Первая дружба
Солнце мягко скользило по верхушкам деревьев Грант-парка. Карлайл и Эсме шли, держась за руки, а я шла чуть впереди, спиной к дороге, потому что иначе лёгкий ветер развевал мои волосы, и они попадали на лицо, а ещё хуже — на моё любимое фисташковое мороженое.
— Значит, ты работаешь в этом университете? — спросила я, кивая на старинное здание, которое мы проходили.
— Да, милая, — тепло улыбнулась Эсме. — Я преподаю искусство.
— А Карлайл препарирует людей… то есть лечит, конечно, — заметила я с деланным безразличием.
Карлайл коротко рассмеялся.
— Можно сказать и так, но правильнее будет — спасаю жизни.
Я кивнула, глядя на него исподлобья.
— Но ты ведь ещё и учишь?
— Да, преподаю студентам.
— Лечить и учить одновременно… — я слегка нахмурилась. — Звучит утомительно.
Эсме и Карлайл обменялись взглядами. Ну точно, они же не устают. Вечно забываю. Скоро действительно буду вести себя как ребёнок.
— Мы хотели обсудить твоё обучение, — осторожно начал Карлайл. — В твоём возрасте дети обычно ходят в детский сад или готовятся к школе.
Снова в первый класс? Или во второй, если считать по жизням?
— Мы понимаем, что тебе может быть там скучно, — мягко продолжила Эсме, заметив мою реакцию. — Но, может, есть что-то, что тебе было бы интересно?
— Либо мы можем оставить тебя на домашнем обучении, — добавил Карлайл. — Скажем, что у тебя слабое здоровье, и ты можешь заниматься дома самостоятельно. Но тебе всё же стоит вливаться в среду.
Я остановилась и уставилась на растаявшее мороженое, лениво скатывающееся по палочке.
Детский сад. Школа. Ещё раз начинать всё сначала?
Это было бы проще, если бы я действительно была ребёнком.
Но я помнила двадцать лет другой жизни.
Помнила, как ходила в школу — в другую, в другом мире. Помнила университет. Работу, вечерние прогулки, друзей. Всё, что было так далеко, будто в другой реальности.
А теперь я снова ребёнок.
Пятилетняя девочка, которой ищут кружки и игры, потому что так положено.
— А если я не хочу? — спросила, не поднимая взгляда.
Эсме чуть сжала мои пальцы.
Волнение.
— Тогда мы выберем то, что тебе будет комфортно.
— Но ты всё же подумай, ведь так ты сможешь найти друзей, — добавил Карлайл.
Друзья.
Внезапно меня накрыло.
Боль. Испуг. Лёгкое головокружение, но больше — смущение и желание сдержаться, чтобы не расплакаться.
Я повернула голову и увидела вдалеке маленькую девочку, сидящую на земле у края детской площадки.
Тёмные волосы в два низких хвостика с атласными лентами. Светлая оливковая кожа. Тёмные, чуть раскосые глаза, в которых отражалась сдержанная боль. На подбородке — крошечная ямочка.
Она прижимала ладонь ко лбу, но слёзы не текли.
Где же её родители?
Я быстро, насколько это возможно, подбежала к ребёнку, опустилась на колени и приложила холодное мороженое к ушибу.
— Тихо, держи, — сказала мягко.
Девочка вздрогнула от холода, но посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.
— Ой… спасибо… — её голос был тихий, чуть растерянный.
— Лучше холод сразу приложить, чем потом со шишкой ходить. Ты упала? Или тебя толкнули? – я оглянулась, но не заметила никого поблизости.
– Да, я задумалась, и мои шнурки опять развязались.
Я обратила внимание на её башмачки.
— Хочешь, помогу тебе научиться их завязывать? Смотри, сначала мы завязываем обычный узел, — скрестила шнурки и затянула их. — А теперь делаем из шнурков два ушка, как у зайчика.
Недоверие.
— Ушки? — девочка склонила голову, забывая о травме, но всё ещё придерживая мороженое у головы.
— Да, зайчьи ушки. Видишь? — сложила петли. — Теперь зайчики хотят спрятаться в норку.
— Это что, сказка для малышей? — фыркнула она, но с любопытством наблюдала.
— Может быть. Но это работает, — с улыбкой отвечаю. — Мы перекрещиваем ушки и продеваем одно в отверстие… Вот так. Теперь тяни за ушки.
Она послушно потянула. Узел затянулся.
— Ты будешь моей подругой?
Я замерла. Вопрос был неожиданным.
