Shadow прошлого

После того, как Виктор сорвался к Софии, внутри Даниила разгорелся пожар неясных, противоречивых чувств. Что с ним происходило, он и сам толком не понимал. Что-то выводило его из себя, лишало покоя, заставляло действовать импульсивно. София каким-то непостижимым образом влияла на него, будоражила его сознание, заставляя забыть о своей обычном хладнокровии.

Установленные недавно камеры стали его одержимостью. Даниил просматривал записи каждый день, надеясь увидеть что-то, что прольет свет на загадочную Софию. Но до сегодняшнего дня они лишь фиксировали её прекрасное тело, её грацию, её печальные глаза. А сейчас он чувствовал, что настал тот самый момент – момент X.

Бросив на стол небрежно скомканную красную купюру, он сорвался с места вслед за Виктором. Сел в машину, надавил на педаль газа, и машина, взревев мотором, сорвалась с места, словно дикий зверь, выпущенный на охоту. Почти мгновенно он уже был у своей роскошной квартиры, которая, казалось, насмешливо отражала хаос, царивший в его душе. Он ворвался внутрь и бросился к ноутбуку, открыл все экраны с камер, установленных в квартире Софии. И только на одном из них замер, потрясённый увиденным.

Гостиная была перевернута вверх дном, всё разбито, разломано. София сидела на осколках, вся в слезах, в истерике. То, что могло бы завести его раньше – её беспомощность, её уязвимость – сейчас вызвало у него какое-то странное, непонятное оцепенение. В голове всплыла безумная мысль: "Это сделал он... только он мог довести её до такого состояния. Никто другой."

С каждой секундой его негодование росло. Кто посмел причинить ей такую боль? Кто осмелился сломать её, уничтожить её красоту? Ярость захлестывала его, отравляя разум. Он сжимал кулаки до побеления костяшек, чувствуя, как внутри него закипает жажда мести.

Спустя всего несколько минут в квартиру ворвался Виктор. Даниил наблюдал за происходящим, словно за захватывающим спектаклем, впитывал каждое слово, каждое движение. Он слышал их голоса, видел их лица – полные боли, отчаяния и ненависти.

Она узнала... Она узнала всё. На ней не было живого места. Руки были изранены осколками, а моральное состояние – на грани гибели. Она умирала... И это был он, Даниил, кто довёл её до этого. Он хотел её сломить, подчинить, но вместо этого он, кажется, уничтожил её. И это осознание пронзило его, как удар кинжала, вызывая волну неведомой ему доселе муки.

Но даже сквозь боль, сквозь отчаяние, в его душе вспыхнуло странное, извращённое удовлетворение. Она была сломлена, да. Но теперь она была и его. И никто, никогда, не сможет её у него отнять.

А дальше последовал их поцелуй, отчаянный, словно последняя попытка удержаться за ускользающую реальность. Даниил наблюдал, как Виктор, сломленный и подавленный, выплеснул правду, назвав имя клиента. "Даниил". Это имя прозвучало в его голове, как вызов, как объявление войны.

Но самое странное было то, что на лице Софии не дрогнул ни один мускул. Она не удивилась, не испугалась, не рассердилась. Ничего. Её лицо было непроницаемым, словно маска. Что-то в ней сломалось, перегорело. Она стала другой – холодной, отстраненной, абсолютно нечитаемой. Та София, которую он знал, исчезла, оставив после себя лишь пустую оболочку.

Даниил почувствовал, как в его душу закрадывается тревога. Он рассчитывал на ярость, на отчаяние, на хоть какую-то реакцию. Он хотел видеть, как она страдает, как борется, как пытается вырваться из его паутины. Но вместо этого он увидел лишь пустоту. И эта пустота пугала его больше всего.

Что с ней? Что она задумала? Его план, тщательно выстроенный, казалось, дал трещину. Он больше не контролировал ситуацию, не понимал, что происходит в голове у этой женщины. И это бесило его, выводило из равновесия. Он привык быть хозяином положения, привык контролировать каждый свой шаг и каждый шаг своих врагов. А сейчас он чувствовал, что София ускользает от него, превращаясь в неуправляемую силу.

Но Даниил не собирался сдаваться. Он не мог позволить ей разрушить всё, что он так долго выстраивал. Он должен был вернуть контроль, должен был сломить её, подчинить её своей воле.

