Лилии и Розы
...
Иногда всё , что мы хотим найти , лежит на поверхности
Сад, в который вёл меня Вальтерион, начинался за высокой аркой, обвитой чёрной лозой.
Её листья напоминали руки, тянущиеся к утреннему свету — не к солнцу, как это делают обычные растения, — а будто жаждущие прикосновения теней, что ещё цеплялись за землю в утреннем тумане. Воздух становился прохладнее с каждым шагом, и чем дальше мы углублялись, тем сильнее мир казался отрезанным от остального замка. Пение птиц было приглушённым, почти призрачным, и только еле слышный шелест листвы под нашими шагами напоминал о том, что время ещё течёт.
— Этот сад был заложен задолго до моей семьи, — сказал Вальтерион, и его голос разрезал тишину, как шёлковый клинок. — Он помнит тех, чьи имена давно забыты. Но всё же, память у земли — длинная.
Я смотрела на его профиль, освещённый мягким сиянием утреннего солнца, пробивавшегося сквозь тонкую пелену облаков. Его лицо оставалось холодным, почти статуей, но во взгляде жила невыразимая тоска. Или, возможно, голод — не физический, но голод знания, истины, власти. Тот, кто хочет всё, не желает ничего терять.
Чем дальше мы шли, тем страннее становились растения. Кусты лилий имели лепестки, белые, как не осквернённые ничем, а бордовые розы будто шевелились, как если бы дышали. И когда Вальтерион проходил мимо них, их бутоны разворачивались, поворачиваясь к нему, словно подчинённые. Я чувствовала, как внутри всё холодеет.
Моя рука на мгновение скользнула к запястью, где под тонкой тканью платья скрывалась фальшивая метка — рисунок, выполненный той самой чернилами, что отец мне нарисовал. Пока она не вызывала реакции. Пока всё было под контролем.
— Элара, — голос Вальтериона стал мягче, почти интимным, и я вздрогнула. — Почему ты дрожишь? Этот сад пугает тебя?
Я заставила себя улыбнуться.
— Он... необычен. Красив, но пугающе живой.
Вальтерион остановился и медленно повернулся ко мне. Его глаза в утреннем свете сверкнули тем, что я не смогла распознать: это была смесь интереса, подозрения и, возможно... чего-то иного, чего я не хотела называть.
— Правда живёт в таких местах. Там, где красота граничит с ужасом. Где смерть рядом с жизнью. — Он медленно подошёл ближе. — Именно здесь она и пробуждается.
Я отступила, но он поднял руку и коснулся моего подбородка, поднимая моё лицо вверх. Его пальцы были холодны, но прикосновение странно успокаивало. Почти притягивало.
— Ты должна научиться не бояться, — прошептал он. — Или, по крайней мере, скрывать страх лучше.
Я не знала, что ответить. Но прежде чем я успела подобрать слова, он отвернулся и жестом подозвал меня следовать за ним. Мы прошли через арку переплетённых лилий и роз, подошли к алтарю.
Он возник словно из утреннего тумана: массивный, вырезанный из чёрного камня, с узорами, что напоминали шипы и кости. Местами они сливались в символы, которые я не могла расшифровать. И в какой-то момент мне показалось, что линии пульсируют, словно дышат вместе с садом.
— Это место, — сказал он, — не принадлежит ни богам, ни демонам. Оно принадлежит памяти. А память — самая опасная форма власти.
Я почувствовала, как волосы на затылке поднялись дыбом. Но прежде чем я успела спросить, что он имел в виду, я почувствовала чей-то взгляд.
Резко обернувшись, я увидела тень, скользнувшую между деревьев. Неуловимую, как дыхание. Но я узнала его — Кассильвар. Его чёрные волосы с белой прядью были видны лишь на миг. Он стоял там, в глубине сада, не двигаясь. Не прячась, но и не заявляя о себе. Просто наблюдая.
Сердце забилось чаще. Он следит за мной. Сдаст ли он меня?..
— Ты бледна, — сказал Вальтерион, вновь повернувшись ко мне. Его взгляд стал жёстче. — Что-то не так?
Я покачала головой.
— Просто... устала. Наверное, утро выдалось слишком насыщенным.
