Тайна I
Всё тайное, всегда становиться явным.
...
Библиотека обволакивала меня, как старый сон, который не отпускает. Светильники над головой покачивались, их золотой свет дрожал на стеллажах, отбрасывая длинные тени, которые казались живыми. Я сидела за широким столом у окна, заваленным книгами, чьи кожаные переплёты пахли пылью и чем-то сладковатым, как застарелая смола. За окном утренний свет давно сменился серым сумраком полудня, но я не замечала, как время ускользает. Часы где-то в глубине зала тикали, но их звук был далёким, словно из другого мира.
Я искала что-то — ответ, намёк, хоть крупицу правды о метке змеи, что я каждый день рисовала на запястье, или о поместье, которое дышало, как живое существо. Книги... Их страницы, пожелтевшие и хрупкие, о древних ритуалах, о проклятиях, о богах, которых никто уже не помнит, но ни одна не говорила прямо. Я листала очередной фолиант, его текст был испещрён символами, похожими на те, что я видела на алтаре в саду, но они ускользали от понимания, как вода сквозь пальцы. Моя голова гудела, мысли путались, но я упрямо тянулась к следующей книге, словно надеялась, что она раскроет всё.
«Что я вообще ищу?» — подумала я, откидываясь на спинку стула. Веки отяжелели, но я мотнула головой, прогоняя сонливость. Взгляд упал на запястье, где чернила метки змеи начали бледнеть, проступая пятнами, как старая краска. Я нахмурилась. Если кто-то заметит, что она ненастоящая, весь мой план рухнет. На столе, среди разбросанных бумаг и свечей, стояла маленькая чернильница, её стекло поблёскивало в свете лампы. Я не знала, чья она, но это не имело значения. Я взяла тонкую кисть, лежавшую рядом, и аккуратно подновила линии змеи, проводя по коже плавные изгибы. Чернила были холодными, их запах отдавал железом и чем-то горьким, но рисунок снова стал чётким, почти живым. Я смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее — не от страха, а от странного предчувствия, будто я только что повторила чей-то ритуал, не понимая его смысла.
Я вернулась к книгам. Часы тикали, тени удлинялись, а я всё глубже погружалась в тексты, которые обещали больше, чем давали. Одна книга рассказывала о древних клятвах, связанных с кровью и землёй, но ничего о змеях. Другая описывала алтари, подобные тому, что я видела в саду, но их назначение оставалось загадкой. Я переворачивала страницы, мои пальцы оставляли следы в пыли, а в голове крутился голос старухи из сада: «Ты не первая и не последняя... всё повторяется...» Что она имела в виду? И почему её слова звучали как предупреждение, от которого я не могла отмахнуться?
Время текло незаметно. Я не чувствовала, как часы складывались в вечность, как свет за окном становился глуше, а воздух в библиотеке — тяжелее. Мои глаза слипались, но я заставляла себя читать дальше, цепляясь за каждое слово, которое могло бы дать хоть малейший намёк. Я потянулась к очередной книге — тонкой, в переплёте из чёрной кожи, почти невесомой. Она лежала в стороне, будто кто-то нарочно спрятал её среди более массивных томов. На обложке не было названия, только выдавленный символ — змея, точь-в-точь как метка на моём запястье.
Я замерла, чувствуя, как кровь прилила к вискам. Это не могло быть совпадением. Я открыла книгу, но страницы были пустыми — ни текста, ни рисунков, только пожелтевшая бумага, пахнущая сыростью. Но между последними страницами что-то хрустнуло. Я осторожно раздвинула листы и нашла конверт. Старый, потрёпанный, с восковой печатью, на которой была та же змея, что и на обложке. Мои пальцы дрожали, когда я сломала печать. Внутри — ничего. Пустота. Только гладкая внутренняя сторона конверта, чуть пожелтевшая от времени.
Я сидела, глядя на пустой конверт, и в голове кружились вопросы. Почему он пуст? Кто его оставил? И почему змея, такая же, как моя метка? Я провела пальцем по восковой печати, её края были неровными, словно кто-то сломал её до меня, а потом запечатал снова. Мысли путались, усталость накатывала волнами. Я откинулась на стуле, положив голову на руки, и не заметила, как веки сомкнулись.
Сон пришёл незаметно. Я видела сад, но он был другим — тёмным, с розами, которые светились, как угли, и алтарём, чьи узоры двигались, как живые. Старуха стояла там, её глаза горели красным, и она шептала: «Беги... беги...» Я хотела спросить, от чего, но голос не слушался. А потом я почувствовала чьё-то присутствие за спиной — не старуху, не Вальтериона, не Дармона. Кассильвар? Его запах — смола и лилии — коснулся меня, и я обернулась, но там была только тень.
Я проснулась от звука. Тихий скрип, словно кто-то ступил на деревянную лестницу в глубине библиотеки. Моя голова лежала на столе, щека прижалась к раскрытой книге, а пустой конверт всё ещё был зажат в руке. Светильники потускнели, и библиотека казалась темнее, чем раньше. Я выпрямилась, сердце стучало, но не от страха — от ожидания. Кто-то был здесь? Или это просто старый дом играл со мной, как сад?
Я посмотрела на конверт. Его пустота казалась насмешкой, но змея на печати смотрела на меня, как живая. Я сунула конверт в карман платья и встала, чувствуя, как усталость тянет плечи вниз. Но что-то внутри — упрямство, любопытство, может быть, надежда — заставило меня шагнуть к стеллажам. Если ответы есть, они здесь. И я найду их, даже если это будет стоить мне ещё одной ночи без сна.
Тёмные стеллажи в дальнем углу библиотеки манили, их тени сливались с полумраком, как будто скрывали что-то, чего не касался свет. Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как половицы под ногами слегка прогибаются, издавая еле слышный скрип. Воздух здесь был гуще, пах старым деревом и чем-то металлическим. Я протянула руку к одной из книг, её корешок был потёртым, без надписей, но что-то в ней казалось важным. Мои пальцы почти коснулись кожи переплёта, когда чья-то рука резко схватила моё запястье.
