Дотянуться до тебя

«Вы искали сокровище не там, где нужно, мистер Ловетт. Только жизнь имеет ценность и каждое её мгновение».

Роза Кэлверт

Дрянная девчонка, хлопнула дверью, даже не дала мне договорить. Мне хочется пнуть лежащий на полу журнал, но, замахнувшись ногой, та пролетает сквозь глянцевую обложку. Выругавшись матом, я тяжело падаю на кресло, вцепившись руками себе в колени.

Слова Николь меня задели, даже сильнее, чем показалось на первый взгляд. Меня всегда раздражало, когда люди говорили обо мне, а говорили они часто. По большей части, я делал вид, что мне всё равно. Или старался сам себя в этом уверить.

И тут дело даже не в том, что это сказала Николь. Способен ли вообще человеческий разум принять такое. Вот ты, кажется, живой и невредимый, ходишь, видишь, слышишь. Ничего в тебе не выдаёт никаких странностей. Кроме одной — ты чёртов призрак. Копия себя прежнего.

А теперь она ещё и ушла развлекаться со своим парнем, оставив меня одного. Как она вообще может так спокойно жить дальше, делать вид, будто ничего не произошло?

Ну да, точно, идиот, она же живая, в отличие от тебя.

Моим спасением является тот факт, что я хотя бы могу взаимодействовать со своими вещами, благо здесь многое осталось. Самое ценное для меня — картины. Мне даже жаль, что их никто не забрал. А некому их и забирать. О своём увлечении к живописи знала только моя тётка, которая живёт на другом материке. Мать с батей никогда не интересовались моими хобби, их больше волновал личный бизнес, чем маленький я. Отец вообще однажды сказал мне, что рисование — это чисто женское занятие. С тех пор он думает, что я больше никогда не брал в руки кисточки.

Восьмилетнему мальчику было грустно от этого, но двадцатилетнему мне — срать. Именно это слово.

Интересно, а кто пришёл на мои похороны?

Покрутив телефон в руке, я включаю экран. Просматриваю последние фотографии. Так странно смотреть на снимки, сделанные совсем недавно, когда я просто жил. Мог дышать, мог есть, мог... Касаться всего, чего только пожелаю. Ну ладно, почти всего, что-то было не в моей юрисдикции. 

Провожу пальцем по экрану, смахивая одну фотографию за другой. Много просто странных, смазанных кадров, сделанных, вероятно, когда был пьяным в хлам. Вот не знаю, зачем мне снимок сортира. Серьезно, просто снимок туалета. Теперь даже не удалю его.

И на что я потратил свою жизнь? На алкоголь, тусовки, секс, постоянную борьбу с родителями, непринятием себя и всего в мире. Нелепо и глупо. 

Я изучил мобильник весь вдоль и поперёк, чтобы найти хотя бы одну зацепку. Но он абсолютно бесполезен, теперь это больше напоминание о моей старой жизни.

Тот факт, что я хотел вызвать службу спасения, пугает меня. По моей коже даже пробегают мурашки. Несмотря на то, что теперь я всего лишь призрак, но на некоторые вещи могу реагировать совсем как живой. Ещё я заметил, что ко мне медленно стали возвращаться разные чувства. Раньше я мог испытывать только гнев и давящую боль в голове. Но теперь спектр моих эмоций стал куда больше: тут тебе и страх, и волнение, даже радость. Последнее, правда, проскальзывает редко. Так и хочется сказать, что с каждым днем я медленно оживаю, но это чушь.

Выпрямив ноги, откидываюсь на спинку кресла. Раньше я бы почувствовал то, как мои конечности затекли. Ну хотя бы какой-то плюс в этом есть.

От этих мыслей опускаю взгляд между ног и тяжело вздыхаю.

— Ну как же так, почему я, почему? — шепчу себе под нос.

Моё внимание привлекает звонкий детский смех, доносящийся вдали улиц. Подойдя ближе, открываю окно и облокачиваюсь на подоконник, подперев подбородок рукой.

