chapter 1
За все эти годы отец не дал мне ни дня отдыха. Ни одного шанса на слабость, на каприз, на обычную человеческую усталость. Он будто вырезал меня из стали - не дочь, а боевую машину, собранную из боли, строгости и дисциплины.
- Быстрее, - его голос звучал как щелчок затвора, - ты дышишь слишком громко.
Мы стояли на стрельбище, где воздух всегда пах порохом и холодным металлом. В руках тяжело лежала винтовка, чёрная и холодная, как сама судьба, которую он мне уготовил.
- Ты отвлекаешься, - снова его голос, на этот раз тише, но оттого страшнее. - У тебя дрожат руки. Что будет, если в прицеле окажется человек? Ты промахнёшься? Ты умрёшь. Или кого-то подведёшь. Это недопустимо.
Мне хотелось закричать. Сказать, что мне всего лишь семнадцать, что я не просила этой жизни. Что я не хотела учиться убивать. Но я молчала. Потому что его глаза - холодные, ледяные, тяжёлые, - не принимали оправданий. Там не было ни капли тепла. Только ожидание. Только требование.
Я помню, как впервые не выдержала. Уронила винтовку, упала на колени, сжав в кулаки онемевшие пальцы.
- Я устала, - прошептала тогда. Голос сорвался, как у ребёнка.
Он подошёл молча. Я почувствовала, как его тень нависла надо мной.
- Усталость - это слабость. А слабость убивает, - сказал он, и в этих словах была не злость. Только опыт. Только прошедшие через него войны, кровь и предательство.
Той ночью я снова легла в постель с гудящей головой и ломящимися от усталости мышцами. Потолок надо мной был тусклым, покрытым трещинами. Он казался зеркалом моей души - потрескавшейся, поблекшей, но всё ещё держащейся на месте.
Я лежала с открытыми глазами, мечтая. Как всегда. О другой жизни. О том, какой бы я могла быть, если бы родилась в другой семье. Если бы моя мать осталась жива, если бы отец был не солдатом, а, скажем, музыкантом. Если бы по утрам я не слышала выстрелов, а - запах свежих булочек и мамино пение.
- Завтра в шесть, - раздался голос отца за дверью. - Не опаздывай. У нас новая программа. Работа со снайперским дыханием и стабилизация пульса.
- Да, папа, - глухо ответила я.
Он не сказал «спокойной ночи». Он никогда этого не говорил. Для него ночь - это не покой, а перерыв между тренировками. Я даже не была уверена, спит ли он вообще. Иногда казалось, что он и сам - машина. Сделанная из боли и приказов.
Прошли годы. Я стала идеальной. Бесшумной. Быстрой. Точной. Я стреляла, не моргая. Двигалась, как ветер. Убирала эмоции, как только они пытались пробиться сквозь кожу. Отец больше не ругал - теперь просто кивал, сухо, сдержанно. Иногда на мгновение я ловила в его взгляде... что-то. Не то одобрение, не то сожаление. Но он тут же отводил глаза.
- Ты выросла, - однажды произнёс он тихо. - Ты стала такой, какой должна была.
Я смотрела на него. На человека, который заменил мне весь мир и лишил его одновременно.
- Такой, как ты хотел, - сказала я, глядя прямо в его глаза.
Он кивнул. Не отрицает.
- А чего хотела я? Ты хоть раз думал об этом?
Он молчал. Долго. Затем отвёл взгляд и вышел. Дверь за ним мягко закрылась, но её глухой звук врезался в мою память навсегда.
Я осталась одна. Не просто в комнате - в собственной душе. И впервые за всё это время я позволила себе плакать. Тихо. Беззвучно. Чтобы он не услышал. Чтобы он не подумал, что я снова слаба.
На следующее утро я встала раньше, чем нужно. Натянула тренировочную форму, обмотала руки бинтами, закрепила волосы. Посмотрела на себя в зеркало.
- Ты же хотела другой жизни, да? - сказала я своему отражению.
Оно промолчало. Лишь чуть дрогнуло под светом лампы.
- А теперь поздно. Теперь ты - это то, что из тебя сделали.
Я взяла винтовку. И вышла.
Но где-то глубоко внутри меня, в самой дальней комнате моего сердца, всё ещё теплился огонёк. Слабый, почти незаметный.
Надежда.
На то, что однажды я всё же начну жить. Не по приказу. Не по плану. А по зову сердца.
***
- Здравствуйте, отец.
Он сидел за огромным дубовым столом, повернувшись ко мне вполоборота. Его взгляд скользнул по мне лениво, как будто я всего лишь тень на фоне тусклого света лампы. Но потом он слегка улыбнулся - уголки губ чуть приподнялись, и от этой "улыбки" стало зябко. В ней не было ни капли теплоты. Напротив - угроза, холод, контроль.
- Садись, - произнёс он. Его голос был тихим, размеренным, но в нём звучала та же сталь, что и в его глазах.
Я подошла и села напротив. Стул был холодным, твёрдым, как и атмосфера в комнате. Воздух пропитан сигаретным дымом, запахом кожи и старых бумаг. Он потянулся к зажигалке и, щёлкнув ею, прикурил сигарету. Кончик загорелся алым огоньком.