Она спросила так просто. Как будто дружба — это всего лишь вопрос, на который можно ответить «да» или «нет»...Хотя, в этом возрасте так это и работает.
Глаза девочки были открытыми, чистыми.
И в её эмоциях не было фальши.
Я задумалась. А потом осторожно кивнула.
Рядом уже был Карлайл. Он осторожно промокнул её лицо салфеткой, убирая липкие следы мороженого, затем аккуратно осмотрел голову.
— Осторожнее в следующий раз, хорошо? — его голос звучал мягко, но внимательно.
Тем временем Эсме уже вела к нам родителей девочки – женщину с тёмными волосами, собранными в строгий пучок, и мужчину, который слишком быстро убрал в сумку какие-то буклеты.
— Янь Мей, ты не ушиблась? — мать обеспокоенно склонилась к дочери, её тёплые пальцы нежно коснулись лба девочки.
— Не волнуйся, мама, мне уже помогли… Правда, мороженое не спасти, — Янь Мей вздохнула, с грустью глядя на липкую палочку в руке.
Её мать улыбнулась:
— Тогда давайте угостим новых знакомых мороженым в кафе? — она посмотрела на меня, а потом вдруг улыбнулась – широко, искренне, с такой же крошечной ямочкой на подбородке, как и у её дочери.
Сидя в кафе мы узнали, что отца Янь Мей зовут Янь Цзюнь, а мать — Янь Ли.
Они оба были стоматологами.
— Не мог не заметить ваши бумаги, вы подбираете школу для дочери?
Янь Цзюнь кивнул.
— Да, мы давно живем в Чикаго, но хотим, чтобы дочь знала корни, поэтому рассматриваем школы с углублённым изучением китайского. Сейчас есть много международных школ.
Его жена добавила:
— В таких школах дети не просто учат язык, но и культуру. Традиции. Мы хотим, чтобы Мей не теряла связь с родиной, даже если живёт здесь.
Китайский. Я никогда не учила его.
Мой предыдущий мир был совершенно другим, и если мне всё равно приходится снова проходить школьную жизнь, почему бы не сделать её сложнее? Интереснее?
– А может и тебе попробовать? – Эсме заметила мой интерес.
— Ты хочешь учить китайский? — с любопытством спросила Мей.
Я пожала плечами:
— Почему бы и нет? Это лучше, чем просто скучать в классе.
— Если ты пойдёшь, мы будем видеться каждый день! Я буду тебе помогать!
Она смотрела на меня с таким энтузиазмом, что я вдруг подумала…
А может, это и правда не так уж плохо?
***
Первый день в новой школе начался 1 октября.
Мей шла впереди, уверенно держа меня за руку. Казалось, что это она ведёт меня, а не наоборот, будто я была младшей сестрёнкой, а не девочкой, которая когда-то закончила школу и почти доучилась в университете.
— Не волнуйся, Мора, — бодро сказала она, даже не оборачиваясь. — Тут все добрые! И учителя, и одноклассники. Большинство наших знакомые и соседи. Почти все дружелюбные.
Меня эта оговорка насторожила.
— «Почти»?
— Ну, один мальчик иногда ябедничает, — небрежно махнула рукой Яньмэй. — Но он хороший, просто слишком старается быть правильным.
Мы подошли к дверям. Светлое здание, традиционный орнамент над входом. За стеклом виднелась приёмная с большим стендом, украшенным иероглифами. На мгновение мне стало неуютно.
Я уже ходила в школу. Уже учила иностранные языки. Уже жила другой жизнью.
Но всё это не имело значения.
Сейчас мне пять.
Я глубоко вдохнула и шагнула внутрь.
Учительница, молодая китайская женщина с мягкой улыбкой, встретила нас у входа.
Радость. Спокойствие.
— Nǐ hǎo! Добро пожаловать! Ты, наверное, Мора?
Я чуть замешкалась, но кивнула.
— Отлично! Мы так рады видеть новых учеников! — Она наклонилась ко мне. — Ты раньше учила китайский?
Я покачала головой.
— Тогда тебе будет интересно! Мы учим язык через игры и рассказы, а ещё у нас есть занятия по каллиграфии, танцам и даже по чайной церемонии.
Чайной церемонии?
Я быстро взглянула на Мей. Та гордо улыбалась, будто всё это её заслуга.
— Пойдём, я покажу тебе класс.
Мы вошли в просторную, залитую светом комнату. На стенах — яркие постеры с китайскими иероглифами, рядом с ними — рисунки, нарисованные явно детскими руками. У окна стояли низкие столики с кисточками, чернильницами и листами бумаги.