— Утро только началось, — прошептал он и вдруг, почти неуловимо, провёл пальцами по моему запястью.
Я замерла. Мгновение длилось вечность. Он смотрел на метку, но — ничего. Ни вопросов, ни реакции.
Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил.
И всё же, его прикосновение жгло, как ледяное железо.
В этот момент я снова почувствовала взгляд. Кассильвар не ушёл. Я знала это. Он ждал. Не вмешивался. Почему? Он знал, что метка фальшивая. И просто наблюдал, как я увязаю всё глубже?
И вдруг, из тени появился Дармон. Его шаги были бесшумны, но воздух словно содрогнулся от его присутствия. Его янтарные глаза, как пылающие угли, моментально нашли Кассильвара в глубине сада. Их взгляды встретились, и между ними пробежала искра. Без слов, без жестов — лишь напряжение, натянутое, как струна перед разрывом.
— Лорд Вальтерион, — холодно произнёс Дармон, не спуская глаз с тени среди деревьев. — У вас гость.
— Пусть смотрит, — ответил Вальтерион, не оборачиваясь. — У каждого свои способы искать истину.
Дармон склонил голову, но его взгляд всё ещё был прикован к Кассильвару. Что-то древнее, первобытное связывало их. Я чувствовала это.
И в этой утренней тишине, среди шевелящихся роз и запаха влажной земли, я поняла: в этом саду я больше не контролирую игру. Меня ведут. Я лишь фигура на чьей-то шахматной доске. И тот, кто тянет за нити, не торопится раскрывать карты.
Но и я не собиралась быть пешкой.
Дармон вдруг шагнул ближе к Вальтериону, его массивная фигура нависла над алтарём. Его голос понизился до шёпота, и я уловила лишь обрывки слов: «...нарушение... граница... срочно». Вальтерион нахмурился, его шрам у рта дрогнул, а тёмные глаза на миг вспыхнули чем-то, похожим на тревогу. Он кивнул, бросив на меня короткий взгляд, в котором смешались холод и что-то ещё — сожаление, может быть?
— Жди здесь, Эверия, — сказал он, его голос был твёрдым, но с лёгкой хрипотцой, от которой моё сердце невольно сжалось. — Я скоро вернусь.
Он повернулся, его плащ колыхнулся, и он последовал за Дармоном, чьи янтарные глаза мельком встретились с моими, прежде чем они исчезли за аркой из чёрной лозы. Их шаги растворились в шелесте листвы, и я осталась одна, окружённая розами, которые, казалось, шептались между собой, и лилиями, чьи лепестки мерцали в утреннем свете, как осколки стекла.
Я потерла руки, стараясь унять дрожь. Алтарь передо мной казался живым, его узоры из шипов и костей пульсировали в такт моему пульсу, хотя я знала, что это лишь игра света. Или магия этого места. Моя фальшивая метка молчала, холодная и неподвижная под рукавом платья, и я невольно коснулась её, проверяя, не выдаст ли она меня. Тишина сада была обманчивой, как затишье перед бурей, и я чувствовала, что не одна.
Шелест за спиной заставил меня обернуться, но слишком поздно. Тень скользнула ближе, и я ощутила холодное дыхание на затылке. Кассильвар. Его чёрные волосы, длиннее плеч, с белой чёлкой, отливавшей серебром в утреннем свете, колыхнулись, когда он шагнул из тени. Его жёлтые глаза, острые, как у хищника, поймали мой взгляд, и в них мелькнула искра — не угроза, но что-то более сложное, как будто он видел меня насквозь и находил это забавным.
— Одинока, Эверия? — его голос был ленивым, с мягкой насмешкой, но в нём чувствовалась тень тепла, которую он старательно скрывал. Он остановился в паре шагов, скрестив руки, его длинные пальцы постукивали по рукаву чёрного сюртука. — Сад не место для одиночества. Особенно для... таких, как ты.
