21
Вечер опустился на особняк, и огромные окна заливало серебро луны. Чонин сидел в пустом зале, перебирая струны старой скрипки, которую случайно нашёл в библиотеке. Музыка была грустной, но красивой — словно отражение его собственной души.
Он не заметил, как за ним наблюдали. Сынмин стоял у дверей, молча слушая. Его взгляд был непривычно мягким.
— Ты играешь так, будто говоришь вместо сердца, — сказал он тихо, подходя ближе.
Чонин вздрогнул, но не остановился. Только когда мелодия стихла, он поднял глаза.
— Иногда легче сказать через музыку, чем словами.
Сынмин присел рядом, его плечо почти касалось плеча Чонина.
— Тогда сыграй мне правду. То, что скрываешь.
— Я… — Чонин замялся, опустил смычок. Его пальцы дрожали. — Я не знаю, смогу ли.
Сынмин взял его руку в свою и замер, глядя прямо в глаза.
— Тогда скажи словами.
Тишина стала оглушительной. В груди Чонина всё сжалось. Никогда ещё он не был так уязвим.
— Я ненавижу вас… за то, что вы заставляете меня чувствовать, — прошептал он, и в глазах блеснули слёзы, которых он не хотел показывать.
Сынмин склонился ближе, его голос был низким и уверенным:
— А я ненавижу себя за то, что не могу перестать хотеть тебя.
Чонин закрыл глаза, не выдержав этого взгляда. Но в тот же миг почувствовал губы Сынмина на своих. Поцелуй был горячим и отчаянным, словно они оба слишком долго держали всё внутри.
Чонин сначала хотел оттолкнуть его — привычка защищаться была сильнее. Но вместо этого он ухватился за его одежду и прижал к себе.
Когда они отстранились, дыхание обоих сбилось.
— Это… неправильно, — прошептал Чонин.
— Нет, — возразил Сынмин твёрдо. — Это единственное, что правильно.
Они долго сидели так, держась за руки. И впервые Чонин не пытался вырваться.
В ту ночь он заснул рядом с ним, без страха.