8
Фукудзава зашел в темный зрительный зал.
За последние минуты произошло столько всего для него нового, что голова напоминала чугунный шар.
Правильно ли он поступил? Ответа не было. Фукудзава и забыл, когда в последний раз так из кожи вон лез ради другого человека. Но что если всё было зря? Что если через несколько дней Рампо поймет, что Фукудзава нагло его обманул?
«Но сколько счастья было в его улыбке…»
Только эта мысль и подкрепляла надежду телохранителя, что он не ошибся в своем решении.
Фукудзава шел по проходу и оглядывался по сторонам. Второй акт уже начался, поэтому лица всех зрителей были обращены к сцене. В глубине ее висел белый экран, на котором показывали пейзажи или дальний план «интерьера», если местом действия было помещение. Здешнее руководство не скупилось на крупный реквизит — столы, шкафы и прочие декорации, — но, видимо, на заднике решили сэкономить. Или с экраном было проще. Как бы то ни было, сейчас изображение на нем время от времени будто шло волнами, усиливая царящее на сцене напряжение.
Прямо перед экраном стоял главный герой и, глядя в пустоту перед собой — то есть в зрительный зал, — читал эмоциональный монолог.
В нем Мураками взывал к ангелу, от рук которого уже погибли несколько его товарищей.
Если Рампо прав, в этот самый момент где-то совсем рядом преступник готовился совершить убийство. Еще он сказал, чтобы Фукудзава находился где-нибудь поблизости, то есть, доверяя словам мальчика, телохранителю нужно было подойти как можно ближе к сцене.
Но кто осмелится убить человека на глазах нескольких сотен зрителей? И как он это сделает?
На входе в театр все зрители прошли полицейский досмотр, пронести оружие вроде пистолета никто не мог. А если это что-то маленькое, например, трубка с дротиками? Но до сцены далеко, а убийца вряд ли проходил подготовку, достойную ниндзя периода Сэнгоку.
Значит, он попытается прорваться на сцену? В этом случае Фукудзава, сидя в первом ряду, сможет моментально среагировать.
В любом случае, час настал. Преступление должно было вот-вот совершиться. Нельзя было ни на секунду ослаблять бдительность.
Фукудзава прислушался. Никто из зрителей не говорил. До него доносились лишь шорох одежды и тихое покашливание. Громче всех, разумеется, звучал голос молодого актера.
— Прости нас, о ангел, осененный нимбом войны! Иль яви миру смертных свой лик! — прочувствованно декламировал со сцены Мураками.
На нем были мешковатые одежды, потрепанные и грязные, подчеркивающие роль несчастного человека, измученного долгими годами скитаний. Но глаза его пылали неистребимым огнем жизни.
— Я не страшусь смерти! И если ты пришел судить нас, пронзи первой мою грудь! Тем самым священным мечом, что когда-то принадлежал мне!
Фукудзава не сбавлял шаг, но, тем не менее, следил за монологом Мураками. Он еще не забыл брошенное им высокомерное обещание «отнять чужую жизнь ради оттачивания актерского мастерства». Но стоило признать, играл он на голову выше всех остальных. Пламя в его глазах завораживало. Будто из них в любой момент могли пролиться кровавые слезы. Громкий голос не лишился чувственной хрипотцы, и слова его проникали в самое сердце, минуя разум. Куда делся тот самовлюбленный парень из гримерной? Даже выражение лица изменилось. Мимика, жесты — всё было другим. Можно было подумать, что на сцене стоял его брат-близнец.
Мураками вскинул руки.
— Я знаю! Знаю, почему ты не являешься мне! Ты хочешь оставить меня наблюдать, как мои друзья под страхом смерти растравляют сердца подозрениями и познают на себе всю боль и ненависть человеческого существования! Но не бывать этому, слышишь?! Я раскрою твой греховный замысел! Найду ключ к Райским вратам и представлю на Суд Божий твое завистливое сердце, что холоднее ледников Лимба…
Мураками осекся на середине фразы.
Из его груди, разорвав грубую ткань сценического костюма, вырвалось длинное, с взрослую руку, белое лезвие.
В следующий миг оно втянулось назад вглубь раны, из которой, сопровождаемый хлюпающим звуком, вырвался фонтан алой крови.
Молодой человек упал лицом вперед.
Никто не смел пошевелиться. Вообще хоть как-то среагировать. Нет… правильнее будет сказать, никто в зрительном зале пока еще не понял, что произошедшее не было частью спектакля.
