Вечно молодые

— Ты будешь есть?

Я сверкаю глазами в сторону Макса, который накладывает себе в тарелку все, что видит.

Перед тем как оказаться на веранде у стола с завтраком, я проснулась одна в моей комнате с букетом розовых пионов у кровати. На мне были джинсы-бойфренды и объемный свитер. Предполагалось, что это сможет скрыть болезненную худобу, значит, меня переодевала Мариса. Я успела принять душ, не смотря на свое отражение, до того, как Макс ворвался и выволок меня сюда. Под предлогом еды.

Но мы же все понимаем, что он просто моя нянька. Пока я веду себя хорошо, он тоже остается лапочкой.

Он не говорил, где брат и сестра Артио, так что оставалось только догадываться.

Поэтому я вздыхаю, подперев одной рукой ту щеку, которая пострадала меньше и продолжаю возить по тарелке яичницу:

— Аппетита нет.

Макс был дерганный и ерзал в своем кресле напротив меня, как юла. Он вообще не походил на того сдержанного солдата, каким я видела его раньше. Поэтому, когда его светло-голубые глаза встречаются с моими, это просто секунда. Он уже полчаса не может решиться, что он хочет в себя поместить. Я, конечно, понимаю, что стол заставлен кучей чего-то вкусного, но это уже слишком:

— Алекс велел накормить тебя.

Оставляю вилку в тарелке и откидываюсь на спинку:

— Можешь начинать запихивать в меня еду силой.

— А ты можешь быть более сговорчивой?

— Сегодня не твой день.

Выгибаю бровь и забираю кружку кофе, чтобы привести в порядок мысли. Рыжий следит за мной, а затем снова начинает дергаться.

— Кто ты? — он уставился на меня, а затем криво улыбнулся. У всех темных есть определенный вид улыбочки, такой, который вынуждает меня хотеть размазывать их лица по ближайшим камням снова и снова...

— Максим.

— Меня интересует, почему тебя приставили присматривать за мной.

— Меня приставили присматривать за ними...

— Но тут только я.

Скалюсь, обводя пустую веранду взглядом. И для убедительности мои короткие волосы начинают спускаться по груди. Я испытываю определенную степень удовлетворения от того, что на его лице читается смесь удивления, поклонения и страха. Ему стоит многого, не шарахаться от меня.

— Ладно... хочешь поиграть? Давай! — он откидывается на кресло параллельно мне. — Я — капитан стражи... особенной стражи... подчиняюсь непосредственно Мириде. — Это имя звучит второй раз за два дня, — и только ей. Алекс и Мэр могут приказывать, но, если это расходится с установками, которые дала мне она — я скорее свяжу их и запихну в клетку, чем буду выслушивать нытье наследников. А ты?

— Я — сирена воздуха. Мне нечего скрывать.

— Я знаю, что ты страж Сахарного.

— Ну, не думаю, что это актуально в данном случае, но не буду отрицать, что ты прав.

— Я видел тебя с ним и думаю, что между вами что-то есть.

Успеваю задуматься, что его слова значат только одно: мы пропустили шпиона, но на секунду мое сердце пропускает удар и воспоминания о той жизни проносятся перед глазами. Тут же одергиваю себя, запрещая думать о нем и о том, что было тогда. Сейчас совершенно другая реальность. И мне нужно с этим справиться. Я достаточно умна, чтобы понимать, что лучшая защита — нападение:

— А почему ты не ешь? — Макс замирает, напуская расслабленный вид.

— Я ем!

— Ты много ерзаешь, отщипываешь куски, болтаешь и достаешь меня! Но не ешь, как должен человек с твоими энергетическими затратами!

Выражение его лица — вместо тысячи слов. Пытается найти оправдание, но у него получается только гримасничать. Поэтому уголки моих губ коварно поднимаются, и я продолжаю разделку «Капитана стражи» подчистую:

— Предполагаю, что тебя бесит мой внешний вид, но по какой-то причине ты вынужден тусоваться со мной!

— Что...

Я щурюсь, выдыхая:

— Отметины...

Бинго!

Челюсть смыкается, и он теперь уже не украдкой рассматривает мое лицо. Убираю волосы на одну сторону, прикрывая ту часть, на которую пришелся его удар и разворачиваюсь в кресле более здоровой половиной к нему. Закидываю ноги, на подлокотник и окончательно сигнализирую, что не собираюсь есть.

— Так лучше?

— Ты...

— Странная?

— Ну...

— Тебе не стоит переживать по этому поводу, я привыкла, что меня тут пытается убить каждый второй. И поскольку Алекс по счету — раз, то ты...

— Прекрати! — рычит он, а я непроизвольно закатываю глаза.