Кто убийца его брата? Эта мысль, словно заноза, застряла в голове Даниила, отравляя его разум. Он начал сомневаться во всём, в каждом своём решении, в каждом слове, произнесённом окружающими. Каждый раз, пытаясь найти ответ, он заходил в тупик, из которого, казалось, не было выхода.

Так чего теперь ждать Даниилу? София сама явится к нему, как покорная овечка, или же обрушит на него всю свою ярость? Что делать с Виктором? Куда давить, какие ниточки дёргать, чтобы он не прекращал сливать информацию, оставаясь его глазами и ушами в жизни Софии?

Под все эти мучительные размышления Даниил жадно затянулся сигаретой, выпуская клубы дыма, в надежде, что они потушат пожар, бушующий в его душе. Отчасти он понимал Софию, то, что с ней сейчас происходит. Предательство, боль, отчаяние – он сам не раз испытывал эти чувства. Но он не мог позволить ей сломаться, не мог допустить, чтобы она стала сильнее его.

Внезапный звонок мобильного телефона вырвал его из лабиринта мрачных мыслей. На экране высветился номер отца. К этому человеку Даниил не питал ничего, кроме презрения и ненависти. То, как он поступил с его братом, навсегда запечатлелось в его памяти, отравляя каждый день его существования.

"Слушаю," - грубо и отрывисто бросил Даниил в трубку.

"Чтобы через час был у Морроно дома, ясно тебе?" - прозвучал в ответ не менее грубый и властный голос отца. Он никогда не утруждал себя проявлением нежности или заботы. Возможно, отец и Даниила не любил, да и, скорее всего, никого, кроме себя. От него ли Даниилу достался этот жестокий, бесчувственный характер, который убивает всё вокруг, так что ничего не растёт возле него?

Морроно... Ещё один выродок, которому отец готов лизать ноги ради собственной выгоды. Грех не поступить так, ведь он влиятельный, сильно влиятельный, знаком с такими же шишками, как и он сам. Они познакомились ещё давно, в тех грязных играх, где на кону стояли власть, деньги и человеческие жизни.

Даниил сжал кулаки. Он ненавидел эти встречи, ненавидел эту продажную элиту, готовую на всё ради своих амбиций. Но он не мог ослушаться отца. Пока не мог. Он должен был играть по их правилам, выжидать момент, чтобы нанести удар, который разрушит их карточный домик власти.

"Буду," - процедил Даниил сквозь зубы, отключая вызов.

Он знал, что его ждёт в доме Морроно. Лицемерные улыбки, фальшивые комплименты и обсуждение грязных дел, от которых кровь стынет в жилах. Но он должен был выдержать это. Должен был стать частью этого мира, чтобы потом уничтожить его изнутри.

Знакомые отца часто люби собираться вечерами, это стало ритуалом для избранных. Дорогой виски лился рекой, обсуждения совместных проектов переплетались с коварными планами, как убрать с дороги конкурентов. Даниила Соколова, владельца 50% отцовских акций, часто выдергивали из сна, когда "нужна была его подпись" под каким-нибудь сомнительным предприятием.

Даниил ценил своё образование, полученное в лучших университетах, включая стажировку в Штатах. Он вырос в атмосфере строительства, высшей математики и глубокой физики. Но люди, окружавшие отца, вызывали у него лишь отвращение. Их цинизм и жажда власти казались ему примитивными и убогими.

Запрыгнув в машину, он с наслаждением услышал утробный рык мотора. Тяжёлая музыка, словно броня, оградила его от мерзких мыслей. Он сорвался с места, вдавив педаль газа. Ночная трасса глотала километры. В руке задымилась сигарета. Привычка, от которой он не мог избавиться. Каждая затяжка, как глоток яда, приглушала нарастающую тревогу. Дым, разъедающий легкие, казался меньшим злом, чем необходимость возвращаться в этот змеиный клубок.