Я выпрямилась, стараясь не показать, как его близость заставляет моё сердце биться быстрее. Он знал, что я не Эверия. Его взгляд, скользнувший по моему лицу, по чёрным волосам, а затем к запястью, скрытому платьем, говорил об этом яснее слов. Но он не сдаст меня — я чувствовала это. Ему это не нужно. Ему... интересно? Его жёлтые глаза задержались на мне чуть дольше, чем следовало, и в них мелькнула тень того же чувства, что я уловила в первую нашу встречу — притяжение, тщательно замаскированное под насмешку.
— Я не одинока, — ответила я, мой голос был твёрже, чем я ожидала, но дрожь в пальцах выдавала меня. — И я не боюсь садов. Даже таких.
Он улыбнулся, его губы изогнулись в асимметричной ухмылке, которая делала его одновременно пугающим и притягательным. — Не боишься? — переспросил он, шагнув ближе, так что я уловила запах его одежды — лилии, смешанные с чем-то терпким, как смола. — А стоило бы. Это место... — он обвёл рукой сад, — оно любит играть с теми, кто прячет тайны.
Я сглотнула, но не отступила, хотя его близость заставляла воздух казаться гуще. Его слова были как лезвие, приставленное к горлу, но он не нажимал. Не сейчас. Я знала, что он мог бы выдать меня одним словом, но вместо этого он смотрел, словно я была загадкой, которую он хотел разгадать. Или игрушкой, с которой он хотел поиграть.
— У всех есть тайны, — сказала я, мои голубые глаза встретили его жёлтые, и я вложила в взгляд всю силу, которую могла. — Даже у тебя, Кассильвар.
Его бровь дрогнула, белая прядь упала на лицо, и он медленно откинул её назад, не отводя глаз. — О, ты права, — произнёс он, его голос стал тише, почти интимным, но с острым краем. — Но мои тайны не заставляют меня дрожать. А твои? — Он наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось моего виска, и я почувствовала, как кровь побежала быстрее. — Они жгут, правда?
Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, чтобы удержать себя от шага назад. Он был слишком близко, его присутствие было как тень, которая обволакивает, но не душит. Я знала, что он не выдаст меня — не потому, что добр, а потому, что ему это не нужно. Ему нравилось смотреть, как я балансирую на краю. И, возможно, ему нравилось то, что он видел во мне — не Эверию, а меня, Элару, с её ложью и страхом.
— Если тебе так нравится играть в загадки, — сказала я, мой голос был тихим, но с вызовом, — почему бы не сыграть честно? Или ты боишься?
Его глаза вспыхнули, и на миг я подумала, что зашла слишком далеко. Но он лишь рассмеялся — низкий, хриплый звук, который смешался с шелестом роз. — Честность? — переспросил он, отступая на шаг, но его взгляд всё ещё держал меня, как цепи. — Здесь она стоит дорого, Эверия. Или как там тебя зовут. А, точно, Элара... — Он произнёс моё имя с приторной, но до боли приятной интонацией, словно смаковал каждую букву, и его жёлтые глаза блеснули, как у кота, поймавшего мышь, но решившего пока не кусать.
Я замерла, сердце пропустило удар. Он знал. Знал с самого начала. Но его улыбка, ленивая и опасная, говорила, что он не торопится раскрывать карты. Он шагнул ближе, почти вплотную, его сюртук коснулся края моего платья, и я почувствовала, как воздух между нами сгустился, словно перед грозой. Его рука поднялась, медленно, с кошачьей грацией, и его длинные пальцы скользнули к моим чёрным как уголь волосам. Он взял прядь, мягко, но с уверенностью, и стал крутить её между пальцами, словно играя с нитями судьбы.
Его прикосновение было лёгким, но от него по коже побежали мурашки, и я невольно затаила дыхание.
— Такие волосы, — произнёс он, его голос был низким, почти мурлыкающим, с той же насмешкой, что скрывала что-то глубже. — Как ночь. Подходят тебе, Элара. — Он слегка потянул прядь, его пальцы скользнули по ней, и я почувствовала, как тепло его руки контрастирует с утренней прохладой. Его жёлтые глаза не отрывались от моих, и в них мелькнула искра — не угроза, а любопытство, смешанное с чем-то, что он не хотел показывать. — Но знаешь, что забавно? — продолжил он, наклоняясь так близко, что я уловила аромат смолы и лилий, исходящий от него. — Тайны, которые прячут в волосах, всегда самые... заметные.
