Глава вторая
Утро в нашем доме всегда начинается одинаково. Мама с рассветом уже хлопочет на кухне — слышно, как звенит посуда и как она напевает себе под нос старые деревенские песни. Папа, как всегда, ушёл в огород — я знаю, что вернётся весь в земле, с горсткой свежей зелени или с новой историей про соседского петуха, который слишком горластый для всего Иствиля. Брат мой тоже не задержался дома: ещё до того, как я открыла глаза, он ушёл за молоком и хлебом, ведь без этого наш завтрак, по мнению мамы, не завтрак вовсе.
Я встаю медленно, словно стараюсь украсть у сна ещё пару мгновений. Ткань платья, подаренного мне когда-то родителями на день рождения, до сих пор кажется почти новой. Мама тогда сказала: «Пусть у тебя будет наряд, достойный будущей жены». Но всё же платье мне дорого. Оно лёгкое, небесно-серое, и каждый раз, когда я его надеваю, я чувствую, будто в этот день может случиться что-то особенное.
Мы собираемся за столом. Мама расставляет глиняные кружки с молоком, папа ворчит про урожай, а я пытаюсь улыбаться. Но сто́ит начаться разговору, как мама уже заводит знакомую тему:
— Сегодня на площади будет собрание, приезжают меценаты. Такое не каждый день случается, Адета. Ты должна быть там, в светлом платье, с улыбкой. Люди должны видеть тебя красивой, достойной. Может, кто-то заметит тебя.
Я киваю, не спорю. «Конечно, мама, я пойду», — отвечаю ровным голосом, хотя внутри у меня пусто. Для них это важно, для меня — не очень.
- Дочка, пойми, мы не вечные. Всё, что мы делаем — ради того, чтобы у тебя впереди была прочная опора и светлая дорога. Не сердись на нас, родная. - Папа говорил так искренне, что в его словах чувствовалась забота. Я всегда ценила это умение — поддержать и дать мне силы, когда я сама не находила их.
— Ты должна понимать, — продолжает мама, не замечая моей отстранённости, — твои занятия с камнями и чертежами — всё это... ну, детские забавы. Счастье девушки в семье. Настоящее будущее — это когда найдётся достойный мужчина.
— Мириам, хватит. Дочь сама разберётся, что ей делать, — голос отца прозвучал холодно и отстранённо. В его тоне чувствовалась усталость от навязчивых идей жены.
Пусть думают так. Пусть обесценивают то, что для меня — дыхание. Я знаю: однажды я докажу им, что не зря храню свои мечты. Но сегодня я просто надену платье и пойду на площадь, как будто мне всё равно.
Я шла рядом с родителями по узкой улице, ведущей к городской площади. Мать поправляла мне платок на голове — не столько из заботы, сколько чтобы никто не подумал, будто дочь крестьянина пришла непричесанной. Отец шагал впереди, в руках он держал маленькую корзину с овощами — так, на всякий случай, чтобы было чем обменяться, если разговор с другими крестьянами затянется.
Я ощущала, как земля под ногами влажная от утреннего тумана. Камни мостовой скользкие, серые дома давили сверху. От крыш свисали потемневшие балки, кое-где трепетали оборванные флаги. Город казался усталым, будто сам ждал чего-то, что должно было его встряхнуть.
— Говорят, что знать сегодня объявит решение, — сказал отец, обернувшись к матери. — Люди жаловались на новые налоги. Может, снизят... хотя... — он криво усмехнулся. — Они редко слушают таких, как мы.
— Снизят? — мать фыркнула. — Им наши слёзы только на смех.
Я слушала их вполуха. Моё внимание было приковано к площади, что уже открывалась впереди. Там собирался народ — женщины с детьми, мужчины в поношенных кафтанах, старики с тростями. Воздух был густой, наполненный запахами хлеба, рыбы и мокрого сена. Все перешёптывались, переговаривались, ждали появления кого-то важного.
Я не умела правильно реагировать на мужское внимание. Как улыбнуться? Что сказать, если кто-то задержит на мне взгляд? Я никогда не знала. Рядом со мной всегда был только мой друг-сосед — с ним я могла быть собой. Но здесь всё иначе.
— Эй, Адета! — раздался знакомый насмешливый голос.
