – Голос, холодный и ровный, как лезвие бритвы, прорезал тишину. В нем не было ни гнева, ни сочувствия – только отстраненное любопытство палача, рассматривающего свой инструмент.
Воздух стал плотным, липким, как паутина. Сердце замерло, пропустило удар, потом снова заколотилось, с бешеной, неистовой силой. По лбу потек холодный пот, предвестник близкой смерти, как сок с надрезанного дерева – признак скорой гибели.
– Там… засада… Крыса… среди нас… Я не виноват! Предали… – Отчаянный шепот, хриплый и испуганный, казался жалким писком в этой обители тишины и обреченности. Это была мольба утопающего, хватающегося за соломинку в бушующем море отчаяния.
– И? Какое мне до этого дело? – Скучающий голос, пропитанный презрением, звучал словно эпитафия. Тень у окна словно усмехнулась в ответ, предвкушая скорую развязку. – Я повторяю, что мне с тобой, бесполезным, делать?
Ноги подкосились, и по телу прошла волна оглушающей боли. Не физической, а той, что исходит из глубин души, из осознания надвигающейся гибели. В голове, словно на экране старого, барахлящего проектора, проносились картины – лезвия, блестящие в полумраке, бесшумные удары в спину, яд, медленно и мучительно сжигающий изнутри.
– Предали… – прошептал он, и этот шепот был похож на предсмертный хрип. Все его существо растворилось в ледяном ужасе, подобно кораблю, поглощенному безжалостными волнами шторма.
Отрывистые слова гремели в зале, словно костяшки домино, сброшенные рукой смерти, – каждый звук отскакивал от голых стен, множился и превращался в эхо давно минувших трагедий. Взгляд человека-тени, этого архитектора ночных кошмаров, скользнул по нему, словно луч прожектора, выискивающего беглеца в кромешной тьме. И в этой зловещей сцене была какая-то болезненная красота – как предгрозовой штиль, когда воздух наэлектризован предчувствием катастрофы, когда само небо замирает, ожидая удара.
Человек молчал, долго и мучительно, словно хирург, медленно готовящий скальпель к глубокому разрезу. Он играл с тишиной, словно с живым существом, выстраивая терпкие паузы, каждая из которых давила на грудь, как могильная плита, как тяжелые обломки давно разрушенного, но еще не забытого чуда.
– Каждый предатель – это зеркало, – произнес он, наконец, и его голос звучал, как завывание ветра, проникающее сквозь дырявую крышу заброшенного дома, – отражающее не только слабости того, кто ему доверял, но и гниль, что разъедает его собственную душу. Если ты хочешь выжить, – его слова врезались в сознание, словно зазубренные осколки стекла, – нужно не просто знать врагов, нужно понять, какая именно червоточина позволила им пробраться внутрь. Нужно понять, что ты сам за чудовище.
В его словах клубилась неуловимая истина, опасная и притягательная, словно запретный плод. Этот человек, этот таинственный кукловод, словно видел сквозь завесу реальности, знал что-то большее о мире, чем было доступно простым смертным, о войне, которая шла не на полях сражений, а в темных лабиринтах человеческого сердца. Он знал, что страх – не враг, а компас, указывающий на самые уязвимые места, на те трещины, через которые в сознание просачивается безумие.
Но вдруг, в этот миг жгучего осознания, когда внутренние демоны сплелись в неистовом хороводе, над залом сгустилась тень, зловещая и всепоглощающая, словно предвестник Судного дня, когда все тайны будут выворочены наизнанку, а грехи обнажены. Человек-лед шагнул вперед, его тень развернулась, превратившись в нечто чудовищное, в бесформенную массу тьмы, готовой поглотить последние искры надежды и здравого смысла. Мгновение – и зеркало, отражающее слабость, превратилось в хрупкий осколок, сверкающий под холодным светом, подобно лезвию, готовому вонзиться в плоть.
– Ты должен понимать, – произнес он, и в его голосе слышались отголоски забытых ритуалов, заклинаний, произнесенных в местах, где время потеряло свою власть, – что каждый выбор, даже самый незначительный, влечет за собой последствия, словно круги на воде, расходящиеся до бесконечности. Ты собирался обмануть всех, в том числе и себя, построить карточный домик из лжи и самообмана. Но у каждой игры есть свой финал, своя расплата. А ты проиграл еще до того, как сделал первый ход.