Один лишь Фукудзава ощутил пробежавший по спине холодок ужаса.
Этого не было в сценарии.
Практически одновременно с падением Мураками Фукудзава сорвался с места.
Взлетев по ступенькам на сцену, он бросился к неподвижно лежащему актеру. Ткань на спине на глазах окрашивалась в красный. По полу вокруг быстро разливалась алая лужа.
Телохранитель окунул кончики пальцев в жидкость. Ее температура и запах были ему хорошо знакомы. Это была настоящая кровь, не искусственная из реквизита.
Мураками уже не дышал. Побелевшее лицо свело едва заметной судорогой. Фукудзава взял актера за запястье — пульс практически не прощупывался. Судя по расположению раны и тому, что лезвие прошло насквозь, молодого человека было не спасти.
Но…
Куда делось оружие?
— Вызовите «скорую»! — закричал Фукудзава в сторону боковых кулис. — И сообщите полицейским снаружи, пусть оцепят здание!
По зрительному залу побежал шепоток: «Что случилось? В чем дело?».
Фукудзава оглянулся. Он проверил сцену до начала спектакля, спрятать здесь лезвие было решительно негде.
Но нечто проткнуло грудь Мураками. Телохранитель видел это собственными глазами. Однако ничего похожего на длинное лезвие поблизости не было. Словно…
Словно это было дело рук невидимого ангела.
«Ангел обречет лицедея на истинную смерть».
На сцене оружия не было. Фукудзава наклонился и ощупал пол под телом Мураками, но ничего не обнаружил.
Остается верх.
Телохранитель запрокинул голову. Из-за слепящих софитов потолочные своды было практически невозможно разглядеть, но все же он заметил блеск какого-то металлического ящика. Часть декораций? Он находился прямо над тем местом, где стоял Мураками, может, это из него опустили лезвие?
Но куда оно испарилось потом? Его поднял назад кто-то, затаившийся под потолком? Невозможно — каким бы ярким ни был свет, человеческий силуэт Фукудзава бы не пропустил. Но в таком случае, где преступник?..
Внезапно в памяти вспыхнули слова Рампо: «Мне нужно, чтобы вы внимательно следили за зрителями!»
Фукудзава резко опустил голову и скользнул взглядом по рядам. Судя по выражению лиц зрителей, почти никто еще не осознал случившееся. Одна половина растерянно моргала, другая бросала осуждающие взгляды на ворвавшегося посреди спектакля на сцену телохранителя.
Убийца кто-то из них?
— Всем оставаться на местах! — закричал Фукудзава. — Это не постановка! Никому не двигаться! Оглянитесь вокруг себя! Если кто-то попытается сбежать или спрятаться — дайте знать!
Его слова зародили волнение, волны которого побежали по рядам, заражая весь зал: «Сообщить полицейским?.. Что он несет?.. Погодите, так это на самом деле?.. Но…»
Нарастающее недоумение оборвал истерический крик:
— Не-е-е-е-ет!!! Токио!!!
Из-за кулис на сцену выбежала одна из актрис, с которой Фукудзава разговаривал перед спектаклем. Не переставая голосить, она кинулась к Мураками.
— Нет! Этого не может быть! Нет! Не-е-е-е-е-е-ет!!!
Ее пронзительные вопли разнеслись по всему залу, послужив своего рода переключателем, вернувшим зрителей из мира фантазии в реальность. Кто-то испуганно закричал.
— Актера убили! Где-то здесь убийца!
— Стойте! Не двигайтесь! — попытался Фукудзава остановить тех зрителей, кто бросился к выходу, но его не слушали.
На их глазах закололи человека. Убили непонятным способом. И никто не мог гарантировать, что они не станут следующими — зрители руководствовались не разумом, а инстинктом, который призывал их бежать от опасности.
Фукудзава торопливо спустился со сцены. Преступник мог затеряться в толпе. Точнее не так: после убийства театр должны будут оцепить, то есть для него это был единственный шанс скрыться.
А значит, все, кто бежал, автоматически попадали под подозрение.
Фукудзава перехватил одного из спешащих к выходу зрителей и сбил его с ног. Но паника усиливалась. Телохранитель, не переставая кричать: «Успокойтесь!» и «Возьмите себя в руки!», с трудом сдерживал рвущуюся из зала толпу.
Всё больше напоминающую стадо обезумевших от страха животных…