Я ахнула, обернувшись. Вальтерион. Его пальцы сжимали мою кожу требовательно, почти больно, и его тёмные глаза, холодные, как лёд, впились в мои. На миг мне показалось, что он сейчас выдернет меня из этого угла библиотеки, как ребёнка, забравшегося туда, куда нельзя. Но его хватка внезапно смягчилась, хотя он не отпустил меня. Его большой палец чуть сдвинулся, почти лаская край моего запястья, где чернила змеи всё ещё были влажными.
— Туда не нужно идти, — сказал он, его голос был низким, с хрипотцой, которая пробирала до костей. В нём не было просьбы — только приказ, завёрнутый в бархат.
Я попыталась выдернуть руку, но не так сильно, как могла бы. Что-то в его взгляде — не угроза, а что-то глубже, почти как предупреждение — заставило меня замереть. Почему он здесь? И почему так смотрит? Я чувствовала тепло его пальцев, контрастирующее с холодом библиотеки, и это тепло путало мои мысли.
— Я только... смотрю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он дрогнул, выдавая мою неуверенность.
Вальтерион не ответил сразу. Его глаза, тёмные, с проблеском чего-то неуловимого, скользнули по моему лицу, задержавшись на губах, а затем вернулись к моим глазам. Он шагнул ближе, и я невольно отступила, пока моя спина не коснулась стеллажа. Книги за мной чуть сдвинулись, издав тихий шорох, как будто они тоже слушали.
— Ты не понимаешь, во что лезешь, — произнёс он, и его голос стал тише, но тяжелее, словно он пытался вложить в слова больше, чем хотел сказать. Он всё ещё держал моё запястье, и я чувствовала, как его пальцы слегка сжались, будто он боролся с желанием потянуть меня ещё ближе.
Я упёрлась ладонью в его грудь, пытаясь сохранить расстояние, но ткань его сюртука была тёплой под моими пальцами, и я уловила слабый запах — кожа, дым и что-то острое, как зимний ветер. Почему он так близко? И почему я не отталкиваю его сильнее? Мысли путались, но я заставила себя поднять подбородок, встречаясь с его взглядом.
— Тогда объясни, — сказала я, и в моём голосе прозвучала искренняя настойчивость. — Что там, за этими стеллажами? Что ты скрываешь?
Он вдруг потянул меня на себя — резко, грубо, так что я чуть не споткнулась, и наши лица оказались так близко, что я видела тень его ресниц и шрам у уголка рта, который дрогнул, когда он заговорил. Его глаза горели, но не гневом — чем-то другим, что я не могла назвать. Страстью? Тревогой? Или чем-то, что он сам не хотел признавать?
— Почему ты такая... упрямая? — выдохнул он, и его голос был пропитан странной смесью раздражения и чего-то ещё, что звучало как требование подчинения. Каждое слово падало, как камень, и я чувствовала, что он ждёт, что я опущу глаза, отступлю, подчинюсь. Но в его тоне, в том, как он наклонился чуть ближе, было что-то ещё — почти как восхищение, скрытое за холодной маской.
Я не отвела взгляд. Моя грудь поднималась быстрее, чем мне хотелось, и я знала, что он это замечает. Его пальцы всё ещё держали моё запястье, и я чувствовала, как тепло его руки просачивается в мою кожу, мешая думать. Он хочет, чтобы я остановилась. Но почему? И почему он смотрит так, будто я — загадка, которую он не может решить?
— Может, потому, что мне надоело быть в темноте, — ответила я, и мой голос был тише, чем я хотела, но в нём звенела искра вызова. — Ты знаешь больше, чем говоришь, Вальтерион. И я устала от твоих загадок.
Его брови сдвинулись, тень хмурости легла на его лицо, делая его черты ещё резче в тусклом свете библиотеки. Он шагнул ближе, почти вплотную, так что я чувствовала тепло его тела, и воздух между нами стал густым, как перед грозой. Его запах — кожа, дым, зимний ветер — окутал меня, и я невольно вдохнула глубже. Он наклонился, его губы оказались так близко к моему уху, что я ощутила тепло его дыхания, когда он зашептал:
— Почему ты отталкиваешь меня? — его голос был низким, почти мурлыкающим, но с острым краем, который заставлял кожу покрываться мурашками. Его пальцы на моём запястье сжались чуть сильнее, не больно, но достаточно, чтобы я не могла вырваться, не приложив усилий. А затем его другая рука медленно, почти осторожно, скользнула по моей талии, её тепло просочилось сквозь ткань платья, и я почувствовала, как моё тело невольно отозвалось — не страхом, а чем-то, что я не хотела называть.
Он играет со мной? Или это не игра? Мысли кружились, как листья в ветре, но я не могла отвести взгляд от его глаз, которые теперь были так близко, что я видела в них тёмные искры, словно звёзды в ночном небе. Его рука на моей талии не сжимала, а лежала легко, но с уверенностью, как будто он знал, что я не оттолкну его. И я неоттолкнула. Не сразу. Моя ладонь всё ещё лежала на его груди, и я почему то не могла уловить его биение сердца.
— Я не отталкиваю, — сказала я, и мой голос был едва слышен, но в нём звучала не слабость, а вызов, смешанный с чем-то, что я сама не могла понять. — Я просто хочу знать правду.
Он замер, его глаза сузились, и на миг мне показалось, что он сейчас отступит. Но вместо этого его пальцы на моей талии чуть сдвинулись, словно проверяя, останусь ли я на месте. Его дыхание коснулось моего виска, и я уловила лёгкую дрожь в его голосе, когда он заговорил снова, всё ещё шёпотом:
— Правда... — он сделал паузу, словно пробуя слово на вкус. — Она не всегда то, чего ты ждёшь, Эверия. — Он произнёс это имя — не моё — с лёгким нажимом, будто напоминая мне о моей лжи. Его рука на моём запястье чуть ослабла, но не отпустила, а его взгляд, тяжёлый и внимательный, будто пытался разглядеть, кто я на самом деле.