Затем он со звуком, который эхом ударил по комнате, бросил на стол папку. Та скользнула по лакированной поверхности и остановилась прямо передо мной.
- Ты должна убить его, - произнёс он, будто говорил о чём-то рутинном, обыденном. - Завтра. На вечеринке. Всё должно пройти тихо. Бесследно. Ни шума, ни вопросов.
Он снова затянулся и выпустил в воздух густой дым. Он, казалось, нарочно задержал взгляд на мне, выжидая.
Мой горло пересохло. Я чувствовала, как сердце стучит громко-громко, будто хочет вырваться наружу. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки на коленях.
- Что?.. Убить?.. - переспросила я, едва слышно. Голос мой дрожал, хоть я изо всех сил пыталась держать себя в руках.
Он не удивился. Не вздохнул. Не смягчился. Только прищурился и произнёс, чуть громче:
- Без вопросов. - Он медленно выпустил дым. - Больше никаких слов. Действуй.
Наступила тишина. Я видела, как тлеет сигарета в его пальцах. В этом жесте было что-то пугающе привычное. Он давал приказы не как отец - как хозяин. Как командир. Как тот, кто привык быть услышанным и повиновенным.
- Хорошо... - наконец, выдохнула я, с трудом сглотнув ком в горле.
Медленно я потянулась к папке. Мои пальцы чуть дрожали, но я старалась скрыть это. Бумага под ними была гладкой, прохладной. Папка показалась тяжелее, чем должна быть.
Я поднялась со стула. Шаги по полу отдавались гулом в голове. Я чувствовала на себе его взгляд, пока шла к двери. Не оборачивалась. Я знала: он следит за каждым моим движением.
Выйдя из кабинета, я только тогда позволила себе вдохнуть по-настоящему. Глубоко, тяжело. Как человек, которому только что сказали - ты должна стать смертью.
Уже оказавшись в своей комнате, я закрыла за собой дверь и, не включая свет, подошла к кровати. Папка, которую дал мне отец, лежала в моих руках, будто чужая, будто живая - тёплая, пульсирующая, опасная.
Я села на край кровати и медленно, почти не дыша, открыла её.
Первое, что бросилось в глаза - чёткое, почти паспортное фото. Мужчина. Коротко стриженный, с лёгкой щетиной и внимательными глазами. Ничего особенного - но именно такие и бывают самыми опасными.
Имя - Леонардо Гранде.
Дата рождения - 1987.
Связь с кланом - "tu miedo".
Статус - потенциальный предатель.
Я прочитала ещё раз. И ещё.
Предатель.
Слово, которое мой отец произносит с таким ядом, будто само его звучание обжигает язык. Слово, за которое он без колебаний выносит приговор. Без суда, без сомнений. Смерть - единственное, что, по его мнению, заслуживает предательство.
Я пролистала страницы. Следующие документы - схемы особняка, где завтра должна пройти вечеринка. Подробные планы: входы, выходы, охрана, даже расположение камер. Всё составлено с точностью до миллиметра. Имена гостей - многие мне знакомы: банкиры, чиновники, люди, о которых не принято говорить вслух. Среди них и имя самого хозяина мероприятия. Всё продумано. Безупречно.
Но вдруг... Я замерла.
Среди всех этих схем, планов и чёрно-белых снимков одна фотография выбивалась из общего тона.
Цветная. Тёплая.
На ней - тот самый мужчина, Леонардо. Он сидел на траве в парке и держал на коленях девочку. Ей, судя по внешнему виду, не больше пяти. Маленькие пальчики обвивали его шею, а в её глазах сияло настоящее счастье. Но поразило меня другое - его взгляд. Такой тёплый, мягкий. Он смотрел на неё с любовью. Не наигранной. Не условной. А настоящей, отцовской.
Словно весь мир в тот момент был сосредоточен только в этом объятии.
И мне стало... больно.
Так на меня отец никогда не смотрел.
Он смотрел как на оружие. Как на проект. Как на очередную точку в плане. С самого детства.
Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Слёзы сами подступили к глазам, наполнили их до краёв, затуманив зрение. На секунду мне захотелось просто лечь на кровать, уткнуться лицом в подушку и забыться. Плакать.
Но я тут же вытерла глаза рукой. Грубо. Резко.
Слёзы - это слабость.
Он всегда говорил это.
Каждый раз, когда я позволяла себе дрогнуть после часов стрельбы или падений на холодном бетоне. Даже когда я была совсем маленькой.
«Слёзы - для слабых. Ты - не слабая. Ты - из рода Винслоу. Ты- будущее моего клана».
А я просто хотела, чтобы он однажды посмотрел на меня с заботой. Хоть на секунду.
Я отложила фото. Сердце всё ещё колотилось, как пойманная птица в груди. А в голове крутились мысли - глупые, неуместные. О том, как он, Леонардо, будет пить шампанское завтра. Будет смеяться с гостями. Не зная, что в толпе - я. Что в моём платье спрятано лезвие. Что я пришла не танцевать.
Я снова взглянула на снимок с девочкой.
Что скажет ей отец, когда увидит меня? Успеет ли он хоть подумать о ней, когда будет умирать?
Я сжала кулаки.
Меня учили не задавать вопросов. Не чувствовать. Не думать.
Но почему же это фото так ранило?