Вскоре оказавшись снова в том же особняке, где он впервые встретился с Софией, Даниил вошел в помещение. Дворецкий вежливо и учтиво проводил его к нужному месту. Войдя в комнату, он ощутил, как атмосфера тут резко отличалась от других частей этого дома. Она была небольшой, но все в ней было пропитано своим особым уютом и тихим величием. Камин с тусклым огоньком тлевших дров создавал мягкое освещение, едва освещая темные углы. Несколько оббитых кожей диванов, стоявших по периметру комнаты, казались пережившими немало историй. В центре — два огромных книжных шкафа, покрытых тонкой пылью, как если бы здесь редко бывали чужие. На полу лежал медвежий ковер — не просто старый, а такой, что видел не одну эпоху.

«Доброй ночи», — сказал Даниил, голос его был холодным, но с явным намеком на поздний час его визита. В этих словах была не только формальность, но и легкая ирония. Он явно не ждал, что здесь окажется так поздно.

Присутствующие в комнате не сразу заметили его. Тишина была такой плотной, что его хмурый голос, который прервал этот застылый момент, заставил их вздрогнуть.

«О, Даниил, доброй, доброй ночи!» — откликнулся Морроно, его улыбка была натянутой, словно он слишком старался скрыть некоторое беспокойство. Его глаза блеснули — не от радости, а от чего-то другого, что Даниил не мог сразу понять. «Пойдем к нам, мне нужно познакомить тебя с новым членом нашей команды по проекту... Золото».

Даниил приподнял брови. В этот проект, казалось, брали всех, как в благотворительный фонд, и эти слова не звучали для него как приглашение, а как нечто более сложное.

«Савин Дмитрий Егорович», — представил его Морроно с каким-то оттенком торжественности, подталкивая Даниила к мужчине рядом.

Перед ним стоял человек средних лет, облаченный в строгий костюм. Его волосы уже начали седеть, что придавало его облику особую суровость, а карие глаза, по-своему проникающие, внимательно изучали Даниила, как если бы они пытались прочитать его с первого взгляда. Это был взгляд, в котором ощущалась не просто проницательность, а нечто большее — беспокойная жажда понять, что скрывается за фасадом.

Мужчина протянул руку. На его запястье сверкали дорогие, почти незаметные часы, минималистичные, но явно стоившие целое состояние. Рубашку застегивали бриллиантовые запонки, сверкавшие в свете тусклого огня, словно акценты на картине. Все в этом человеке говорило о том, что он был не просто частью этой компании, а частью чего-то гораздо более могущественного и жестокого.

Даниил протянул руку в ответ, чувствуя, как воздух в комнате сжался, становясь почти осязаемым. Его пальцы слегка дрогнули, когда их руки встретились, и это ощущение было чем-то больше, чем просто формальность. В этом рукопожатии было какое-то напряжение, как если бы этот жест стал частью игры, правила которой ему еще не были известны.

Даниил встретил взгляд Савина, и в нем вдруг промелькнуло странное, почти неуловимое ощущение узнавания. Что-то в этом человеке, в его резких, будто высеченных из камня чертах, в непроницаемом спокойствии, напоминало ему кого-то из далекого прошлого, но в другом, более холодном и беспощадном обличье. В Савине чувствовалась стальная воля, некая отстраненность, как у хищника, наблюдающего за добычей. Черт возьми, этот мужчина, казалось, знал что-то о нем, о том, чего он сам не хотел бы знать, какой-то темный секрет, погребенный глубоко внутри. Внутри у Даниила неприятно сжалось, словно от ледяного прикосновения, но он не дал этому ощущению вырваться наружу, сохранив на лице маску невозмутимости.

«Интересно, кто вы на самом деле?» — невольно подумал он, с трудом удерживая взгляд. В глазах Савина не было ни намека на ответ, лишь всепоглощающая пустота.

На столе, покрытом коричневой кожей, были уже разложены наброски чертежей, исчерканные пометками, таблицы расчетов с мелкими цифрами и сложными формулами, словно лабиринт, в котором легко заблудиться. Даниил хотел было внимательно изучить каждую деталь, понять суть проекта, но отец, не давая ему времени на осмысление, сунул под руки сложенный вдвое договор, отпечатанный на дорогой, плотной бумаге.

«Подпиши две последние страницы», - сказал отец тихо и непринужденно, будто речь шла о пустяке. В его голосе сквозила усталость, но взгляд оставался твердым и требовательным.