Я сжала зубы, стараясь не отвести взгляд, хотя его близость заставляла моё сердце колотиться, как пойманная птица. Он был как кот — своевольный, непредсказуемый, делающий только то, что ему вздумается. Ему было плевать, Эверия я или нет. Он играл, потому что мог. Потому что хотел. И всё же, в его прикосновении, в том, как он крутил мою прядь, было что-то, что выдавало его — тень притяжения, которую он маскировал своей вальяжной ухмылкой.
— Если ты так любишь замечать тайны, — сказала я, мой голос дрожал, но я вложила в него всю дерзость, на которую была способна, — почему бы не рассказать о своих? Или они слишком тяжёлые, чтобы их носить?
Его улыбка стала шире, но глаза сузились, и в них мелькнула искра, которая могла быть как восхищением, так и предупреждением. Он отпустил прядь, но не отступил, его пальцы на миг задержались у моего плеча, едва касаясь ткани платья. — О, Элара, — произнёс он, его голос был мягким, как бархат, но с острым краем, как когти. — Мои тайны — это игра, в которую ты пока не готова играть. Но твои... — он наклонился ещё ближе, его губы оказались так близко к моему уху, что я почувствовала тепло его дыхания, — твои я вижу. И они такие... хрупкие.
Я отступила на полшага, не потому, что боялась, а потому, что его близость была слишком тяжёлой, слишком... живой. Бордовые розы за его спиной шевельнулись, их лепестки задрожали, как будто смеялись над моим смятением. Алтарь позади казался ещё темнее в утреннем свете, его узоры пульсировали, словно вторя моему пульсу. Моя фальшивая метка молчала, но я всё равно коснулась запястья, словно проверяя, не ожила ли она под его взглядом.
— Ты играешь со мной, — сказала я, мой голос был тише, но в нём звучал вызов. — Но зачем? Тебе ведь всё равно, кто я.
Кассильвар выпрямился, его белая чёлка упала на глаза, и он лениво откинул её назад, его движения были текучими, как у зверя, который знает, что добыча никуда не денется. — Всё равно? — переспросил он, его тон был насмешливым, но в нём мелькнула тень чего-то искреннего. — Может быть. А может, мне просто нравится, как ты пытаешься держать маску. — Он сделал паузу, его жёлтые глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, и я почувствовала, как щёки вспыхнули, несмотря на утренний холод. — Она тебе идёт, знаешь. Но трещины в ней... — он щёлкнул пальцами, звук был резким, как удар хлыста, — они такие заметные.
Я стиснула зубы, стараясь не дать ему увидеть, как его слова задели меня. Он знал, что я не Эверия, и ему было плевать. И всё же, в его взгляде, в том, как он крутил мою прядь, было что-то, что говорило: ему не всё равно, что я — это я. Элара. Не Эверия. Но он никогда не скажет этого вслух.
— Если ты так хорошо видишь трещины, — сказала я, мои голубые глаза впились в его, — почему бы не попробовать их разбить? Или тебе не хватает смелости?
Его смех был низким, почти рычащим, и он откинул голову назад, позволяя белой пряди сверкнуть в утреннем свете. — Смелости? — сказал он, его голос был пропитан насмешкой, но глаза горели чем-то, что я не могла разгадать. — О, Элара, я не разбиваю игрушки, которые мне нравятся. — Он сделал шаг назад, но его взгляд всё ещё держал меня, как невидимая нить. — Пока.
Он повернулся, его чёрные волосы колыхнулись, и он шагнул в тень деревьев, его фигура растворилась среди лилий, чьи лепестки мерцали, как осколки. Я стояла, чувствуя, как холод сада проникает под кожу, а его слова эхом звучали в голове. Он не сдаст меня. Но он будет играть. И эта игра, я знала, может стоить мне всего.
Розы за моей спиной шевельнулись, их аромат стал гуще, почти удушающим. Алтарь, казалось, смотрел на меня, его узоры из шипов и костей дрожали в утреннем свете, как будто шептались о тайнах, которые я не могла понять. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и посмотрела туда, где исчезли Вальтерион и Дармон.