Я почувствовала, как конверт в кармане платья прижался к моему бедру, его края тёрлись о ткань, напоминая о пустоте внутри. Он знает? Или это просто его манера держать всех в клетке своих загадок? Моя рука на его груди дрогнула, но я не убрала её, позволяя пальцам лежать там, где я чувствовала тепло его тела. Почему я не отстраняюсь? — спросила я себя, но ответа не было. Только его близость, его запах, его голос, который всё ещё звучал в моих ушах, как эхо.
Я рванулась прочь, не оглядываясь, не давая себе времени передумать. Мои шаги гулко отдавались в библиотеке, половицы скрипели под ногами, а тени стеллажей, казалось, тянулись за мной, как живые. Сердце колотилось, не от страха, а от смеси ярости и смятения, которые я не могла разделить. Почему он так со мной? И почему я позволила ему? Мысли путались, но я не останавливалась. Я выбежала из библиотеки, почти задев плечом тяжёлую дубовую дверь, и оказалась в коридоре, где свет из арочных окон падал холодными полосами на мраморный пол.
Дармон стоял у лестницы, его массивная фигура выделялась на фоне серого света. Его янтарные глаза мельком поймали мои, но я не замедлила шаг, не ответила на его взгляд. Не сейчас. Не могу. Я пронеслась мимо, чувствуя, как его присутствие давит, как будто он мог остановить меня одним движением. Но он не сделал ничего, только повернул голову, провожая меня взглядом. Его молчание было тяжелее слов, но я не хотела думать об этом.
Лестница скрипела под моими ногами, пока я взлетала по ней, хватаясь за холодные перила, чтобы не споткнуться. Мои чёрные волосы, выбившиеся из косы, липли к шее, а платье цеплялось за ноги, но я не сбавляла темп. Я хотела оказаться как можно дальше от библиотеки, от Вальтериона, от его прикосновений, которые всё ещё горели на моей коже.
Он не имеет права. Никто не имеет. Но в глубине души что-то шептало, что я сама позволила этому случиться, и этот шёпот был хуже всего.
Я ворвалась в свою комнату, хлопнув дверью так, что стёкла в окнах задрожали. Ключ в замке повернулся с резким щелчком, отрезая меня от мира за дверью. Моя грудь вздымалась, дыхание сбивалось, и я прижалась спиной к двери, словно боялась, что кто-то войдёт следом. Комната была холодной, несмотря на огонь, тлевший в камине. Тени от пламени плясали на стенах, делая всё вокруг зыбким, как во сне. Я провела рукой по лицу, пытаясь собраться. Дыши, Элара. Просто дыши.
Моя рука скользнула в карман, и я нащупала конверт. Его грубая бумага тёрлась о пальцы, а символ змеи на восковой печати, казалось, смотрел на меня, как в библиотеке. Я шагнула к столу у окна, где лежали мои вещи — перо, чернильница, несколько свитков. Я выложила конверт на стол, его края чуть загнулись, словно он устал от времени. Мысль мелькнула, как искра, и я замерла, глядя на него. Что, если там что-то есть? Что-то, чего я не вижу?
Я обернулась к тумбочке у кровати, где стояла свеча — толстая, с потёками воска, пахнущая мёдом и дымом. Рядом лежала коробка спичек, её деревянная крышка была потёртой, словно ею пользовались годами. Я взяла свечу и спички, вернулась к столу и поставила свечу рядом с конвертом. Спичка зашипела, когда я чиркнула ею, и слабый огонёк заплясал, отбрасывая тёплый свет на пожелтевшую бумагу. Я поднесла его к фитилю, и свеча ожила, её пламя задрожало, как будто знало, что я собираюсь делать.
Я взяла конверт, мои пальцы чуть дрожали, но не от усталости, а от предчувствия. Если там ничего нет, зачем его запечатали? Я снова открыла его, хотя уже знала, что внутри пусто. Но что-то — упрямство, интуиция, или, может быть, отголосок слов старухи из сада — заставило меня поднести конверт к свече. Я держала его над пламенем, осторожно, чтобы бумага не загорелась, позволяя теплу коснуться внутренней стороны. Иногда тайны прячутся там, где их не ждёшь. Я поворачивала конверт, наблюдая, как свет свечи играет на его поверхности, и ждала, надеясь, что тепло проявит что-то — буквы, символы, хоть что-то.
Пламя дрожало, тени на столе шевелились, и я чувствовала, как сердце бьётся в такт их движению. Конверт оставался пустым, но я не могла остановиться. Там должно быть что-то. Должно. Запах воска и бумаги смешивался с холодным воздухом комнаты, и я вдруг уловила другой запах — смолы и лилий, как эхо присутствия Кассильвара, хотя его здесь не было. Или был? Я обернулась, но комната была пуста, только тени камина продолжали свой танец.
Я снова посмотрела на конверт, поднеся его ближе к свече. Пламя лизнуло край бумаги, и я отдёрнула руку, боясь, что она загорится. Но в этот момент на внутренней стороне конверта что-то проступило — слабые, почти невидимые линии, как будто кто-то писал чернилами, которые скрылись с годами. Мои глаза расширились, дыхание замерло. Это оно? Я наклонила конверт, позволяя свету свечи скользить по бумаге, и линии стали чётче, образуя слова, которые я пока не могла разобрать. Но они были там. Тайна.
