6 Серия - Росинка
Дождь превратился в ледяную игольчатую пыль, секущую лицо. Токса впился пальцами в руль «Жигулей», которые Седых, скрепя сердце, выдал ему «в аренду» после пиздеца в «Белом доме». Машина скрипела всеми суставами, смертельно больная. В салоне воняло бензином, порохом и страхом Лены – девочка, закутанная в его вонючую куртку, тихонько хныкала на заднем сиденье. Рыбка. Спасенная. Пока. А в кармане, как раскаленный уголек, жгло фото матери и адрес: **Пос. Сосновый Бор. Дача "Росинка". Рассвет.** Последняя строка записки убийцы резала мозг: «КОНЕЦ СПЕКТАКЛЯ БЛИЗОК».
– Дядя Джон… – Лена всхлипнула.
– Молчи, – рявкнул Токса, не глядя в зеркало. Голос сорвался. Страшный дядя. Ебаный псих в чёрном. Он там. С матерью. Живой? Мёртвой уже? Хуй знает. Главное – там. И рассвет неумолимо лизал горизонт грязной серой полосой. Блядь, он ехал слишком медленно! Двигатель хрипел, как астматик на финише.
За поворотом – фары. «Чёрный БМВ». Тот самый, что увозил убийцу от «Дельта». Он плыл за ними на почтительной дистанции, как акула. Не скрывался. Дразнил.
– Сука! – Токса вдавил педаль газа в пол. «Жигуль» взвыл, захлебываясь. БМВ легко прибавил, не отставая. Игра. Опять ебаная игра. Токса схватил «Макарыч» с пассажирского сиденья, высунул руку в окно – БАХ! БАХ! Пули чиркнули по асфальту перед БМВ. Тот чуть сбавил, но не отстал. Лена завизжала.
– ЗАТКНИСЬ! – оранул Токса, втягивая руку обратно. Сердце колотилось, как отбойный молоток. Не до стрельбы. Не до погони. Рассвет. Мать. «Росинка». Он рванул руль вправо, на разбитую грунтовку, ведущую через лес напрямую к поселку. «Жигуль» подпрыгнул на кочках, грозя развалиться. БМВ не повернул. Фары растворились в серой мгле. Отстал? Или ждёт на месте?
Сосновый Бор. Посёлок-призрак. Разваленные заборы, покосившиеся избы. Дача «Росинка» – вон там, на пригорке. Не дача – хуёвый замок. Высокий забор с колючкой, камеры на столбах, мощеная дорожка к крыльцу. И никаких огней. Мёртвая тишина. Токса заглушил движок за последним уцелевшим сараем, в сотне метров. Вытащил Лену.
– Слушай сюда, рыбка, – он присел, глядя ей в глаза. Свои горели лихорадочным огнём. – Видишь ту будку? С краю? Туда. Залезь. Сиди тихо, как мышь. Ни звука. Поняла? Я вернусь. С тётей.
Девочка кивнула, губы дрожали. Токса сунул ей в руку свой нож – маленький, но острый. – Кто подойдёт – не зови. Режь. Глубже. Поняла?
– П-поняла, – прошептала она.
– Молодец. Беги.
Он толкнул её в спину, смотрел, как маленькая фигурка шмыгнула в темноту к будке. Жива. Пока. Теперь его очередь. Он рванул к забору, прижимаясь к теням. Ребра ныли, голова гудела от удара кувалдой, но адреналин гнал вперёд. Мать. Только бы жива…
Колючка на заборе – свежая, острая. Токса, не раздумывая, снял куртку, накинул на проволоку, перелез. Ладони порвал в хлам. Похуй. На территории – идеальный порядок. Слишком идеальный. Ни листика, ни соринки. Как на военном объекте. Камеры поворачивались с мертвой плавностью. Токса ждал их цикл, перебегал от дерева к скамейке, от скамейки к стене дома. Профессионалы ставили. Не Харитоновский понт.
Окна первого этажа – глухие, бронированные? Похуй. Он нашёл то, что искал – дверь в полуподвал. Старую, деревянную. Для доставки угля или хуя там. Замок – простой. Токса вставил ломик (прихватил из багажника), дёрнул – скр-р-ряк! Замок сдался. Тьма и запах сырости. Токса нырнул внутрь.