Всматриваясь вдаль, тяжело вздыхаю, наблюдая с грустью за компанией детей, примерно восьми лет, которые играли в песочнице и бегали по игровой площадке. Им было весело, они смеялись, а их родители сидели недалеко на лавочке и наблюдали за ними. Я вспомнил, как в детстве часто проводил время со своей тётей.

В голове стали застывать воспоминания, картины, что изображали мою жизнь, изящно нарисованные тонкой кистью художника, носившим моё имя. Ведь только я сам писатель своей жизни и никто иной.

Мальчишка, лет восьми, шёл по улице с женщиной, отдаленно напоминающий внешне на него самого. Со стороны могло показаться, что это его мама, но это было в корне неверно. Они о чем-то разговаривали, мальчик смеялся и выглядел таким счастливым. Таким он был редко. Вероятно, они играли в слова — самую любимую игру темноволосого юнца.

Красная футболка была идеально выглаженной, без единой складки, как и синие шорты, доходящие до колен. А вот ботиночки были немного грязными, за что дома он обязательно получил бы выговор от родителей.

— Ты должен быть образцом для подражания, Нейтан. Посмотри на себя, где ты испачкал шорты? — пронеслось в голове у мальчика, грубым мужским голосом. Он ведь тогда упал и поранил коленку, но несчастный лоскут ткани скрыл боевую рану.

Но сейчас, рядом с единственным человеком, который его понимал, любил, ему было все равно на грязные башмачки и немного растрёпанные волосы.

Весна давала о себе знать маленькими, белыми цветами, усеянными, казалось бы, на каждой веточке, каждом кончике. Присмотревшись, можно было рассмотреть каждый лепесточек.

Мальчишка часто задавался вопросом, сколько цветочков умещается на таком одном дереве? Однажды, он даже попытался сосчитать. Но быстро сбился и решил, что очень много. Бесконечно много.

Солнышко, что грело так тепло, решило немножко спрятаться за небольшим облачком причудловатой фигуры. По началу казалось, что это рыбка, проплывающая по голубому небу, но порыв ветра быстро превратил плавник рыбешки в что-то совсем непонятное.

Это первая картина, что возникла в моем подсознании. Это было так давно, что я даже удивился, что вспомнил такую мелочь.

Мне захотелось пойти, взять кисточки в руки и запечатлеть воспоминание. Я видел все в мельчайших подробностях, каждую веточку и каждый лепесток. Уже почти дойдя до мольберта, в голове нарисовался следующий образ, накрывая меня новой волной красок.

Все тот же мальчишка, но уже в белой рубашке и черных классических штанах, раскачивался на качелях так сильно, что кончиком своих чистых, лакированных туфлей мог дотянуться до ветки дерева, что та немного колыхалась под натиском его легких касаний.

Уже знакомая, светловолосая женщина стояла рядом с ним и изредка помогала, раскачивая качели ещё выше.

— Пора домой, Нейтан, — ласково донёсся голос женщина, казалось бы, из пустоты. Нигде и везде одновременно. В самой глубине души.

— Ещё пару минут.

— Твой отец будет ругаться. Он не любит, когда ты опаздываешь. Давай не будем злить папу.

— Ладно, — расстроенным голосом ответил мальчик.

Но вот, картина начала смазываться. Образ стал приобретать более красный, более мрачный оттенок.

Голубоглазый юноша стоял с разбитой губой, размазанный кровью под носом и на костяшках рук. Он смотрел в глаза высокому мужчине с ледяным взглядом, чьи глаза были такие же голубые. С черными, идеально уложенными волосами и в деловом костюме с красным галстуком.

— Что подумают другие? Ты ведешь себя как какой-то головорез! Эти раны, эти ссадины. Посмотри на себя. Кто захочет иметь дело с таким человеком, как ты, не внушающего доверия, — неприятный мужской голос доносился из каждого угла комнаты. — Птицу можно узнать по тому, как она поёт.