И тогда меня накрыло. Не радость от находки, не облегчение, а тяжёлая, душная волна непонимания, осуждения и гнева, которая поднялась из глубины, где я так долго прятала свои мысли о сестре. Эверия. Она должна была быть здесь. Не я. Её с детства готовили к этому — к поместью, к ритуалам, к браку, который я никогда не хотела. Она знала, что её ждёт, учила слова, улыбки, жесты, чтобы стать идеальной невестой, идеальной жертвой. А я? Я была той, кто бегал по полям, пачкал руки землёй, смеялся над идеей замужества, пока отец не посмотрел на меня с той самой тенью в глазах и не сказал: «Теперь твоя очередь, Элара.»
Почему она ушла? — думала я, глядя на конверт, но видя перед собой её лицо — такое похожее на моё, но с мягкими чертами, с улыбкой, которой я никогда не могла подражать. Она сбежала, оставив меня, как овцу на забой, зная, что я не готова, что я не хочу этого.
Она бросила меня. Гнев кипел в груди, сжимая лёгкие, как будто комната стала теснее. Я злилась на неё за то, что она выбрала себя, за то, что её свобода стала моими цепями. И всё же, где-то в глубине, я не могла её ненавидеть. Она боялась. Как и я. Но это не отменяло того, что она оставила меня одну — с меткой, которую я рисую каждое утро, с ложью, которая жжёт язык, с Вальтерионом, чьи прикосновения всё ещё горели на моей коже.
Я отложила конверт, мои пальцы дрожали, но теперь не от предчувствия, а от этой бури внутри. Почему я должна платить за её выбор? Я хотела кричать, разбить что-нибудь, но вместо этого просто сидела, глядя на пламя свечи, которое дрожало, как моё дыхание. Конверт лежал передо мной, его проступающие линии манили, но я не могла заставить себя снова взять его. Что, если это ловушка? Что, если Эверия знала? Мысль кольнула, как игла. Знала ли она о змее, о поместье, о том, что меня ждёт?
Я провела рукой по волосам, откидывая их назад, и почувствовала, как холод комнаты пробирается под платье. Тени от камина шевелились, словно шептались, и я вдруг вспомнила слова старухи: «Ты не первая и не последняя...» Не первая. Была ли Эверия частью этого? Или кто-то до неё? Я смотрела на конверт, на змею, выдавленную на воске, и чувствовала, как гнев смешивается с чем-то новым — решимостью. Если Эверия сбежала, я не сбегу. Я найду ответы. Не для неё, а для себя.
Я снова взяла конверт, поднесла его к свече, наклоняя так, чтобы свет падал на линии. Они становились чётче, и я начала различать буквы — старый шрифт, угловатый, как будто вырезанный ножом. Сердце забилось быстрее, но теперь не от гнева, а от предвкушения. Я не знала, что это за слова, но они были ключом. К чему-то большему, чем моя сестра, чем Вальтерион, чем этот проклятый дом.
Но затем гнев уступил место другой волне — тоскливой, мягкой, как тень, которая легла на моё сердце. Я погрустнела, и комната, казалось, стала ещё холоднее. Мы с Эверией были такими разными. Она — вся из света и улыбок, с лёгким смехом, который разносился по дому, даже когда отец хмурился. Я — с руками, вечно испачканными землёй, с вопросами, которые никто не хотел слышать. Она мечтала о платьях и балах, я — о лесах и свободе. Но несмотря на всё это, мы держались друг за друга. Когда отец запирался в своём кабинете, мы крали пироги из кухни и смеялись, прячась в саду. Мы никогда не бросали друг друга.
До того дня, когда она исчезла.
Я посмотрела на конверт, и его змея, казалось, смотрела в ответ, её изгибы повторяли метку на моём запястье. Почему ты ушла, Эверия? И всё. Ни объяснений, ни обещаний, только пустота, как в этом конверте. Но теперь, глядя на проступающие линии, я почувствовала, как во мне загорается что-то новое — не гнев, не решимость, а клятва, твёрдая, как камень. Во что бы то ни стало, я найду тебя, Эверия. Не для того, чтобы обвинять, не для того, чтобы вернуть её сюда, а чтобы понять. Чтобы знать, почему она оставила меня, и что скрывается за этой змеёй, за этим поместьем, за этим проклятием, которое, кажется, знало нас обеих.
Я отложила конверт на стол, чувствуя, как усталость тянет меня вниз, словно кто-то накинул на плечи тяжёлый плащ. Ноги сами понесли меня к кровати, и я плюхнулась на неё спиной, не заботясь о том, что платье смялось, а волосы рассыпались по подушке. Потолок надо мной был высоким, с трещинами, которые в полумраке казались похожими на реки, текущие в никуда. Я смотрела на них, и мысли, как тени, кружились в голове, не давая покоя.
Почему ты ушла, Эверия? Знала ли ты, что будет со мной? Я вспоминала её смех, её мягкие руки, которые заплетали мне косы, когда я была слишком мала, чтобы сделать это самой. Я вспоминала, как она шептала мне истории о звёздах, когда мы лежали на траве, глядя в небо. Ты была моим якорем. А теперь я здесь, в этом холодном доме, с ложью на губах и меткой, которая, кажется, ждёт, чтобы сжечь меня. Вальтерион и его прикосновения, Кассильвар и его запах, Дармон и его молчаливый взгляд — все они были частью этой паутины, но где в ней была Эверия? Знала ли она о змее? Или она сбежала, потому что боялась того же, что теперь пугает меня?
Я повернула голову, и мой взгляд упал на настенные часы, висевшие над камином. Их стрелки, чёрные и тонкие, застыли на двенадцати. Полночь. Время, когда, говорят, тени оживают, а тайны шепчут громче. Я смотрела на них, и в груди что-то сжалось — не страх, а предчувствие, как будто полночь была не просто часом, а границей, за которой всё могло измениться. Конверт лежал на столе, его змея молчала, но я чувствовала её взгляд, как будто она ждала, что я сделаю следующий шаг. Найду тебя, Эверия, — повторила я про себя, и клятва легла на сердце, как клинок, холодный и тяжёлый, но дающий странное утешение.