— Спокойно, темный! Не стоит кидаться! Мы оба знаем, что у тебя приказ и пальцем меня не тронуть! Так что давай оставим твои глупые выходки. Ты просто переживаешь за детей Артио, я поняла... но...

— Почему ты такая? Как будто тебе безразлично! Все равно! Что тебя могут убить, что они подвергают себя опасности, что даже твои драгоценные сирены могут пострадать?

— Ты ошибаешься!

— Но....

— Если бы мне было все равно... я бы уж точно не заморачивалась тем, что Алекс кого-то кокнет. Особенно кого-то, кто пытался это провернуть со мной. Я бы бегала вокруг него и подбадривала, «давай Алекс, сверни ему шею!»

— Но...

— Почему я такая? Потому что у меня срок годности есть! В отличие от тебя! Или Алекса... или любого другого, кто не является одной из нас. У меня задача — оставаться молодой, как можно дольше, потому что это значит, что я все еще жива! Ты и понятие не имеешь, насколько я инстинктивно могу подстроиться под ситуацию. Это в моей крови!

— Но...

— Ты хочешь меня понять. Думаешь, что если сделаешь это, то сможешь контролировать. Что ты можешь контролировать все. Чушь собачья! — я подаюсь вперед, опираясь руками на ручки кресла. — Контроль остается до тех пор, пока ситуация не касается тебя лично! А сейчас не тот случай. Ты боишься, что я сделаю тебе больно, возможно, даже ни разу не прикоснувшись. Просто забрав того, кем ты дорожишь.

— Сэм...- кто-то кладет руку на мое оголенное плечо, и расплываюсь в лужицу по креслу. Даже не пытаюсь как-то скрыть то, какое удовольствие доставляет затекающая под кожу прохлада и закрываю глаза.

— Ты дразнишь моего друга?!

— Я дразню «Капитана стражи», — кривляюсь в ответ.

Слышу, как по каменному полу скользит еще одно кресло, которое Алекс передвигает к себе и плюхается в него, не снимая рук с моей шеи, пока я пытаюсь примоститься рядом с ним словно котенок, желающий ласки.

— Она что-то ела? — его рука смещается на мой затылок, и цепкие пальцы погружаются в холку волос. И это так безумно приятно, что я ничего ему не говорю, практически мурлыча от удовольствия.

— Пила кофе, размазывала еду по тарелке и огрызалась.

Хоп!

Контакт его руки с моей кожей прерывается, и я готова заплакать от разочарования, когда тупая боль охватывает отдельные участки тела. Еще секунду тянусь в ту сторону, откуда пришла его рука, но источника моей релаксации, как и не бывало.

— Верни ее на место! — капризничаю я. Поднимаюсь на руках, уставившись на него. Отдаю себе отчет в том, что выгляжу как ребенок, но ничего не могу поделать. Алекс одет в футболку зеленого цвета, которая подчеркивает яркие глаза, джинсы и высокие кеды. Он упирается на спинку кресла и протягивает мне тарелку с едой.

— Сначала я хочу посмотреть, как ты съешь эту аппетитную половинку вафли с карамелью!

— Ты опустился до шантажа болью?

— О, нет... когда говорят «опустился» имеют в виду конечную степень действия. Я же думаю, что предел еще не достигнут.

Я забираю у него тарелку и съедаю четверть порции, затем тянусь за сэндвичем с креветками, а потом заглатываю еще четверть вафли и запиваю все это кофе.

— Ты доволен? — он кивает. — Теперь клади свои чудо-руки на мою шею, пока меня не стошнило съеденным.

Алекс ухмыляется, но делает то, что прошу.

— Если ты теперь с ней, то я, пожалуй, удалюсь. — Макс подхватывает тарелку, полную еды. — Ее присутствие отбивает аппетит.

Мы молча провожаем его, пока дверь, ведущая с террасы, не хлопает, и я выдыхаю со стоном.

Алекс рывком разворачивает кресло, в котором лежу я, к себе и зарывает одну ладонь мне под кофту, кладя на ребра, вторая остается на затылке.

— Совсем плохо, да?

Я морщусь, но скорее, чтобы сказать ему, что пока он продолжает в меня заливать свою силу, это можно пережить.

Пока я не одна — все можно пережить.

Макс отлично пнул меня, и пока я собирала все углы на своем пути вчера вечером, стала обладательницей нескольких трещин на ребрах, изуродованного лица и синяков по всему телу. Единственное платье, в котором я бы выглядела более или менее, должно быть наглухо закрыто от лодыжек до макушки. Это не входило в планы Марисы.

— Как я понял, ты уже можешь говорить.

Мои голосовые связки были повреждены, поэтому ночью я только тихонько мычала, пока он и его сестра попеременно колдовали, собирая меня по кускам. Снова.