Даниил не имел привычки подписывать документы, не прочитав их от корки до корки, это было его принципом, выработанным годами упорной работы. Поэтому он изначально тщательно пробежал глазами текст. Там говорилось о том, что часть его личных акций компании также принимает участие в проекте, а в случае банкротства несет пропорциональные убытки, в отличие от остального капитала, застрахованного другими соглашениями. Далее шли еще пару пунктов, касающихся продажи данной недвижимости: в случае продажи все доходы делятся пополам, но лишь после вычета всех расходов и долгов. В тексте чувствовалась юридическая хватка, обходящая острые углы и защищающая интересы обеих сторон, но что-то все равно казалось Даниилу не совсем прозрачным.

Он сделал невольное движение, поджав губы, под давлением отцовского взгляда, под тяжестью ответственности за будущее компании, поставил свою роспись на обеих страницах. Шариковая ручка с серебряным отливом оставила четкий, уверенный росчерк, фиксирующий его решение.

После поставленной росписи раздался тихий звон хрустальных бокалов, наполненных искрящимся шампанским. Все чокнулись, поздравляя с успешным заключением сделки. Даниил, однако, воздержался, пригубив лишь немного воды. Алкоголь сегодня был явно лишним – слишком многое было поставлено на карту, чтобы позволить себе потерять ясность мысли.

Дальше последовали непринужденные разговоры, скользнувшие по поверхности политики, затрагивающие детали самого проекта и перспективы конкуренции. Обсуждали возможные риски и потенциальные выгоды, словно шахматисты, просчитывающие каждый свой ход.

В какой-то момент разговоры стали более открытыми, личными. Атмосфера за столом сгустилась, словно перед грозой. Глаза Савина заискрились недобрым огнем, а улыбка стала более загадочной, граничащей с насмешкой.

«Константин, слышал, потерял сына... Прошло уже так много лет, ты встал в строй, собрался?» – с нарочитой участливостью поинтересовался Савин, медленно вращая бокал в руке. Лицо отца мгновенно помрачнело. Разговоры об Алексее, его старшем сыне, были для него отталкивающей темой, которую он всячески избегал. Даниил еще с детства чувствовал некое призрение, даже отчуждение, отца к Алексею. Это было словно скрытая рана, которую никто не решался трогать. Он всегда подозревал, что причина кроется в том, что Алексей не был его биологическим сыном.

Отец нахмурился, словно от резкой боли. Он явно не желал продолжать этот разговор. "Это дела давно минувших дней, Дмитрий. Не думаю, что это имеет какое-то отношение к текущему проекту," - отрезал он с напускным спокойствием, в котором Даниил уловил нотки скрытого раздражения.

Савин, казалось, лишь этого и ждал. Он откинулся на спинку кресла, его взгляд буравил отца. "О, Константин, все имеет значение. Прошлое формирует настоящее. Потеря сына, особенно такого... талантливого, как Алексей, должна была сильно на тебя повлиять. Интересно, как эта трагедия отразилась на твоих решениях, на твоей способности доверять людям... Особенно молодым наследникам," - он бросил быстрый взгляд на Даниила, в котором тот уловил скрытую угрозу. Савин явно знал что-то, что давало ему преимущество в этом психологическом поединке.

Пламя вспыхнуло в глазах Даниила при упоминании его старшего брата, Алексея. В голове, словно из мутного омута, стали всплывать болезненные, рваные воспоминания, как осколки разбитого зеркала.

«Даниилу было пятнадцать лет. Тот ноябрьский день, туманный и дождливый, казался слишком тусклым и мрачным, словно специально созданным для их семьи. В плеере, кажется, играла какая-то меланхоличная песня The Cure, заглушая серый мир за окном. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, пытаясь убежать от реальности в мир музыки.

Вдруг, сквозь волны мелодии, прорвался резкий, оглушительный стук, как удар грома среди ясного неба. Резкий прилив адреналина испугал его, заставив вскочить и сорвать наушники. Мир вокруг внезапно стал пугающе тихим и настороженным.

Выйдя из комнаты, он услышал приглушенные, злобные ругательства отца. Это не было чем-то новым, обычным фоном их жизни, но в этот раз в его голосе звучала какая-то особенная ярость. Кроме того, из кабинета доносились глухие удары, заставившие сердце Даниила бешено заколотиться.