Я лежала так несколько минут, глядя в потолок, пока мысли кружились, как листья в осеннем ветре. Эверия, её смех, её побег, конверт, змея, Вальтерион, его пальцы на моей талии — всё смешалось в один бесконечный узел, который я не могла распутать. Моя рука невольно коснулась запястья, где метка змеи всё ещё была влажной от чернил, её линии казались тёплыми, почти живыми. Что ты скрываешь? — спросила я мысленно, не зная, обращаюсь ли я к метке, к конверту или к этому проклятому дому.
И тогда я услышала это. Тихий скрежет за дверью, резкий и холодный, как будто когти царапали по дереву. Мои мышцы напряглись, дыхание замерло. Я лежала неподвижно, прислушиваясь, надеясь, что это всего лишь ветер или старый дом, который снова играет со мной. Но скрежет повторился, медленный, почти осознанный, как будто кто-то — или что-то — пробовало дверь. На миг я застыла, сердце заколотилось так громко, что я боялась, что его услышат. Что это? Мысли заметались, но тело не двигалось, словно страх приковал меня к кровати.
Я попыталась подняться, медленно, стараясь не издать ни звука. Пружины кровати чуть скрипнули, но я задержала дыхание, молясь, чтобы это осталось незамеченным. Я поставила одну ногу на пол, затем другую, но половица подо мной предательски взвизгнула, и звук разнёсся по комнате, как выстрел. Скрежет за дверью тут же утих, и тишина, наступившая следом, была хуже любого звука. Она давила, словно воздух стал густым, как смола. Я замерла, стоя прислушиваясь, но ничего не происходило. Только тени от камина продолжали свой безмолвный танец.
А затем скрежет вернулся — громче, яростнее, как будто когти теперь не просто царапали, а рвали дерево. Моя кровь похолодела, и я, не думая, рванулась к столу, где горела свеча. Пламя дрогнуло, когда я схватила подсвечник, и, не раздумывая, задула его. Комната погрузилась в полумрак, только слабый свет от окна на стены. Я стояла, прижав руку к груди, пытаясь унять панику, которая захлёстывала меня, как волна. Что делать? Я обвела взглядом комнату, ища хоть что-то — оружие, выход, укрытие. Окно? Нет, слишком высоко, и решётки на нём казались слишком крепкими. Шкаф? Слишком тесно. Мой взгляд упал на кровать, и я, не давая себе времени передумать, бросилась к ней.
Я опустилась на пол, подтягивая платье, чтобы его края не торчали из-под кровати, и поползла под неё, прижимаясь к холодным половицам. Пыль осела на мои волосы, щекотала нос, но я не смела пошевелиться. Я подтянула колени к груди, стараясь стать как можно меньше, и одной рукой зажала нос и рот, чтобы дыхание не выдало меня. Сердце колотилось так сильно, что я боялась, оно разбудит весь дом. Тише, тише, — твердила я себе, но страх был сильнее, он сжимал горло, как невидимая рука.
И тогда я услышала грохот. Дверь содрогнулась, как от мощного удара, и с треском распахнулась, ударившись о стену. Я втянула воздух, но тут же зажала рот сильнее, подавляя рвущийся наружу звук. Свет от камина осветил пол, и я увидела их — лапы. Огромные, с длинными когтями, которые оставляли царапины на деревянном полу. Но их было только две, и двигались они странно, как будто существо стояло прямо, как человек. Мои глаза расширились, ужас сковал тело. Волк? Нет, не волк. Это было что-то другое, что-то, чего не должно существовать. Лапы медленно шагнули вперёд, когти цокали по полу, и я почувствовала запах — сырой, звериный, с примесью чего-то металлического, как кровь.
Я не дышала. Моя рука, прижатая к лицу, дрожала, и я боялась, что даже этот слабый звук выдаст меня. Лапы остановились у кровати, и я видела, как тени от них удлинялись, падая на половицы. Оно знает, что я здесь?Лапы сделали ещё шаг, и я услышала низкий, хриплый звук — не рычание, а что-то среднее между дыханием и шёпотом, от которого волосы на затылке встали дыбом.
Я закрыла глаза, молясь, чтобы оно не заметило меня, чтобы тени камина скрыли меня, чтобы половицы не выдали. Эверия, где ты? — мелькнула мысль, и клятва, которую я дала, вспыхнула в груди, как искра. Я найду тебя. Но сначала мне нужно выжить. Тишина, окружавшая меня, казалась спасением, ложной надеждой, что существо не знает, где я. Я прижалась к полу сильнее, пыль забивалась в нос, но я не смела вдохнуть глубже. Моя рука всё ещё зажимала рот, пальцы дрожали, и я чувствовала, как метка змеи на запястье пульсирует, словно живая, в такт моему бешено бьющемуся сердцу.
Но тишина была ложью. Внезапно я почувствовала движение — быстрое, слишком близкое. Прежде чем я успела понять, что происходит, огромная волчья голова появилась прямо перед моим лицом, её морда почти касалась моего носа. Глаза существа горели янтарем, как два раскалённых угля, и в них не было ничего человеческого — только голод, древний и безжалостный. Зубы, длинные и острые, сверкнули в свете камина, и из пасти вырвался низкий, утробный рык, от которого моё тело сжалось, как от удара. Запах крови и сырого меха ударил в нос, и я не выдержала — истошно закричала, мой голос разорвал тишину, как нож. Мир поплыл, тени камина закружились, и тьма сомкнулась надо мной, утягивая в пустоту.