Я злостно потряс головой, пытаясь избавиться от этого отвратительного голоса.

Мне очень хорошо помниться этот день. Я первый раз подрался с одноклассником из-за девчонки, которая бросила меня через неделю. Мне тогда от отца влетело по самое не хочу. Зато в школе меня все уважали, я навалял парню вдвое больше меня и побил его так, что мать родная не узнала. Он был отпетым хулиганом, и его боялась половина школы, к тому же, его отец был крупной шишкой. А мне было всё равно, мне всегда было всё равно на статус, расу и прочую чепуху, меня это всё только раздражало. После этого он пробовал восстановить своё достоинство, подкараулив меня после уроков, но, как последний неудачник, был пойман с поличным учителями.

Пытаясь стереть неприятную картину из своих мыслей, пробую переключить свой фокус на что-то другое. Бегая глазами по комнате, замечаю продолговатый предмет в самом её углу. По иронии судьбы, это оказалась моей самой первой кистью, подаренной тётей.

Я помню первые ощущения, когда взял в руку кисточку и начал рисовать. Тётя всегда покупала мне новые краски, хвалила меня. Я рисовал ужасно в восемь лет, но она говорила, что ничего лучшего в жизни не видела. Один маленький рисунок она даже носила с собой в бумажнике. Интересно, он у неё ещё остался?

Резко, как гром среди ясного неба, непрошеная волна ностальгии захлёстывает меня снова, новый образ рисуется в моей голове. Сначала я вижу яркое свечение двух белых глаз, которые медленно утихают, показывая моему взору новую картину.

Юноша сидел за рулём машины серебристого цвета. Его пассажир был точной копией водителя, только старше.

— Сначала ты должен выбрать первую передачу, вот так, — грубая мужская рука тянется за механической коробкой.

Это было, наверное, единственное хорошее воспоминание с родителем. В тот момент мальчик мог почувствовать себя тем самым сыном, с которыми отцы проводят время, ездят на рыбалку, да занимаются любой, как сказал бы юноша «фигней». Вместе.

Если смотреть лишь на людей в машине, создавалось впечатление милой семьи, где заботливый отец учит своего сына основам вождения.

Но стоит поднять глаза выше и посмотреть на чёрное небо, страшные, голые деревья, становится жутко. Ведь все это лишь маска, притворство. И только фары от машины освещали пространство вокруг двух этих людей, каждая искра света символизировала свою последнюю надежду. Надежду на то, что когда-нибудь юноша сможет оправдать ожидания родителей, а отец — гордиться сыном.

Скрепя зубами, я снова пытаюсь отвлечься, сжимая кисточку в руке сильнее, чуть не повредив её тем самым.

Мои родители, они хотя бы пришли на мои похороны или, как всегда, послали вместо себя кого-то?

А Донни? Этот засранец, как он будет без меня? Он был мне как брат. Я любил его, искренне любил его как родного. Я, кроме него и своей тётки, никого и не любил в своей жизни. А значит, и вспоминать меня будут только эти двое.

От всех этих воспоминаний, картин в голове, мне так хочется плакать, но я не могу, слёз просто нет, словно давно выплакал всё до последней капли. Но жжение в глазах чувствую. Сука, я рад любой боли, которую ощущаю, потому что она заставляет меня хотя бы на мгновение снова почувствовать себя живым.

Чтобы выплеснуть свои эмоции хоть как-то, я начинаю кричать. Сажусь на пол, подгибаю ноги под себя и прячу голову в коленях, попутно прижимая кисточку к груди.

— НЕНАВИЖУ!

Не знаю, сколько длилась моя истерика, но, чтобы отвлечься, решаю напевать разные песни, которые знал наизусть, лишь бы эти воспоминания, лишь бы эти картинки снова не писались в моей голове.

И всё же, когда я почти успокоился, по моей щеке скатилась одинокая слеза. Но я сначала этого даже не заметил.