Движимый необъяснимым предчувствием, Даниил тихо подошел к двери кабинета. Она была приоткрыта лишь на небольшую щель, но этого хватило, чтобы увидеть разворачивающуюся внутри сцену.

Картина была отвратительной, вызывающей первобытный ужас. Отец яростно бил Алексея по лицу, удар за ударом, словно вымещая всю свою злобу. Удары были, скорее, пощечины, вложенные с садистским удовольствием, но и этого хватало, чтобы искалечить молодое, еще не окрепшее тело.

Переживания за брата, за этого вечно улыбающегося, несмотря ни на что, Алексея, стали невыносимыми. Даниил даже не понимал, как ему сейчас стоит поступить, что предпринять, чтобы остановить это безумие. Но дальше последовали слова, режущие слух, как осколки стекла.

«Ты выродок! Еще раз узнаю, что тебя видели в том районе – убью лично!» В этих словах, произнесенных с ледяной ненавистью, звучала неприкрытая угроза. Отец был чужим человеком для Алексея, всего лишь неудачным отчимом, заменившим настоящего отца, которого тот никогда не знал. Когда отец безумно влюбился в их общую мать, Алексей был крайне недоволен, чувствуя, что тот пытается занять место его отца. Но что-то манило отца к этой женщине, что-то заставило его пойти на такой поступок, принять чужого ребенка. Уже через три года родился Даниил. Наследник. Тот, чья кровь действительно свяжет отца с семьей.

«Пошел ты...» – совсем тихо, едва слышно, послышалось из кабинета. Слова Алексея звучали сквозь тяжелое, прерывистое дыхание. Из разбитой губы стекала кровь, и он пытался подняться, но отец грубо толкнул его ногой в грудь.

Алексей упал, бессильно раскинув руки.

Потом отец снова набросился на него, как голодный зверь, терзающий свою добычу.

Кровь. Кровь. Кровь его брата...»

Даниил вынырнул из транса воспоминаний, словно из ледяной воды, задыхаясь от нахлынувшей ненависти. Ненависти к этому миру, грязному и жестокому. Но еще сильнее он ненавидел отца. Адского ублюдка, которому плевать даже на собственных детей, для которого они – лишь пешки в его грязной игре. Видно, Даниилу не повезло, и часть этого отродья, этой генетической гнили, досталась и ему.

«Слышал, что тот связался с наркотиками...» – никак не мог угомониться Савин, словно нарочно тыча раскаленным железом в зияющую рану в сердце Даниила, и лишь вызывая нарастающее отторжение у отца.

Отец, уже готовый огрызнуться в ответ, возразить против этой грязной клеветы, был грубо перебит Даниилом, не привыкшим к подобной бесцеремонности.

«Дмитрий Егорович, попрошу закрыть эту тему. Иначе я сам ее закрою,» – произнес Даниил ледяным тоном, в котором слышалась сталь. Его глаза пылали чем-то больным, безумным, затаившимся глубоко внутри. Он чувствовал, как с трудом сдерживает рвущегося наружу зверя.

«Ох, что вы, прошу прощения, если задел...» – пробормотал Савин почти шепотом, примирительно подняв руки. Улыбка на его лице оставалась непроницаемой, словно маска, но в глубине глаз Даниил отчетливо увидел злорадные лучики счастья, словно тот получил удовольствие, нажав на больную точку.

В этот момент на телефон пришло смс от Виктора, его адвоката. Короткая, но тревожная просьба: "Срочно приезжай. Важный разговор." Был указан адрес, который Даниилу был незнаком. Впрочем, Даниил итак собирался покинуть это проклятое место.

Он лишь бросил отрывистое «Мне нужно идти» и, не прощаясь, развернулся и ушел, оставив отца, Морроно и Савина наедине со своими интригами.

На улице, под пронизывающим августовским ветром, Даниил нервно выкуривал сигарету за сигаретой, пытаясь унять дрожь в руках. Иначе он бы сорвался и убил первого встречного, кто попадется ему под руку. Ярость клокотала внутри, готовая вырваться наружу и уничтожить все вокруг.

«Что же теперь нужно этому адвокатишке?» – подумал Даниил, злобно затягиваясь сигаретой. Затушив окурок о тротуар, он сел в машину и направился по указанному в сообщении адресу. Что-то подсказывало ему, что разговор с Виктором не будет приятным.