Что за нарушение? Что они скрывают? И почему Кассильвар, зная мою ложь, предпочитает молчать?
Шаги за спиной заставили меня напрячься. Я резко обернулась, ожидая увидеть Вальтериона с его холодным взглядом, Дармона с янтарными глазами или, хуже, Кассильвара, вернувшегося, чтобы продолжить свою игру.
Но вместо этого передо мной стояла очень пожилая женщина. Её спина была сгорблена, как будто годы придавили её к земле, а длинные седые волосы, заплетённые в неряшливую косу, свисали почти до пояса. Она стояла у куста бордовых роз, её морщинистые руки осторожно касались лепестков, и она что-то бормотала, словно разговаривала с цветами. Её голос был тихим, хриплым, как шелест сухих листьев, и я не могла разобрать слов. Она не смотрела на меня, будто я была частью сада — невидимой, незначительной.
Я замерла, наблюдая за ней. Её одежда, выцветший серый плащ, покрытый пятнами земли, сливалась с утренним туманом, а пальцы, тонкие и узловатые, словно ветви, гладили розы с такой нежностью, будто они были живыми существами. Лепестки шевелились под её прикосновением, и мне показалось, что они отвечают — не движением, а чем-то глубже, как будто сад слушал её.
Я шагнула ближе, мои шаги были почти бесшумными на влажной траве. Розы рядом с алтарём притягивали взгляд, их бордовые лепестки блестели, как кровь в утреннем свете. Я протянула руку, чтобы коснуться одного цветка, его лепестки казались такими мягкими, почти зовущими. Моя рука замерла в дюйме от бутона, когда резкий голос старухи прорезал тишину.
— Не трогай цветы! — её слова были как удар, хриплые, но полные силы, которая не вязалась с её хрупкой фигурой.
Я отдёрнула руку, сердце подпрыгнуло. Она не смотрела на меня, её взгляд всё ещё был прикован к розам, но её тон не терпел возражений. Я открыла рот, чтобы спросить, почему, но она снова заговорила, её голос стал тише, но всё ещё резким.
— Не трогай, — повторила она, её пальцы замерли на лепестке, словно успокаивая цветок. — Они не для тебя.
Я нахмурилась, чувствуя, как холод сада пробирается под кожу. — Почему? — спросила я, мой голос был осторожным, но в нём мелькнула искра вызова. — Что в них такого?
Она не ответила. Её губы шевелились, продолжая бормотать что-то, адресованное розам, а не мне. Я стояла, чувствуя себя лишней в этом странном ритуале. Её равнодушие ко мне было почти осязаемым, как будто я была тенью, не достойной её внимания. Но её слова, резкие и необъяснимые, зажгли во мне любопытство, смешанное с тревогой. Почему цветы нельзя трогать? Что она знает? И почему сад, казалось, слушает её?
Я отступила на шаг, мой взгляд скользнул к алтарю. Его узоры из шипов и костей, казалось, пульсировали сильнее, как будто реагировали на присутствие старухи. Моя фальшивая метка молчала, холодная и неподвижная, но я всё равно коснулась запястья, проверяя, не ожила ли она. Сад был живым, я чувствовала это, но он не говорил со мной. Не так, как с ней.
— Кто вы? — спросила я, мой голос был тише, чем я хотела, но в нём звучала настойчивость.
Старуха резко обернулась. Её глаза — широкие, безумные, с красноватой прожилкой в зрачке — впились в меня так, что я невольно отступила. Губы дёргались, и она почти выкрикнула, а потом зашептала, словно одновременно спорила с кем-то невидимым и убеждала меня:
— Ты не первая... и не последняя... всё повторяется... снова... и снова... Беги! — её голос сорвался на резкий шипящий крик. — Беги, дурная!
Сердце забилось в горле, и я, не понимая ни слова, почти инстинктивно рванулась к выходу. Трава под ногами была скользкой, туман стелился по коленям. Сад казался плотным, тяжёлым, как сон, от которого невозможно проснуться.
