15
Ночь в особняке была тягучей и слишком тихой.
Чонин не мог уснуть. Он долго ворочался, вспоминая, как Сынмин смотрел на него за ужином — словно охотник, выбравший добычу.
В конце концов он встал и вышел в коридор. Огни свечей на стенах слегка колыхались. Но стоило ему дойти до лестницы, как знакомый голос раздался прямо за спиной:
Сынмин (низко, с лёгкой усмешкой): — Беспокойный сон, танцовщик?
Чонин вздрогнул, обернулся и увидел его слишком близко.
Чонин (с холодом): — Вы преследуете меня?
Сынмин (наклоняясь ближе): — А если да?
Он почти касался его лица, и Чонин почувствовал холодное дыхание на коже.
Чонин (сдержанно, но голос дрогнул): — Отойдите.
Сынмин: — Ты сам этого не хочешь.
И прежде чем Чонин успел оттолкнуть его, Сынмин поймал его за запястье и медленно прижал к стене. Их взгляды встретились — холодные глаза Чонина и властный, обжигающий взгляд Сынмина.
Сынмин (шёпотом): — Твои губы помнят.
Чонин (резко): — Замолчите!
Но сам, против воли, склонился ближе — будто тянуло какой-то невидимой силой. Сынмин улыбнулся и почти коснулся его губ, но остановился в миллиметре.
Сынмин: — Поцелуй сам, если хочешь.
Чонин сжал кулаки, но так и остался на месте, дрожа от злости и желания.
В коридоре было так тихо, что слышалось только их дыхание.
Сынмин не двигался, словно специально мучая Чонина своим молчанием и близостью.
Чонин (тихо, но твёрдо): — Я не игрушка в ваших руках.
Сынмин чуть склонил голову, его губы всё ещё в опасной близости.
Сынмин (шёпотом): — Тогда докажи. Оттолкни меня.
Чонин хотел — он даже поднял руку, но пальцы вместо толчка коснулись плеча Сынмина, задержавшись там. Кожа горела, хотя прикосновение было случайным.
Сынмин усмехнулся уголком губ.
Сынмин: — Видишь? Ты дрожишь не от страха.
Чонин сжал зубы, но не смог больше отводить взгляд. В глазах Сынмина было слишком много — властность, холод, и что-то обжигающе опасное.
В следующий миг Сынмин сам сократил расстояние. Его губы коснулись губ Чонина — не нежно, а властно, с лёгким нажимом. Чонин резко вдохнул, пытаясь оттолкнуть его, но поцелуй оказался слишком резким, слишком жадным.
И всё же, в какой-то момент, Чонин ответил. Его сердце билось так, будто хотело вырваться наружу. На мгновение мир исчез, остались только они двое и горько-сладкий вкус запретного поцелуя.
Когда Сынмин отстранился, он держал Чонина всё так же крепко, не давая уйти.
Сынмин (тихо, с насмешкой): — Вот и всё. Ты мой, хочешь ты этого или нет.
Чонин тяжело дышал, глядя в его глаза, и впервые не нашёл, что ответить. Его гордость кричала — «ненавижу», а сердце стучало — «хочу».