Дети уже были на местах. Кто-то рисовал, кто-то что-то обсуждал, а один мальчик, в аккуратно застёгнутой рубашке, очень серьёзно изучал учебник.
Подруга тут же указала на него.
— Вон тот, Ли Хуэй. Он хороший, но немного… скучный.
Я оценивающе посмотрела на него. Мальчик взглянул в ответ, явно не упуская возможность запомнить новенькую.
Учительница похлопала в ладоши.
— Дети, у нас новая ученица! Это Мора Каллен.
Тишина. Несколько любопытных взглядов.
Я привыкла к чужим эмоциям, но сейчас они смешались в тёплый водоворот: интерес, дружелюбие, лёгкое недоверие.
— Давай, представься сама, — улыбнулась учительница.
Я моргнула.
Обычно дети пяти лет стесняются. Должна ли я вести себя так же? Или…
— Меня зовут Мора, — спокойно сказала я. — Я никогда не учила китайский, но мне интересно.
Мальчик, Хуэй, чуть приподнял бровь. Остальные просто кивнули.
— Тогда садись рядом с Янь Мей. Сегодня мы будем учиться писать свой первый иероглиф.
Я заняла место, и мне выдали кисточку с листом бумаги.
— Мы начнём с самого важного иероглифа, — объявила учительница. — Это 人. «Человек».
Она плавно вывела знак на доске.
Я сосредоточенно смотрела на него.
Простые линии, но в них чувствовалась какая-то логика, ритм.
Я взяла кисточку и аккуратно повторила движение.
Линии вышли неровными, но… в этом было что-то новое.
Новая жизнь. Новый язык. Новый опыт.
Я улыбнулась.
И мне вдруг стало интересно, что будет дальше.
А дальше… мы прожили в Чикаго почти два года, и я наконец начала чувствовать себя комфортно. Я не заговорила на китайском свободно, но знала его достаточно, чтобы без проблем общаться с детьми своего возраста.
Мы с Мей занимались традиционными танцами с веерами, пробовали джиу-джитсу, рисовали картины и даже немного заинтересовались школьной газетой.
Но больше всего мне нравились посещения "Феникса", благотворительного реабилитационного центра для людей, переживших тяжёлые травмы — ветеранов войны, жертв насилия, тех, кто столкнулся с потерей и не мог справиться с этим в одиночку.
Там работали психологи, терапевты, волонтёры. Карлайл был связан с этим местом как врач, а Джаспер понимал этих людей, как никто другой — он сам жил с войной, болью и долгие годы боролся со своей тьмой.
В первый раз я пришла туда из любопытства.
Меня сразу привлекли дети. Некоторые приходили сюда с родителями, другие жили в приютах. Сначала я просто помогала с мелочами: приносила чай, читала книги вслух. Но со временем поняла, что могу влиять на атмосферу в комнате.
Если ребёнок боялся разговаривать, я находила способ расположить его к себе. Если взрослый переживал приступ тревоги, я незаметно направляла на него спокойствие.
Джаспер учил меня контролировать это:
— Чувствовать — не значит поглощать, — сказал он однажды, когда я слишком сильно переняла чью-то боль. — Тебе нужно научиться пропускать эмоции сквозь себя, а не тонуть в них.
Он показывал, как можно мягко направлять эмоции других, как быть якорем для тех, кто захлёбывается в страхе. Но я знала, что для него самого находиться среди людей было непросто. Порой даже слишком.
Однажды, во время группового занятия для ветеранов, один из мужчин — высокий, с сединой в волосах — вдруг резко встал и отошёл к стене, сжимая кулаки. Он ничего не говорил, но эмоции взорвались волной — страх, злость, беспомощность.
Все замерли, но я медленно подошла к нему и осторожно взяла за руку.
— Всё в порядке. Вы здесь, а не там, — сказала я мягко.
Он тяжело дышал, но затем медленно кивнул. Не понимал, почему мой голос действует успокаивающе, но всё же вернулся к стулу.
Я не могла их вылечить — контроль эмоций был временным. Не давала советов — кто я такая, чтобы их давать? Но я была рядом. Иногда этого было достаточно.
Постепенно я стала частью этого места. Люди узнавали меня, приветствовали. Я чувствовала, что делаю что-то важное. Теперь каждый вторник и пятницу я приходила сюда после уроков, а иногда на выходных мы заглядывали сюда всей семьёй.
Но потом у Элис было видение.
И внезапно всё, что я построила, оказалось под угрозой.