Я выскочила к каменным ступеням поместья, но нога предательски соскользнула. Мир дёрнулся — и вдруг чьи-то руки крепко обхватили меня за талию, удерживая от падения. Его руки были горячими, почти обжигающими сквозь тонкую ткань моего платья. Дармон. Я замерла, чувствуя, как его пальцы уверенно, но аккуратно удерживают меня, не давая упасть. Мы встретились взглядами — его янтарно-оранжевые глаза, тёплые, как угли, поймали мои, и на секунду в них мелькнуло что-то, что он тут же спрятал, словно это было лишним. Моё сердце странно отозвалось на это, сбившись с привычного ритма.
Я не заметила, как моя ладонь скользнула по его руке — лёгкое, почти невинное касание. Дармон моргнул, будто очнулся от собственных мыслей, резко отстранился и откашлялся.
— Осторожнее, — тихо произнёс он, и его голос стал чуть мягче, чем обычно. — Вас куда-то проводить? Может... в библиотеку?
Я кивнула, стараясь вернуть себе спокойствие.
— В библиотеку, — повторила я, словно пробуя слово на вкус.
Мы шли молча. Коридор, ведущий к библиотеке, тянулся длинной чередой арочных окон, за которыми утренний свет ложился холодными полосами на мраморный пол. Дармон шёл чуть впереди, и я ловила себя на том, что невольно наблюдаю за его походкой — уверенной, но не напыщенной, с лёгкой напряжённостью, будто он всё ещё держал себя в узде.
Когда он толкнул тяжёлую дубовую дверь, я впервые увидела библиотеку поместья. И остановилась. Передо мной раскинулось пространство, настолько огромное, что я на секунду усомнилась, что мы всё ещё в том же доме. Потолки терялись в полумраке, поддерживаемые массивными колоннами, а высокие стеллажи тянулись на несколько уровней вверх. Лестницы с коваными перилами вились между этажами, соединяя уровни, и откуда-то сверху свисали тусклые светильники, в которых колыхался мягкий золотой свет. Запах здесь был густой — смесь старой бумаги, дерева, лёгкой пыли и чего-то ещё, чуть пряного, будто здесь когда-то разлили редкое вино.
— Впечатляет, — тихо сказала я, больше себе, чем ему.
Дармон лишь коротко усмехнулся.
— Здесь можно потеряться. Но я уверен, вы справитесь.
Он провёл меня чуть дальше, к широкому столу у окна, заваленного стопками книг.
— Если что-то понадобится — скажите.
Я хотела спросить, часто ли он сам сюда заходит, но он уже делал шаг назад, словно нарочно оставляя меня наедине с этим пространством.
— Думаю, вы найдёте всё, что ищете, — добавил он, и в его словах было что-то, что я не смогла разобрать.
А потом он ушёл. Я осталась одна.
Я начала бродить между стеллажами. Деревянные лестницы скрипели под ногами, когда я поднималась на второй ярус, где книги казались ещё старше. Пальцы скользили по корешкам, оставляя на коже след от холодной пыли. Я искала... сама не знала что. Может, что-то о метках. Или о ритуалах. Или о том, как снять проклятие.
В голове всплывал образ метки на запястье моей сестры. Та же, что сейчас я рисую на себе — фальшивая, но пугающе похожая на настоящую. Если кто-то узнает... Особенно он.
Я потянулась к тяжёлому фолианту в переплёте из тёмной кожи, на котором серебром были выведены слова на языке, который я почти не знала. Книга оказалась неожиданно тёплой на ощупь, как будто её недавно кто-то держал. Я листала страницы, но мысли уплывали. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.
Сквозь переплетение стеллажей, в самом конце зала, я заметила что-то. Точнее — кого-то. Он сидел в глубоком кресле, повернувшись полубоком к свету из узкого окна. На коленях лежала раскрытая книга, одна его рука всё ещё покоилась на странице, а в другой — пустой бокал. Он спал, но сон его был неглубоким, почти настороженным.
Чёрные волосы чуть длиннее плеч мягко падали на лицо, но часть чёлки была белой, как выгоревшая от луны прядь. Эта белая нить выделялась особенно резко на фоне тёмных прядей, придавая ему вид кого-то... выбравшегося из сна, но не до конца. Я заметила его глаза — закрытые, но я помнила их цвет. Жёлтые. Не просто золотистые, а холодно-жёлтые, как взгляд хищника в тени.
