Глава III. Музыка для молчаливого города
Весна незаметно перетекла в лето, и Париж, несмотря на всё, продолжал жить — молча, настороженно, упрямо. Под землёй, в сводчатых подвалах и полуподпольных клубах, горел другой огонь: музыкальный, непокорный.
Le Caveau de la République — заведение, спрятанное за двумя лестничными пролётами, среди тени и табачного дыма. Здесь собирались художники, врачи, солдаты без формы, певицы с разбитыми голосами, и те, кому больше нечего было терять. Именно сюда, по приглашению старого знакомого — саксофониста Пьера Шалана — пришла Аннет.
— Ты не представляешь, как ты нам нужна, — говорил он ей, когда они встретились у дверей клуба. — Люди хотят не просто хлеба. Им нужно помнить, что они живые.
— А если за этим придут? — спросила она, взглядом показывая вверх, туда, где патрули снуют у стен.
— Тогда сыграй им что-нибудь, чтобы они заплакали.
Первый концерт прошёл в тесной, прокуренной зале. Сначала слушатели были скованы — люди боялись даже аплодировать. Но стоило Аннет начать — её пальцы вспоминали Моцарта, а потом переходили к её собственным вариациям, полным гнева и тоски — как зал замирал.
Однажды вечером, после особенно эмоционального выступления, к ней подошёл высокий мужчина в серой форме с красной нашивкой. Его лицо было аристократически замкнуто, почти красивое, если бы не тяжёлый взгляд. Он снял перчатку, поклонился и заговорил по-французски с лёгким акцентом:
— Fräulein, вы играете, как будто вы хотите, чтобы все мы ушли. Даже не физически, а... исчезли.
Аннет напряглась.
— Музыка не выбирает, кто её слушает.
— Но вы — выбираете, что играть. — Он чуть склонил голову. — Полковник Мин Юнги. Я слышал вас. И хочу слышать снова. Только не здесь.
Он протянул ей визитку, на обороте которой была надпись: *Hotel Crillon, Suite 203*.
Аннет ничего не сказала. Только спрятала карточку в карман и ушла в ночь.
Через два дня к ней пришёл Адам. Его лицо было встревожено.
— Ты играла в подвале? — спросил он резко.
— Да. Люди... им это нужно.
— Им — да. А вот немцам — нет. Ты попала в список. Музыка твоя — опасна. Её теперь называют "музыкой беспорядка". Указ вышел утром: тебе запрещено выступать публично.
Аннет сжала губы. Её руки дрожали — не от страха, а от злости.
— Значит, она работает.
Поздним вечером того же дня к ним в дверь постучали. Два удара. Пауза. Один. Это была Луиз — с красными глазами и мокрым шарфом.
— Увезли семью Мишеля. За одну фразу, сказанную в кафе. Мама в истерике. Я... — она осела на пол. — Мы должны что-то делать.
Аннет посмотрела на пианино. Оно стояло в углу, немое, как памятник её прежней жизни.
— Я сыграю. Пусть не в клубе. Пусть в подвале, на чердаке, в церкви без органа. Пусть в темноте, пусть в страхе. Но если моя музыка их пугает — значит, она сильнее их пуль.
И в ту ночь она снова играла. В подвале булочной, среди свечей и сорванных нотных листов. Люди плакали, молчали, обнимались.
А за углом стоял человек в сером плаще. С сигаретой, не прикоснувшись к ней губами. Полковник Юнги слушал — и в его глазах впервые промелькнуло что-то человеческое. Он понимал, что она не желает играть по его приказу. Но именно это заставляло его искать ее в зашарпанных бистро.