Брат тут же бросился к шумной компании друзей, и я не успела отвернуться, как оказалась рядом с ними.
— Ну что, сестрёнка, — ухмыльнулся первый, — всё такая же тихая мышка? Не бойся, никто тебя тут не съест. Разве что, если попросишь.
Смех прорезал воздух. Второй добавил, наклоняясь поближе:
— Хотя с такими глазами... Ты глянь, парни, как она краснеет! Её хоть тронь — и упадёт.
— А руки у неё небось нежные, да? — третий намеренно протянул руку, будто хотел дотронуться до меня. — Только жаль, никому их не показывает.
— Может, она приберегла для кого-то из нас, — хмыкнул первый, и вся компания снова захохотала.
Я почувствовала, как щеки заливает жар от злости. Сердце билось, как загнанная птица. Я краем глаза посмотрела на брата, надеялась что он заступиться за меня. Но он неловко смеялся, явно не желая с друзьями, как я и думала.
— Хватит, — сорвалось с моих губ. Голос предательски дрожал, но, похоже, никто этого даже не заметил. Я знала: если они не умеют уважать девушку, придётся напомнить им об этом.
— Чего? — один из парней шагнул ближе, нагло улыбаясь. — Мы же просто шутим, красавица. Ну улыбнись хоть раз в жизни, а? Может, тогда кто-то и женой тебя назовёт.
Эти слова оборвали мое терпение. «Я старалась быть спокойной!»
— Нет! — прозвучало твёрдо, неожиданно громко. Несколько прохожих обернулись.
Я пошла прямо к тому, кто позволил себе больше всех. — Вы можете смеяться друг над другом, как вам угодно. Но со мной так — нельзя. Никогда.
Голос был резкий, отчётливый, как звон клинка.
— Я не ваша игрушка и не предмет для насмешек. Если вам скучно, ищите себе другое развлечение.
Я развернулась и пошла прочь, оставив их в неловкой тишине. Даже брат выглядел ошарашенным. «Такой хороший син говорят родители, а как защитник?»
Как бы я ни пыталась показать безразличие, руки всё равно дрожали, а внутри меня всё кипело. Эти ухмылки, подколы, развязные слова — они будто издевались, проверяли, сколько я стерплю. Да кто они такие, чтобы вот так на меня смотреть, хватать меня словами, как добычу? Им, наверное, кажется, что стоит подойти вплотную, и я растаю от их внимания? Чушь! Настоящий мужчина никогда не станет вести себя так дешёво и нагло.
Да, во мне теплилось чувство — приятно, что меня заметили, что я могу вызывать интерес. Но не такой ценой. Для меня важнее уважение, чем насмешки; поступки, а не пустые слова. Я жаждала силы и благородства, а не этой дешёвой игры в показное внимание. Такие, как они, не способны удержать мой взгляд — ведь истинная ценность мужчины проявляется не в криках и браваде, а в достоинстве, которое он несёт в себе. И больше всего меня обжигало то, что брат стоял рядом и молчал. Молчал! Его равнодушие было больнее, чем их слова.
Я не такая, как они думают. Я нежная, да, но во мне есть стержень. Я не позволю обращаться с собой, как с игрушкой. И если для этого нужно вспыхнуть и показать когти — я это сделаю. Пусть хоть раз поймут, что перед ними не девчонка для забав, а человек, который умеет отвечать.
Пока я стояла и пыталась успокоиться, на площади поднялся шум. Люди зашевелились, загудели — видимо, скоро должно было начаться выступление. Но тут я услышала за спиной тяжёлый гул колёсницы, которая приближалась в мою сторону.
Я прищурилась от яркого солнца и заметила мужчину впереди. Его было невозможно не увидеть. Высокий, в чёрном плаще, тяжёлом и дорогом, который выделялся среди простых одежд толпы. Тёмный наряд сидел на нём идеально, подчёркивая его широкие плечи и силу. Взрослое лицо с чёткими, даже грубыми чертами казалось высеченным из камня — красивым и пугающим одновременно.
Мелькнула мысль: меценат? богатый торговец? Он выглядел слишком дорого и величественно, чтобы быть простым горожанином. И слишком чуждо, чтобы быть «своим».
Его взгляд... он словно пронзил меня насквозь. Холодный, отстранённый, такой, что по коже пробежал неприятный холодок, будто меня вдруг окатили ледяной водой.