Тьма была густой, как смола, но она не была пустой. Она шевелилась, дышала, словно живая, и я чувствовала себя так, будто падаю в бездонную пропасть, где время и пространство теряли смысл. А затем, из этой тьмы, проступил свет — тусклый, холодный, как лунный отблеск на воде. Я стояла на поляне, окружённой высокими деревьями, чьи ветви сплетались над головой, образуя свод, через который едва пробивались лунные лучи. Воздух был сырым, пах землёй и чем-то сладким, почти удушающим. Передо мной стояла она — девушка, так похожая на Эверию, что моё сердце сжалось от боли и надежды.
Она была в том самом платье — белом, с тонким кружевом, которое она оставила на столе в день, когда сбежала. Платье струилось по её фигуре, мягко колыхаясь, как будто под невидимым ветром, а в её руках был букет алых роз, их лепестки ярко выделялись в полумраке, словно капли крови. Но её лица я не могла разглядеть — оно было скрыто тенью, как будто свет луны отказывался касаться её черт. Она стояла неподвижно, слегка покачиваясь, и её губы шевелились, шепча что-то, чего я не могла разобрать. Словно заклинание, словно молитва, слова текли, как вода, ускользая от моего понимания.
— Эверия? — мой голос дрожал, но я шагнула вперёд, не в силах остановиться. Надежда, смешанная с болью, толкала меня ближе. — Это ты?
Она не ответила, только продолжала шептать, её голос был мягким, но с какой-то странной, пугающей нотой, как эхо, доносящееся издалека. Я сделала ещё шаг, и ещё, пока не оказалась так близко, что могла чувствовать слабый аромат роз, смешанный с чем-то резким, почти металлическим. Мои руки сами потянулись к ней, и я обняла её, прижимая к себе, как в те времена, когда мы были детьми, прячась от мира в нашем саду.
— Эверия, где ты? — слова вырывались вперемешку со слезами, которые я не замечала. — Что с тобой? Почему ты ушла? Я искала тебя, я клянусь, я...
Но она вдруг напряглась в моих объятиях, её тело стало холодным, как мрамор. Шёпот оборвался, и тишина, наступившая следом, была тяжёлой, как перед бурей. А затем она заговорила — нет, закричала, её голос нарастал, как волна, готовая поглотить меня.
— Ты... ты... ты забрала мою судьбу! — её слова резали, как ножи, каждое вонзалось в моё сердце. — Предательница! Почему ты меня не ищешь?! Или ты хочешь на моё место?!
Я отшатнулась, выпустив её, мои руки дрожали, а грудь сжимало от ужаса и вины. — Нет, Эверия, я не... — начала я, пытаясь оправдаться, но слова путались, терялись в её крике. — Я не хотела этого! Я здесь, чтобы найти тебя, я клянусь, я...
Я замолчала, потому что в этот момент луна, наконец, осветила её лицо. И я замерла. Это была Эверия — и не Эверия. Её лицо, такое знакомое, с мягкими чертами, которые я так любила, было обезображено. Кожа была серой, как пепел, глаза — пустыми, как у мёртвой, а губы, которые когда-то улыбались мне, растянулись в жуткой гримасе, обнажая зубы, покрытые чем-то тёмным, как засохшая кровь. Её платье, ещё мгновение назад белое и прекрасное, начало расползаться, превращаясь в лохмотья, покрытые землёй и грязью, словно она только что выбралась из могилы. Розы в её руках почернели, лепестки осыпались, как пепел, и запах крови стал невыносимым.
Моё сердце забилось быстрее, страх захлестнул меня, как ледяная вода. Мои руки дрожали, я отступила назад, но ноги подкашивались, и я едва не упала. — Эверия, нет... — прошептала я, но голос был слабым, почти неслышным. Она надвигалась на меня, её движения были рваными, неестественными, как у марионетки, чьи нити дёргает невидимая рука. Её мёртвые глаза смотрели прямо в мои, и я чувствовала, как страх сжимает моё горло, не давая дышать.
— Найди меняяя! — её крик разорвал воздух, неистовый, полный боли и ярости, как будто он вырывался из самой глубины её души. Он эхом отразился от деревьев, от неба, от земли, и я почувствовала, как он проникает в меня, разрывая всё внутри. Я хотела бежать, хотела кричать, но моё тело не слушалось, а её фигура, теперь уже больше похожая на кошмар, чем на мою сестру, надвигалась всё ближе, пока её холодные пальцы не коснулись моего лица.
Я резко открыла глаза. Свет резал, как лезвие, и я зажмурилась, чувствуя, как боль пульсирует в висках. Я лежала в своей кровати, укрытая тяжёлым одеялом, которое пахло лавандой и чем-то терпким, как старое дерево. Мои волосы, спутанные и влажные, липли ко лбу, а тонкая ткань ночной рубашки прилипала к коже, холодной от пота. Солнечные лучи били через окно, их яркость была почти невыносимой после тьмы моего сна. День? Я попыталась сесть, но голова закружилась, и я упала обратно на подушки, чувствуя, как что-то прохладное касается моего лба.
— Лежи спокойно, — голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но в нём не было угрозы, только странная, почти мягкая настойчивость и забота. Я повернула голову и увидела Дармона. Он сидел на краю кровати, его массивная фигура казалась неуместно большой в этой комнате. В его руках была влажная тряпка, которой он аккуратно промакивал мой лоб. Его янтарные глаза, обычно холодные и внимательные, теперь смотрели на меня с чем-то, что я не могла разобрать — то ли тревога, то ли что-то глубже.
Я попыталась заговорить, но горло пересохло, и вместо слов получился только хриплый кашель. Дармон молча протянул мне стакан воды, стоявший на тумбочке. Я взяла его дрожащими руками, пролив несколько капель на одеяло, и сделала глоток. Вода была холодной, с лёгким привкусом мяты, и она немного прояснила мысли. Но образ Эверии — её мёртвое лицо, её крик — всё ещё стоял перед глазами, как выжженный след.
— Что... что случилось? — мой голос был слабым, почти чужим. Я посмотрела на Дармона, ища ответ, но его лицо оставалось непроницаемым, хотя уголок его рта чуть дрогнул, как будто он боролся с желанием сказать больше, чем собирался.
