Глава 4
— Докладывайте, что произошло, пока меня не было, — коротко бросил Риван, входя в палатку. Его голос звучал твёрдо, без эмоций, как и полагалось в боевых условиях.
Внутри за грубым деревянным столом сидел Кидман — его правая рука и надёжнейший человек в штабе. Он сосредоточенно что-то выводил на пожелтевшем листе, но, услышав голос командира, сразу поднялся, выпрямившись как струна.
— Двое военных погибли при взрыве, — начал он, не теряя ни секунды. — Но мы взяли правое крыло. И почти восстановили правую башню связи. Скоро снова будет доступ к лафонам.
Он говорил быстро, чётко, на одном дыхании — как человек, который привык докладывать без лишних слов.
Риван молча кивнул. Новость о башне связи ободрила его. Это был не просто шаг вперёд — это означало, что они снова смогут связываться с отдалёнными частями, запрашивать подкрепления, передавать приказы. Лафоны — их единственное средство связи — были жизненно важны.
Он помнил, как в самом начале войны враг первым делом уничтожил башни в Ксантее. С тех пор каждый день был похож на шаг в темноте — без возможности достучаться до своих.
— Отправь наряд в город. Нам нужна ещё одна медсестра, — приказал Риван, не поднимая голоса, но в его тоне звучала неотвратимая твёрдость. — Нашим не хватает рук. Они не успевают всех подлечивать.
Кидман уже был наготове, но Риван добавил:
— И пошли кого-нибудь к Мелиссе. Пусть передадут, что мне нужна ещё мазь для кожи — моя почти закончилась.
Мелисса...
Местная травница, которая с начала войны добровольно снабжала лагерь лекарствами. Но для Ривана она значила чуть больше. С самого детства, зная о его особенной коже, Мелисса изготавливала особые мази, спасавшие его от ожогов. Солнечный свет был для него не просто раздражающим фактором — он обжигал, выжигал, причинял боль. А её мази были единственным, что дарило облегчение. Он доверял ей безоговорочно.
Кидман кивнул — коротко, чётко — и почти бегом вылетел из палатки, чтобы выполнить приказы.
Риван остался в тишине. Подойдя к грубой карте, растянутой на деревянной доске, он взял маркер и начал отмечать области, уже захваченные их отрядом. Его рука двигалась точно, уверенно. Каждая линия — результат крови, решений, и жертв.
В этой карте хранилась судьба целой нации.
Прошёл час. В палатку вошёл отряд, отправленный на поиски медсестры. Они молча встали перед Риваном, не решаясь поднять взгляд. Вид у всех был виноватый.
Риван, встав из-за карты, медленно подошёл ближе.
— Ну что там у вас? Нашли кого-нибудь? — спросил он спокойно, но с лёгкой тенью усталости в голосе.
Они молча покачали головами.
— Нашли двух девушек, — заговорил один из солдат. — Но семьи не отпускают их на поле боя. Боятся. Умоляют остаться дома.
Риван глубоко вдохнул, затем выдохнул, словно старался удержать в себе накопившееся напряжение. Он не мог их винить. Мир рушился вокруг, и каждый пытался сохранить хотя бы кого-то из близких. Он понимал — слишком хорошо.
— Ладно, — медленно произнёс он. — К ночи я подготовлю листовки. Укажем, что всем, кто будет участвовать в войне, полагается награда после её окончания. Расклеите их по городу, когда стемнеет. А пока — свободны. Отдохните.
Солдаты коротко отсалютовали и вышли.
Риван подошёл к печатному станку. Его пальцы привычно коснулись грубого механизма. Он начал набирать текст листовки, думая о том, как каждое слово должно быть не просто объявлением, а искрой надежды — для тех, кто боится, но готов помочь.
Он знал: эта война не выиграется оружием. Её выиграют воля, вера и те, кто рискнёт — ради будущего.
Пока Риван заканчивал последнюю партию листовок, ночь тихо сменила вечер. По лагерю воцарилась тишина — не слышно ни выстрелов, ни криков, лишь редкие шаги дежурных солдат. В домах на окраине города погас свет — люди, наконец, позволили себе несколько часов покоя.