Я заставила себя поднять голову выше и встретить этот взгляд — серьёзный, прямой. Хотела показать, что я тоже не склонна отводить глаза. Но чем дольше я смотрела, тем больше ощущала странное напряжение, словно между нами протянулась тонкая нить, невидимая для всех вокруг.
Он не отвёл глаз сразу. Секунды тянулись слишком долго. Я почувствовала лёгкую растерянность: зачем? Почему он так смотрит? В его лице не было ни улыбки, ни тени интереса — только эта холодная, проницательная сосредоточенность, будто он изучал меня.
И всё же... что-то в нём зацепило. Эта пугающая красота, эта сила. Какая-то непонятная загадка, скрытая глубоко внутри. Я не знала, что именно, но чувствовала: этот мужчина другой.
Первое впечатление? Он странный. Слишком отчуждённый, слишком суровый. И всё же оторвать взгляд от него я смогла только тогда, когда колёсница проехала мимо и шум площади снова накрыл меня с головой.
Я уже почти успокоилась, когда вернулась к маме. Она держала меня за руку, нетерпеливо переглядывалась с отцом и вдруг заговорила оживлённо:
— Вот, наконец-то! Они прибыли. Наши торговцы... и сам господин Тигран, — её голос звучал с особым уважением. — Известный меценат. Ты наверняка слышала о нём, Адет. Он поддерживает художников, поэтов, музыкантов, вкладывает в театры, а ещё имеет торговые соглашения с лучшими лавками города. Настоящая гордость нашего королевства.
Я резко обернулась. Значит, вот кто он? Богатей, покровитель искусств, человек, о котором все говорят шёпотом. Мама смотрела на него с восхищением и я могла ее понять. Его глаза... в них было что-то завораживающее, сильное и непреклонное. В его облике было что-то дикое и неприручённое, что пугало и влекло одновременно. Лицо резкое, словно высеченное из камня, чёткие линии щёк и губ — всё в нём говорило о силе, о незыблемости, которой невозможно противостоять.
Но больше всего — его глаза. Тёмные, глубокие, будто не глаза, а врата в бездну. Я ловила в них что-то большее, чем просто взгляд мужчины — там был зов, обещание и угроза. Взглянув на него, можно было понять, что он получает всё что хочет, умея приручить кого угодно.
Его присутствие давило, но вместе с этим наполняло меня странным ощущением... словно камни, что я держала в ладонях с детства, шептали мне о нём задолго до этой встречи. Как будто я знала его прежде, хотя это невозможно.
Господин Тигран в это время уже поднялся по ступеням неторопливо, будто весь мир должен был ждать только его. Его шаги были размеренными, властными, и казалось, что даже шум толпы стих, когда он появился.
Он остановился на возвышении и оглядел собравшихся. Его высокий силуэт в чёрном плаще резко выделялся на фоне яркого солнца и пёстрой толпы. Голос прозвучал низко, твёрдо, но удивительно ясно, так что его слышали все:
— Жители города. Я рад снова видеть вас здесь, на площади, где всегда кипит жизнь. Сегодня мы собрались, чтобы поддержать не только торговлю, но и искусство, что делает наш мир богаче. Я горжусь тем, что могу быть частью этого.
Толпа загудела одобрительно. Люди переглядывались, улыбались, кто-то даже зааплодировал.
Из толпы выкрикнули:
— Господин Тигран, а что будет с новыми лавками? Говорят, цены вырастут!
Тигран чуть склонил голову, но его взгляд остался всё таким же сосредоточенным и твёрдым.
— Цены будут справедливыми, — ответил он спокойно, но так, что не оставалось сомнений — так и будет. — Торговля должна служить людям, а не грабить их. Я отвечаю за то, чтобы баланс был сохранён.
В толпе снова загудели, но уже с облегчением. Кто-то крикнул «Да здравствует господин Тигран!», и крики подхватили десятки голосов.
Я смотрела на него, и меня снова пробрал холод. В его словах было что-то убедительное, в его тоне — настоящая власть. Все верили ему безоговорочно. Я же не могла отделаться от мысли: слишком он идеален для людей. Слишком правильный. И в этом — что-то неестественное. Возможно мне удастся узнать его получше.