Глава II. Тени под балконом
Весна пришла в Париж, но не принесла облегчения. Цветущие каштаны вдоль Булонского леса напоминали о прежних прогулках, но теперь улицы стали опасными, и воздух — полон тревоги. Люди говорили шёпотом, даже если никого не было рядом. Газеты выходили с пустыми полосами — цензура оставляла белые пятна вместо правды.
Аннет просыпалась теперь с ощущением вины. За то, что всё ещё могла играть. За то, что отец смотрел на неё с улыбкой, а мать шила платья для жён немецких офицеров, не глядя им в глаза.
Однажды утром, сидя у окна с чашкой чая, Аннет увидела, как по улице проходят двое — в чёрных мундирах, с холодными лицами. Один из них остановился, поднял глаза и взглянул прямо на неё. Она инстинктивно отпрянула.
— Они всё ближе, — тихо сказала она, когда вошёл отец. Он услышал напряжение в её голосе, но не подал виду.
— Мы держимся, — ответил он, опираясь на трость. — Пока у тебя есть музыка, у нас есть надежда.
Но даже музыка стала звучать иначе. Шопен больше не утешал — он плакал вместе с ней. Бетховен злился, как Бернис, которая всё чаще рвала наметки платьев, не закончив шитьё.
— Они заказали мне форму для немецкой учительницы, — однажды сказала она, сдерживая слёзы. — Я отказалась. Она ушла. Без слова. Без угроз. Но я боюсь, Аннет.
— Я тоже, мама, — прошептала та, впервые обняв мать так, как в детстве.
Адам приходил всё реже. Его дежурства стали длиннее — в больницу поступали раненые, иногда даже пленные. Но однажды он появился ночью, с растрёпанными волосами и потёртым портфелем.
— Аннет, я должен тебе кое-что сказать, — сказал он на кухне, когда вся квартира спала.
— Что случилось?
— Мы начинаем помогать эвакуировать детей. Из еврейских семей. Через юг. В Виши. Это опасно. Если нас поймают...
Аннет молчала. Она поняла, что сейчас — момент. Выбор. Музыка или действия. Жизнь или страх. Она подошла ближе.
— Что я могу сделать?
— Ничего, — почти с мольбой сказал он. — Только молчи. И играй. Играй громко. Когда я принесу кого-то. Чтобы заглушить звуки.
— А Луиз?
— Она уже помогает. Её отец ничего не знает. Её мать... закрыла глаза.
На следующее утро Аннет вновь села за рояль. Но теперь в каждом аккорде был тайный смысл. Каждая нота стала сигналом, завуалированной молитвой, кодом. Она играла не ради себя — ради тех, кто прятался в подвалах, кто шёл ночью по заброшенным переулкам.
А Бернис, не говоря ни слова, однажды оставила на пианино свёрток — маленький кусочек ткани, сшитый вручную. На нём была вышита звезда. Жёлтая. И рядом — серебряная нота.
Филип наблюдал за дочерью из своего кресла. Он не мог идти с ними. Но в его взгляде больше не было отчаяния — только гордость и страх за неё. Как за солдата перед боем.
— Ты станешь сильнее, чем я, Аннет, — сказал он однажды ночью. — Потому что твоя битва — без оружия. Но с сердцем.