Подвал. Куча хлама, паутина. И… свежий след на пыльном полу. Сапоги. 45 размер. Не его. Токса крался наощупь. Наткнулся на труп. Мужик в камуфляже. Охрана. Горло перерезано аккуратно, как у свиньи на бойне. Ещё тёплый. Убили недавно. Чистят периметр? Или… ждали меня?
Лестница наверх. Дверь приоткрыта. Токса прильнул к щели. Кухня. Пусто. Дорогой ремонт. И… детская фотка на холодильнике. Его. Токса лет пяти, с удочкой у речки. Мать сзади, улыбается. Сердце сжалось. Сука, псих! Где он её нашёл?!
Он проскользнул на кухню. Тишина. Только часы тикают. Токса двинулся по коридору. Двери. Гостиная – пуста. Кабинет – взломан, компы разбиты. Искали что-то. Быстро. Спальня… Его спальня в детстве? Нет. Родительская. Дверь приоткрыта. Токса толкнул её стволом «Макарыча».
Запах ударил в нос. Дорогие духи матери. И… кровь. Свежая. На ковре у кровати – алое пятно. Рядом – розовая заколка. Ленина? Нет. Матери? Токсу бросило в жар. Где она?! Жива?!
Он рванулся к пятну, присел. Кровь не запеклась. Минут десять, не больше. Значит… Значит, она тут! Живая! Где?! Он вскочил, озираясь. Шторы на окне колыхнулись. Токса подбежал, отдернул их.
И замер. Как громом по башке.
За окном, в сером свете рассвета, была терраса. И на ней… она. Мать. Живая. Похудевшая, страшная, в рваном халате, но живая. Её глаза, огромные от ужаса, смотрели прямо на него. А к виску её приставлен ствол. Длинный, с глушителем. Рука, держащая пистолет, – в чёрной перчатке. Хозяин руки стоял сзади, в тени от колонны. Лица не видно. Только силуэт. Высокий. Подтянутый. Он. «Шеф».
Токса впился взглядом в лицо матери. Она узнала его. Губы шевельнулись: «Джони…». Ствол сильнее прижался к виску. «Шеф» медленно покачал головой, словно говоря: «Не двигайся. Не кричи. Игра моя».
Токса стоял за стеклом, сжав «Макарыч» до хруста костяшек. Кровь стучала в висках, смешиваясь с тиканьем часов. Расстояние – пятнадцать метров. Выстрел – навскидку. Рикошет? Или он успеет вдавить курок? Мать смотрела на него. Не с мольбой. С… предостережением. И бесконечной болью.
– Выпусти её, ублюдок! – прохрипел Токса, но звук не прошёл сквозь стекло. Его голос был хриплым шепотом.
«Шеф» наклонился, что-то шепнул на ухо матери. Она затрясла головой, заплакала беззвучно. Потом «Шеф» поднял свободную руку. Показал Токсе… пульт. С красной кнопкой. И ткнул пальцем вниз. В пол. Или… в подвал?
Бомба? Ловушка? Или просто пиздёж?
Токса не знал. Он знал только, что его мать, которую он считал мёртвой двадцать лет, сейчас умрет у него на глазах. Через стекло. И он бессилен. Как тогда. В ангаре «Дельта». С Ириной.
«Шеф» снова показал пульт. Потом медленно, театрально, поднял палец к губам в немом «Тссс…». Молчи. Смотри. Терпи.
Рассвет бледным ножом резал серое небо над «Росинкой». Грёбаный рассвет. Начало конца. Или конец начала пиздеца. Токса стоял за стеклом, пригвождённый к месту. Пистолет в руке был холодным и бесполезным куском железа. А в глазах матери он читал только одно: **«Беги»**. Но бежать было некуда. Только вперёд. Сквозь стекло. Сквозь пули. Сквозь собственную ебаную беспомощность. Или… вниз? В подвал? Куда показывал пульс?
Выбор. Как между петлёй и пулей. И оба хуёвые.