В его руке возникла игла – тонкая, блестящая, словно капля застывшей лунной крови. На мгновение можно было бы подумать, что это глупая шутка, но в глазах человека-тени плескалось безумие, холодное и безжалостное, как арктический лед. Игра началась, и правила были написаны кровью, стерты временем и переписаны снова, более жестокими и бесчеловечными. Пешки и игроки, погонщики и предатели – все были лишь марионетками в этой неутолимой жажде власти и хаоса. Он отключил разум, погрузился в оцепенение, но сердце бешено колотилось в груди, словно шаманский бубен, предсказывая неизбежное, отсчитывая последние секунды до наступления тьмы.
— Какая ирония, – произнес человек, завершая свой жестокий замысел. – Ты пришел сюда с жалкой надеждой обмануть смерть, думая, что сможешь выжить, но забыл, что темные дела, как и грязные души, всегда оставляют кровавые следы.
Словно мгла ожила, сгустилась, когда он протянул руку, держащую иглу – тонкую, смертоносную спицу, блеснувшую в полумраке, как зуб демона. В этот момент мир вокруг перевернулся, закружился в безумном хороводе кошмарных образов и обрывков воспоминаний. Предатель, проклятый самими звездами, закованный в цепи собственной лжи, стал пленником в своей же смертельной сети. В окнах замерли искаженные тени уходящих обещаний, несбывшихся надежд, и зал наполнился безмолвными криками смятения, отраженными в полированном столе, словно в зеркале.
Сердце бешено колотилось, призывая бежать, но ноги словно приросли к полу, одеревенели, отказались повиноваться. Он попытался сделать шаг, но лишь рухнул на холодный мрамор, словно подкошенный, словно марионетка, у которой перерезали нити. Отчаянно, с первобытным ужасом, он пополз, силясь выбраться из этого проклятого места, но силы покидали его с каждой секундой, уступая место ледяной, всепоглощающей апатии.
— Позволь мне показать тебе, – прошептал он, и этот шепот, как лезвие, прошелся по его израненной душе, обнажая ее самые темные тайны. Удар, нанесенный не в тело, а в саму суть его бытия, ощущался как разрыв, как будто сама тьма решила полакомиться его страданиями, его отчаянием, его грехами. Ему казалось, что вот-вот и игла вонзится, оставляя за собой не зияющую рану, а холодную, всепоглощающую пустоту, стягивающую все живое, высасывающую остатки тепла и надежды, но этого не произошло.
Смех раздался, резкий и хлесткий, как удар плети, как ядовитая змея, шипящая перед смертельным броском. Он видел, как расползается тьма, и в ней вспыхнуло одно-единственное слово, выжженное на языке забвения: ПРЕДАТЕЛЬСТВО. В его разуме, словно в мутном пруду, всплывали образы: лица товарищей, искаженные болью и недоверием, фальшивые улыбки, недосказанные слова, и осознание масштаба его гнусного предательства.
Он с отчаянием взглянул на свои руки, дрожащие, бессильные. На ладони, едва заметная, алела крошечная отметина от укола. Яд… Он понял. Яд действовал, но не тот, что был в игле куратора. Тот, что он сам использовал, чтобы расправиться со своими товарищами. Видимо, прикоснувшись  к проклятой резьбе на вратах, он и сам невольно укололся. Расплата настигла его, словно бумеранг, брошенный в темноте.
Перед глазами все поплыло, затянулось багровой пеленой. Тело била судорога, каждая клетка кричала от боли, требуя глотка воздуха, капли милосердия.
В последнее мгновение он почувствовал, как что-то отделилось, отделилось от его тела, от его боли, от его страха. Что-то легкое, бесплотное. Душа? Может быть. Ему было уже все равно. Это просто ушло, словно воздух из проколотого шарика.
Зал медленно растворялся в темноте. Последнее, что он увидел, была все та же равнодушная тень у окна.
Потом – ничего.
…
Зал остался таким же, каким был всегда. Тишина, холодный свет из панорамных окон, отражение в полированном столе. На мраморном полу лежал труп.
Вскоре пришли люди. Молчаливые, безликие. Они не задавали вопросов, не выказывали никаких эмоций. Просто сделали свою работу. Убрали труп, тщательно вымыли пол, стерли все следы, как будто ничего и не было.
И больше никто никогда не вспомнил о нем. Никто.