Он отложил листовки в сторону, но усталость не позволяла отдохнуть сразу. По привычке потянулся к своему блокноту, чтобы набросать план действий на завтра. Однако взгляд его был рассеян, мысли — спутанные. Ни одна строчка не ложилась на бумагу. Три дня почти без сна, под грохот войны и поток решений, давали о себе знать.
Он сидел с минуту, глядя в пустую страницу, потом сдался. Пожалев самого себя — впервые за долгое время, — он медленно поднялся, накинул плащ и шагнул в прохладу ночи. Пора хотя бы немного поспать.
Ночной воздух обдал его лицо. Тихий, свежий, пахнущий пеплом и травами — он словно напоминал: ты жив. А значит — должен восстановить силы.
Риван направился к своему небольшому дому. Там не было роскоши. Только кровать, стол и окно, через которое каждую ночь он смотрел в небо, думая о тех, кого уже не вернуть... и о тех, ради кого ещё стоит бороться.
Войдя в дом, Риван сразу наступил на пустую консервную банку — она с глухим звоном покатилась по полу, словно напоминая о реальности, в которую он возвращался каждый вечер. С начала войны он питался почти исключительно консервами. Не то чтобы до этого его жизнь была наполнена изысками, но раньше, хоть иногда, он ел еду, приготовленную своими руками — пусть и наспех, но с теплом.
Иногда девушки приносили ему обеды — тёплые, домашние, пахнущие приправами и надеждой. Кто-то из жалости, кто-то — пытаясь пробиться к его сердцу. Он благодарил, брал поднос или свёрток... и тут же закрывал дверь. Без резкости, но уверенно. Словно ставил между собой и этим миром чёткую черту.
Он не искал любви. Не ждал заботы. Всё, что ему было нужно — выжить, защитить, не дать себе сломаться.
В комнате пахло пылью, металлом и слабым ароматом мази, которую он регулярно наносил на кожу. Он снял плащ, бросил его на спинку стула и тяжело сел на край кровати. Несколько минут Риван просто сидел в тишине, уставившись в тёмный угол комнаты. Даже собственная тень казалась чужой.
Он никогда не признавался себе в этом, но на самом деле... он ненавидел одиночество. И всё же каждый раз упорно стремился остаться один.
Когда ему исполнилось шестнадцать, он покинул дом Марина и вернулся в старую халупу, где когда-то жил с отцом. Ему казалось, что он мешал — будто был лишним в доме, полном тепла. Хотя Марин и Эсми всегда отрицали это, Риван не мог избавиться от чувства, что занимает чужое место.
Он скучал по запаху свежего хлеба, по пряным бульонам, которые готовила Эсми. Она была не просто женой Марина — она была сердцем дома. Сейчас же, когда её не стало, никто и никогда уже не сможет повторить её кулинарные чудеса. Не потому, что не хватит мастерства — а потому, что вместе с Эсми ушло то особенное тепло, которое она вкладывала в каждое блюдо, в каждую улыбку.
Смоляная Лихорадка. Так называлась болезнь, что унесла её. Чёрные пятна на коже, изнуряющий озноб, медленный отказ органов... Болезнь подкрадывалась тихо, как тень, и забирала без пощады. Ни травы Мелиссы, ни молитвы — ничто не могло её остановить.
На похороны Эсми собрался весь город. Старики плакали, дети молчали, а взрослые смотрели в землю, будто в ней потеряли что-то большее, чем человека. Она была светом Ксантеи — тем, кто умел согревать чужую боль.
Теперь этот свет — в Лиане. Та же нежность, та же внутренняя сила. Риван видел это всё отчётливо... и всё больше боялся привязываться.
Риван убеждал себя, что трепет в душе, который он чувствовал рядом с Лианой, — всего лишь отголосок любви и глубокого уважения к Эсми. Ведь Лиана была её отражением — в улыбке, в тепле голоса, в способности озарять собой пространство.
Он твердил себе, что не влюбляется. Просто сердце помнит.
С этими мыслями, тихими и упрямыми, он и уснул, впервые за долгое время позволяя себе сон без страха... и с лёгким светом в груди.