— Ты кричала, — сказал он, его голос был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть, как будто он выбирал слова с осторожностью. — Я нашёл тебя на полу, без сознания. Дверь была открыта.
На полу? Я нахмурилась, пытаясь вспомнить. Волчья голова, жёлтые глаза, рык... Я вздрогнула, и одеяло соскользнуло с моих плеч. Я посмотрела на своё запястье — метка змеи была на месте, но чернила казались ярче, чем раньше, как будто их обновили, пока я была без сознания. Кто? Я подняла взгляд на Дармона, но он уже отвернулся, опуская тряпку в миску с водой на тумбочке.
— Что ты видел? — спросила я, и в моём голосе прозвучала резкость, которой я не ожидала. — Там было... оно. Существо. С лапами, как у волка, но...
Дармон замер, его пальцы сжали тряпку, и я заметила, как его плечи напряглись. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то — не удивление, а скорее подтверждение, как будто он знал больше, чем говорил.
— Здесь не было никакого существа, — сказал он, но его голос был слишком ровным, слишком спокойным, чтобы я поверила. — Ты была одна. Может, тебе приснилось.
Приснилось? Я посмотрела на пол, ожидая увидеть следы когтей, но половицы были чистыми, без единой царапины. Мой взгляд метнулся к столу — конверт всё ещё лежал там, его восковая печать с змеёй поблёскивала в солнечном свете. Но что-то было не так. Он был чуть сдвинут, как будто кто-то трогал его, пока я была без сознания. Дармон? Или кто-то другой?
— Ты перенёс меня в кровать? — спросила я, пытаясь поймать его взгляд. — И... переодел?
Его брови чуть приподнялись, и я уловила тень усмешки, но она исчезла так быстро, что я не была уверена, видела ли её. — Служанка помогла, — сказал он, отводя глаза. — Я только принёс тебя сюда. Ты была в плохом состоянии.
Я почувствовала, как щёки горят, но не от стыда, а от смятения. Он врёт? Или я схожу с ума? Образ Эверии из сна — её мёртвое лицо, её крик «Найди меня!» — всё ещё эхом звучал в голове, смешиваясь с воспоминанием о волчьей голове. Я посмотрела на Дармона, на его широкие плечи, на его руки. Он знает больше, чем говорит. Как и Вальтерион.
— Что ты скрываешь? — спросила я, и мой голос был тише, но в нём звенела та же решимость, что горела во мне, когда я дала клятву найти Эверию. — Это не сон. Я видела его. И я знаю, что ты что-то знаешь.
Дармон не ответил сразу. Он встал, отложив тряпку, и подошёл к окну, его силуэт чётко выделялся на фоне яркого света. — Иногда лучше не искать ответы, Эверия, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, как будто он нёс бремя, о котором я ничего не знала. Он повернулся ко мне, и его янтарные глаза встретились с моими голубыми, и в этот момент я почувствовала, что он видит меня — не ложь, а меня. — Но если ты решишь копать глубже, будь готова к тому, что найдёшь.
Я открыла рот, чтобы ответить, но он уже повернулся к двери, его шаги были тяжёлыми, но бесшумными, как будто он привык двигаться так, чтобы не привлекать внимания. Что-то внутри меня дрогнуло — не страх, не гнев, а внезапное желание остановить его, сказать хоть что-то, чтобы эта холодная дистанция между нами не стала ещё больше. Я не понимала, почему это было важно, но слова вырвались сами собой, прежде чем я успела их остановить.
— Дармон! — мой голос прозвучал резче, чем я ожидала, и он замер, его рука уже лежала на дверной ручке. Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимает от волнения. — Спасибо... тебе.
Он обернулся, и на миг его лицо изменилось. Его янтарные глаза, обычно такие холодные, смягчились, и я уловила тень улыбки — лёгкой, почти неуловимой, в уголке его рта. Она была такой мимолётной, что я едва успела её заметить, но она была там, как проблеск света в тёмной комнате. А затем она исчезла, его лицо снова стало непроницаемым, как маска. Он слегка кивнул, будто принимая мои слова, но в его взгляде было что-то ещё — не просто благодарность за благодарность, а что-то глубже, что я не могла понять.
— Твои родители приглашены на званный ужин завтра, — сказал он, его голос был ровным, но с лёгкой хрипотцой, как будто он говорил не только со мной, но и с самим собой. — Будь готова. — И с этими словами он вышел, тихо закрыв за собой дверь, оставив меня в тишине, нарушаемой только слабым потрескиванием камина.
Родители? Это слово ударило, как молния. Мои родители — отец с его вечно хмурым взглядом и мать, чьи руки всегда пахли травами, — здесь? В этом поместье? Завтра? Мои мысли закружились, смешиваясь с эхом сна об Эверии и её крика, с образом волчьей головы, с конвертом, лежащим на столе. Почему они будут здесь? И почему Дармон сказал это так, будто это предупреждение? Я откинула одеяло, чувствуя, как слабость всё ещё тянет тело вниз, но решимость, вспыхнувшая во мне, была сильнее. Я встала, мои босые ноги коснулись холодного пола, и я подошла к столу, где лежал конверт.
Взяв его, я поднесла конверт к свету, пытаясь разглядеть проступающие линии, которые я видела ночью. Они были там, но всё ещё нечёткие, как будто дразнили меня, обещая ответы, но не давая их. Я положила конверт обратно, мои пальцы дрожали, но не от страха, а от предчувствия, что всё — волк, Эверия, метка, родители — связано в одну паутину, и я стою в её центре.
Я посмотрела на своё запястье. Метка змеи была яркой, почти сияющей, как будто чернила впитались в кожу глубже, чем обычно. Я провела по ней пальцем, и она показалась тёплой, почти живой, как в ту ночь, когда я пряталась под кроватью. Что ты такое? — спросила я мысленно, но ответа не было. Только тишина комнаты и слабый запах лаванды от одеяла, смешанный с чем-то металлическим, как эхо того звериного запаха, который я чувствовала ночью.