Мне было над чем подумать... в который раз, пока я проваливалась в лимб и выныривала из него, чтобы в очередной раз ответить, где болит.

Он много извинялся... по правде, каждый сеанс сознания начинался с его «Прости меня», но я слишком гордая, чтобы принять это и тем более показать ему, что услышала. Поэтому я слегка хрипло мямлю:

— Теперь терпимо.

Вижу понимание в его глазах.

— Где ты был? Я думала еще пару минут наедине с твоим псом и мне придется выложить на стол все секреты.

— Ты бы не стала.

Вымученно улыбаюсь! Пока его рука смешается выше, практически дотрагиваясь до моей груди.

Я знаю, что должна его бояться. Но в определенный момент это все ушло. Я просто рядом с ним в данных обстоятельствах и не должна оправдываться за то, что пытаюсь приспособиться к происходящему. Могло быть гораздо более уродливо. И я не говорю о том, что меня могли убить или что похуже... Я могла оказаться с тем, кому безразлично.

Алексу не все равно, и это дорогого стоит. Он улыбается в ответ, наверное, впервые за все те минуты, что мы провели вместе, начиная с того, как он приставил пистолет к моей голове.

У него, как и у меня, есть дурная привычка — мы скалимся, словно дикие звери, загнанные в ловушку, пряча свои чувства и ни за что не открываемся. А сейчас, когда его пальцы поглаживают мои ребра, облегчая боль, в которой он себя винит, мне кажется, что в нас намного больше общего, чем я предполагала.

— Не наказывай себя.

Пальцы на секунду замирают, и он поднимает глаза на меня. Я уже знаю, что пока он колдует над моим телом, они всегда электрически зеленые, как будто в глубине кто-то проводит ток, который перетекает в меня. Уголки его губ опускаются:

— Не могу.

Я кладу свою руку поверх его, будучи уверенной, что это не приведет в замешательство. Будучи уверенной, что мне это жизненно необходимо.

Сказать ему.

Что все будет хорошо.

Что я поправлюсь.

Что мы вернем все на свои места с наименьшими потерями... что...

Он опускается ближе, касаясь моего лба своим, крепко зажмурившись, будто если он откроет глаза и увидит меня, то все... небеса рухнут и мир остановится. Мягкое дыхание касается губ, и только теперь до меня доходит, как мы близки. Какое между нами расстояние на самом деле.

Я даю себя сковывать, он — винить.

Мысленно тянусь к его непослушным волосам, убирая их со лба. Давно думаю о том, что значит запустить в них пальцы. Колючие ли они настолько же, как и он.

— Мне так жаль! — шепчет он. — Ты должна меня ненавидеть, должна оттолкнуть... не дай мне... пробраться под кожу. Не дай мне себя убить...

Я набираю полные легкие, чтобы оправдать свои нездоровые стремления. Кажется, это именно тот момент — дом, в котором мы живем, горит, и никто не хочет этого замечать.

— Что за...?

Алекс отъезжает от меня в своем кресле и подрывается в сторону сестры с намерением убивать... а я так и осталась лежать, подняв руки, делая вид, что я совсем не при чем.

Нет, губы твоего брата не были в миллиметре от моих две секунды назад.

— Лечу ее ребра. — Прорычал он в ответ.

Мариса остановилась на безопасном расстоянии, разглядывая нас с пристрастием следопыта.

— Как? Посредством своего языка в горле? Ты что, вообще с ума сошел? Я могла на все глаза закрыть...

— Не ори, у меня сейчас голова расколется напополам... — зашипел он на сестру. Он вернулся в обычное расположение духа, как будто его только что не застукали с девчонкой.

С девчонкой, на которой висит побрякушка. Без нее она бы разобрала на запчасти весь его мир.

Мариса сделала глубокий вдох, пытаясь прийти в норму.

— Ей пора одеваться, ты говорил, что у нее синяки на шее, значит, нам нужно выбирать другое платье, и это у нее нет проблем с прической, а у меня...

— Давай покороче. И синяков больше нет. Я все исправил.

— Я ее забираю! И ты ничего даже близко не...

— Хорошо, встретимся во время представления.

— Это не представление, а мое восемнадцатилетие, придурок!

Мариса подошла и ткнула пальцем в грудь.

— Не дай Бог, ты что-то испортишь. — она буквально проткнула его взглядом, обещающим смерть, не отрывая которого, кинула мне— Сэм, давай, шевелись...

Я отсутствовала во время всего разговора, поэтому послушно встала и на ватных ногах пошла за Марисой, когда обернулась у двери, увидела, что он смотрит на меня.

Будто весь его мир клином сошелся на сирене.