Кассильвар.
Я замерла, не решаясь приблизиться. Никто, кроме него, не знает, кто я на самом деле. И это знание висело между нами как тонкая, но острая нить. Мне казалось, если я сделаю шаг, он откроет глаза. И я не была уверена, хочу ли этого.
Но, словно почувствовав мой взгляд, он шевельнулся. Его ресницы дрогнули, и жёлтые глаза медленно открылись, поймав мои. На миг в них мелькнула сонная лень, но тут же сменилась знакомой искрой — той самой, что я видела в саду, смесью насмешки и чего-то более тёплого, почти опасно притягательного. Он не торопился вставать, лишь слегка наклонил голову, позволяя белой пряди упасть на щеку.
— Элара, — произнёс он, и его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, как будто он всё ещё не до конца проснулся. — Ты ведь не собиралась меня разбудить, правда? — Его губы изогнулись в той самой асимметричной улыбке, которая заставляла моё сердце биться быстрее, чем хотелось бы. Он отложил книгу на столик рядом, бокал звякнул, коснувшись дерева, и он медленно поднялся, его движения были текучими, почти кошачьими.
Я сглотнула, стараясь удержать голос ровным.
— Я не знала, что ты здесь, — сказала я, и это было правдой. Но мои слова прозвучали тише, и его улыбка стала чуть шире, словно он уловил эту слабость.
— Не знала? — переспросил он, шагнув ближе. Свет из окна падал на его лицо, подчёркивая резкие скулы и жёлтые глаза, которые, казалось, видели меня насквозь. — А мне кажется, ты искала что-то... или кого-то. — Он остановился в паре шагов, но этого расстояния было достаточно, чтобы я почувствовала, как воздух между нами сгущается. Запах смолы и лилий, который я помнила из сада, снова коснулся меня, и я невольно вдохнула глубже.
— Я искала ответы, — ответила я, стараясь вложить в голос твёрдость, но мои пальцы невольно сжались, выдавая напряжение. — А ты, похоже, просто спишь в библиотеках.
Он рассмеялся — тот же низкий, хриплый смех, который я слышала в саду, но теперь в нём было что-то мягче, почти тёплое. — Сплю? — сказал он, наклоняясь чуть ближе, так что его белая чёлка почти коснулась моего лба. — Нет, Элара, я жду. — Его голос понизился, стал почти шёпотом, и в нём мелькнула лёгкая страсть, как искра, которая не разгорается в пламя, но обжигает. — Жду, когда ты сделаешь что-нибудь... интересное.
Моё сердце пропустило удар. Его близость была как магнит — я хотела отступить, но ноги не слушались. Его жёлтые глаза скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, и я почувствовала, как щёки вспыхнули. Он знал, что делает. Знал, что его слова, его взгляд, его лёгкое, почти небрежное касание моего рукава — всё это тянет меня ближе, несмотря на страх.
— И что, по-твоему, я должна сделать? — спросила я, мой голос был тише, чем мне хотелось.
— Не сближайся с Вальтерионом.
Его голос стал ниже, будто слова предназначались только мне, хотя в комнате никого больше не было.
— Почему? — я не могла удержаться, чтобы не спросить. — Он ведь... ничего мне не сделал.
Он откинулся на спинку кресла, но глаза не отвёл. Казалось, он подбирает слова, но ни одно из них не проходит сквозь его губы.
— Просто запомни, — тихо, почти с нажимом.
— Ты всегда так... таинственно уходишь от ответа? — я прищурилась в ответ, стараясь поймать хоть тень эмоций на его лице.
Он не улыбнулся. Вместо этого поднялся, подошёл ко мне так близко, что я почувствовала, как тень от его фигуры поглотила меня. Его пальцы коснулись моего подбородка — лёгкое, но твёрдое прикосновение. Он прищурил взгляд, словно хотел заглянуть глубже, чем я готова была позволить.
— Ты ещё слишком мало понимаешь, Элара, — сказал он тихо. — И я не уверен, что хочу, чтобы ты поняла.
Сердце моё стукнуло быстрее, но я не отвела взгляда. И он ушёл, не сказав ничего.