Я подошла к окну, отодвинув тяжёлую штору полностью. Солнце стояло высоко, заливая сад золотым светом. Розы, которые ночью казались такими зловещими, теперь выглядели обычными, их лепестки покачивались на ветру, как будто ничего не произошло. Но я знала, что это ложь. Где-то там, за этими стенами, за этим садом, была Эверия — или то, что от неё осталось. Её крик из сна — «Найди меня!» — всё ещё звучал в ушах, как приказ, как проклятье. И теперь родители... Что они знают? И почему они будут здесь завтра?
Я повернулась к шкафу, стоявшему у стены, его тёмное дерево блестело в солнечном свете. Званный ужин. Родители. Я должна выглядеть как Эверия — идеальная, утончённая, та, кем я никогда не была. Мои пальцы коснулись медной ручки шкафа, холодной и гладкой, и я потянула дверцу на себя. Внутри висело несколько платьев, каждое из них — словно из другого мира, мира балов и масок, мира, для которого предназначалась моя сестра. Их ткани переливались в свете, от глубокого бархата до тонкого шёлка, и я почувствовала, как сердце сжалось от воспоминания об Эверии, стоящей перед зеркалом в нашем доме, примеряющей такие же платья с лёгкой улыбкой.
Я провела рукой по тканям, их текстура скользила под пальцами — мягкая, но с какой-то тяжестью. Одно платье привлекло моё внимание — глубокого изумрудного цвета, с длинными рукавами из тонкого кружева, которое напоминало паутину, сотканную из теней. Лиф был вышит серебряными нитями, образующими тонкие узоры, похожие на змей, вьющихся по ткани. Юбка струилась, тяжёлая, но изящная, с лёгким шлейфом, который казался созданным для того, чтобы скользить по мраморным полам бального зала. Это платье было не просто красивым — оно было опасным, как будто создано для того, чтобы скрывать и раскрывать одновременно. Оно было бы идеальным для Эверии — её грации, её уверенной улыбки. Но для меня? Я не была уверена.
Я сняла платье с вешалки, чувствуя, как его вес ложится на мои руки. Ткань была прохладной, но мягкой, как будто шептала о чём-то давно забытом. Я прижала его к себе, представляя, как оно будет выглядеть, как оно скроет мою неуверенность, мою ложь. Эверия носила бы его с лёгкостью, — подумала я, и эта мысль кольнула, как игла. Но я не Эверия. Я Элара, и мне придётся сыграть её роль, чтобы выжить, чтобы найти её. Я положила платье на кровать, его изумрудный цвет контрастировал с белым одеялом, как лесная тень на снегу.
Я вернулась к шкафу, ища что-то ещё, что могло бы дополнить образ. На одной из полок лежала пара чёрных перчаток, длинных, до локтя, из тонкой кожи, с едва заметной вышивкой в виде змеи, обвивающей запястье. Они были словно созданы для платья. Я взяла их, чувствуя, как кожа холодит пальцы, и положила рядом с платьем. Там же, в углу шкафа, я заметила маленький серебряный кулон на тонкой цепочке — змея, свернувшаяся в кольцо, с крошечным изумрудом вместо глаза. Слишком много змей, — подумала я, но всё же взяла кулон. Он казался частью этой игры, частью маски, которую я должна носить.
Я вернулась к кровати, где лежало платье, и провела рукой по его кружеву. Завтра. Родители будут там, и я должна быть готова — не только внешне, но и внутри. Я должна быть Эверией, но при этом остаться собой, чтобы не утонуть в этой лжи. Я подняла платье, чувствуя, как его ткань скользит по коже, и направилась к зеркалу в углу комнаты. Оно было высоким, в тяжёлой бронзовой раме, с узорами, которые напоминали ветви, переплетённые с шипами.
Я медленно надела платье, чувствуя, как его ткань обнимает тело, тяжёлая, но удивительно мягкая. Лиф плотно прилегал к груди, подчёркивая её изгибы, а кружевные рукава скользили по рукам, словно тени. Юбка струилась вниз, её шлейф ложился на пол, как тёмная река. Я надела перчатки, их кожа плотно обхватила руки, скрывая метку змеи. Кулон я повесила на шею, и его холодный металл коснулся кожи, заставив меня вздрогнуть. Я расправила волосы, позволяя им свободно падать на спину, и снова повернулась к зеркалу.
Моё отражение было... другим. Не Элара, не Эверия, а кто-то между ними. Платье делало меня выше, изящнее, но в то же время оно казалось бронёй, скрывающей мою уязвимость. Серебряные узоры на лифе переливались в свете, напоминая о змеях, которые, кажется, преследовали меня повсюду. Кулон лежал у ключицы, его изумрудный глаз сверкал, как будто смотрел прямо в меня. Я повернула руку, и перчатки чуть скрипнули, их вышивка повторяла изгибы метки под ними. Я выгляжу как она, — подумала я, вспоминая Эверию в её платьях, её уверенную осанку, её улыбку. Но мои глаза, голубые и резкие, выдавали меня. Они были полны вопросов, решимости, вины — всего того, что Эверия никогда не показывала.
Я коснулась зеркала, мои пальцы в перчатке оставили лёгкий след на его поверхности.Найду тебя, Эверия, — прошептала я, и мой голос был едва слышен, но в нём звенела клятва, которую я дала. Завтра я увижу родителей, и, может быть, они дадут мне ответы — о ней, о змее, о том, почему этот дом кажется живым, а его тени шепчут тайны.
Я выпрямилась, расправив плечи, и посмотрела в свои глаза в зеркале. Они были усталыми, но в них горел огонь — не страх, а вызов. Я не сдамся.